Помоги проекту - поделись книгой:
Слова «братья Иисуса» в действительности следует толковать в рамках восточных традиций, как это сделал святой Иероним. Точно так же, как в современной Африке, у древних семитов под словом «братья» могли подразумеваться и родственники, члены одной большой семьи, похожей на римскую familia. В Библии еврейское и арамейское слово ‘ah (или hâ) означает брата единокровного, брата сводного{121}, племянника{122} и двоюродного брата{123}. В книге Товита, первая версия которой составлена на арамейском, а также в кумранских рукописях понятия «брат» и «сестра» охватывают не только братьев и сестер по крови, но и ближайших родственников. В арамейском языке ha обозначает и родного, и двоюродного брата, и на греческий язык это слово переводили или как adelphos, или как anepsios{124}, не делая различия между этими двумя словами. Вероятно, разницы между ними нет и в Евангелиях, написанных по-гречески, но сильно пропитанных арамейской культурой и сохранивших особенности словоупотребления древних семитов. Как хорошо осознает Павел, «брат» означает просто родственника.
Перед смертью на кресте Иисус говорит своей матери о своем любимом ученике Иоанне: «Се, сын Твой», затем говорит Иоанну: «Се, Матерь твоя». По мнению отца Грело, у нас нет повода сомневаться, что эти слова действительно были произнесены, поскольку их сообщает в своем Евангелии Иоанн, непосредственный свидетель Распятия. Если бы у Марии были другие дети, в контексте иудейской культуры эти слова были бы непонятны. В этом случае на детей Марии легла бы обязанность заботиться о матери, а ей было бы запрещено покидать дом своей семьи и переселяться в другое место.
Не нужно забывать, что в синоптических Евангелиях сказано о «Марии, матери Иакова и Иосифа». Эту женщину нигде не называют матерью Иисуса. Более того, об этих «братьях» Иисуса нигде не говорится как о сыновьях Марии, матери Иисуса. Даже когда Мария находится вместе с «братьями Иисуса», ее всегда называют матерью одного только Иисуса{125}. В то же время евангелист Иоанн упоминает о другой Марии, которую называет Клеоповой, то есть женой Клеопы. Именно эта Мария — мать Иакова и Иосифа{126}. Заметим, что Иаков, которого иногда называли «братом Иисуса» или «братом Господним», сам о себе так никогда не говорит. В своем послании он назвал себя «Иаков, слуга Божий и Господа Иисуса Христа».
Приводимый в качестве аргумента отрывок из Евангелия от Луки о том, что Мария родила своего первенца, на который часто указывают протестанты, — несомненно, самый слабый из доводов. У евреев «первенец» (юридический термин, в переводе с иврита означает «тот, кто открывает чрево») не обязательно первый из нескольких детей, после которого появились на свет и другие. Это ребенок, до которого не было других детей, и он проходит особое посвящение Богу, согласно предписанию из Чисел: «…первенец из людей должен быть выкуплен, и первородное из скота нечистого должно быть выкуплено; а выкуп за них: начиная от одного месяца»{127}. В той же книге сказано: «Исчисли всех первенцев мужеского пола из сынов Израилевых, от одного месяца и выше, и пересчитай их поименно…» Очевидно, что у месячного первенца не может быть других братьев{128}. Кроме того, в некрополе Леонтополя (Телл-эль-Яхудия) в Египте было обнаружено захоронение иудейской женщины по имени Арсиноя, которая умерла при родах в 5 г. до н. э. На ее могиле была эпитафия на греческом языке: «Судьба лишила меня жизни в родовых муках при рождении первенца»{129}.
Родословное древо рода Давидова
Иудеи с большим вниманием относились к своим родословным и хранили документы, подтверждавшие их родственные связи. Так поступали и знатные семейства Иерусалима. Но самое удивительное, что скромные крестьяне из рода Назореев вели себя так же. Приведем отрывок из Юлия Африкана, который цитирует в своей «Церковной истории» Евсевий.
«Только немногие, хранившие память о своем роде, сберегли свои частные родословные, или запомнив имена предков, или имея их списки. Они гордились тем, что сохранили память о своем благородстве. В их числе были и вышеупомянутые деспосины — их называют так по причине их родства с семьей Спасителя. Уроженцы иудейских селений — Назарета и Кохабы, они разбрелись по остальному краю»{130}.
Матфей и Лука пользовались надежными источниками — свидетельствами Иакова, его брата Симеона и иудеохристиан. Конечно, те льстивые генеалогии, которые эти евангелисты приводят, в большей или меньшей степени вымысел. Они даже не совпадают одна с другой. У Матфея отцом Иосифа назван Иаков, у Луки — Илия. Родоначальником в обеих родословных, естественно, выступает Давид, сын Иессея. Но генеалогия Матфея выглядит более «царской» и «мессианской». По ней Иисус происходит от рожденного вдовой Урии Соломона и от его сына Ровоама. В числе предков Иисуса цари Иудеи вплоть до Иехонии. Однако по родословной, которую приводит Лука, Иисус — потомок другого сына Давида, Нафана, и его сына Маттафы. Матфей доводит свое родословие до Авраама. Для него четырнадцать поколений отделяют Авраама от Давида, четырнадцать сменяют друг друга между Давидом и Вавилонским пленением и спустя еще четырнадцать рождается Христос. Какая великолепная симметрия! Более амбициозная генеалогия Луки восходит к Адаму, сыну Божьему, подчеркивая тем самым, что Иисус, тоже Сын Божий, — Спаситель всего человечества. Оба евангелиста говорят о непорочном рождении Иисуса довольно осторожно. У Матфея: «Иаков родил Иосифа, мужа Марии, от Которой родился Иисус, называемый Христос». У Луки: «Иисус был, как думали, Сын Иосифов». Поэтому нельзя исключать, что Лука приводит родословие не Иосифа, а Марии. На этой точке зрения в начале XVI в. настаивал доминиканец Анний из Витербо. В соответствии с традициями патриархального общества имя Иосифа могло заменить имя его жены Марии.
В 62 г. Иаков, «брат Господень», был казнен через побивание камнями. После этого родственники Иисуса, в то время еще многочисленные, собрались, чтобы назначить Иакову преемника. Им стал Симеон, сын Клеопы и двоюродный брат Иисуса[21].
Таким образом, христианство стало чем-то вроде родовой религии. Похожая ситуация сложится позднее в одном из направлений ислама, шиизме, которое сформируется вокруг потомков Али и Фатимы (зятя и дочери Мухаммеда). Потом христианами назвали себя и иудеохристиане, и ессеи, и назореи. От этого общего движения христиан отколется ветвь, продолжающая именовать себя назореями{131}. Иудеи, не принимая в расчет различий, всех христиан называли «ноцрим» (а арабы — «нассара»). Самого Павла, апостола народов, передадут в руки римского прокуратора как «главу секты назореев», которым Павел, разумеется, не был.
По правде говоря, эти потомки Иессея ставили в затруднительное положение немало людей. После захвата Иерусалима в 70 г. Веспасиан приказал их разыскать. Для чего был отдан этот приказ? Чтобы уничтожить угрозу, которую, по его мнению, этот царский род представлял для императорской власти? Какими бы ни были побуждения Веспасиана, его сын Домициан определенно желал уничтожить назореев. Двух внуков Иуды, брата Иисуса, выдали и привели к тирану. Тот принялся расспрашивать их о материальном положении. Эти бедняги, жившие, вероятно, в окрестностях Назарета, были простыми земледельцами. Они признались, что каждый из них владеет лишь сорока пятью сотнями денариев, основная часть которых вложена в участок земли площадью 39 плетров, «с которой они вносят подати и живут, обрабатывая ее своими руками». Они показали свои мозолистые руки, свидетельство их непрестанного труда. Император счел их глупцами и с презрением отпустил на свободу{132}.
Крещение Иисуса
Итак, Иисус приходит на берега Иордана. Если верить Евангелию от Матфея, Иоанн Креститель пытается отговорить Иисуса от крещения. Он восклицает: «Мне надобно креститься от Тебя, и Ты ли приходишь ко мне?» На это Иисус отвечает: «Оставь теперь, ибо так надлежит нам исполнить всякую правду»{133}. Некоторые толкователи считают этот рассказ литературной вставкой. Быть может, он призван смягчить то смущение, которое позже мог вызвать в Церкви этот странный обмен ролями: разве мог безгрешный Иисус вести себя так же, как иудеи, сходившиеся к Иоанну? Такое истолкование возможно, но в нем нет никакой необходимости. Объяснение Матфея вполне правдоподобно. Крещение символизирует исполнение. Оно — единение Иисуса с кающимся Израилем, который живет в ожидании возрождения, предсказанного пророками. Иисус глубоко верит, что совершаемое Иоанном крещение водой — обряд, учрежденный Богом (так он будет утверждать в споре с иерусалимскими священниками). Крещение — это часть медленного обучения, которым руководит Иегова. Поэтому нет ничего удивительного в том, что Иисус почувствовал необходимость подчиниться этому обряду, дабы «исполнить всякую правду».
Не будем при этом доверяться ложному ощущению. Хотя Иоанново крещение можно рассматривать как таинство{134}, грехи оно не смывает. Сын Захарии вовсе не считает себя вправе совершать такой акт прощения. Его обряд, как говорит Марк, был «крещением обращения [или покаяния] ради прощения [в будущем] грехов». Иными словами, это твердое обещание, что очищение от грехов случится позднее, это пропуск в новую жизнь, где ожидают прихода того, кто будет крестить Святым Духом. В Деяниях апостолов Павел говорит лишь о «крещении покаяния»{135}. Сходным образом пишет об этом Иосиф Флавий: «Они будут прибегать к этому средству не для искупления различных грехов, но для освящения своего тела, тем более что души их заранее уже успеют очиститься»{136}.
Однако на самом деле произошло что-то, что трудно описать. Было ли это чудо? Видение? Мистическое или экстатическое событие? «Отверзлись небеса», — пишет Матфей. «Небеса разверзлись», — так говорит Марк. Это классические библейские образы. Они напоминают, к примеру, эпизод призвания пророка Иезекииля: «Когда я находился среди переселенцев при реке Ховаре, отверзлись небеса, и я видел видения Божии… и была там рука Господня». Дух Святой является в облике голубя и сходит на Иисуса (так у Матфея, Луки и Марка). Затем глас раздается с Небес: «Ты Сын Мой возлюбленный» (по Евангелию от Марка). У Матфея: «Сей есть Сын Мой возлюбленный, в Котором Мое благоволение»{137}. Так было дано Откровение, Эпифания — Богоявление. По Евангелиям от Матфея и Марка этот голос обращается к одному Иисусу, тогда как у Луки похоже, что он слышен всем.
Некоторые тексты говорят о странном свете или огне, который пронесся вдоль Иордана. Так, в Верчелльском (IV в.) и Сен-Жерменском (VTI в.) кодексах к общеизвестному тексту Евангелия от Матфея добавлена следующая фраза: «Когда Он принял крещение, ярчайшее сияние поднялось над водой, вызвав страх у всех собравшихся». Об этом явлении упоминает и Евангелие эбонитов: «И тотчас великий свет осветил все вокруг». О нем же говорит Иустин Мученик в «Диалоге с Трифоном»: «И когда Иисус пришел к реке Иордан, где Иоанн крестил, и сошел в воду, то огонь возгорелся в Иордане; а когда Он вышел из воды, то Дух Святой, как голубь, слетел на Него, — как написали апостолы этого самого Христа нашего»{138}.
Автор 4-го Евангелия не видел самого крещения (о котором и не рассказывает{139}). Но он был на берегу Иордана «на другой день». Это изящный ход, позволяющий ему упростить и сделать более обобщенным рассказ о ходе событий. Иоанн, опираясь на собственные воспоминания юности, рассказывает, что на следующий после крещения день Иисус вновь пришел к Иоанну Крестителю. Тогда аскет указал на него своим ученикам: «Вот Агнец Божий, Который берет на Себя грех мира. Сей есть, о Котором я сказал: за мною идет Муж, Который стал впереди меня, потому что Он был прежде меня. Я не знал Его; но для того пришел крестить в воде, чтобы Он явлен был Израилю»{140}.
«Агнец Божий». Этот образ, вероятно, не отсылает в данном случае к пасхальной жертве, то есть к крестной смерти Иисуса, который должен принести себя в жертву во искупление грехов, подобно невинному агнцу. Речь идет об агнце победоносном, о торжествующем Мессии из апокалиптической литературы. Иоанну Крестителю, который был родом из священников, этот образ был хорошо знаком по Книге Еноха и Заветам двенадцати патриархов. В Апокалипсисе Баруха говорится, что этот агнец явится восстановить справедливость, покарать дурных людей и уничтожить в конце времен господство зла и греха. После этого все люди станут святыми: такое райское видение рисует еврейская традиция.
Некоторые толкователи Священного Писания пытались разрешить противоречие между фразой из Евангелия от Иоанна (где Иоанн Креститель говорит об Иисусе: «Я не знал Его») и свидетельством Луки о родстве Крестителя и Иисуса. Лука упоминает об этом в трогательном эпизоде «посещения» из рассказа о Благовещении (беременная Христом Мария приходит в гости к своей родственнице Елизавете, которая тоже беременна). Если признать Иисуса и Иоанна родственниками, можно ли представить, что они не были прежде знакомы? Однако значение цитаты из Иоанна, скорее всего, иное. По сути, Креститель хочет сказать: «Я знал Иисуса лишь поверхностно; я не подозревал о его величии; я не догадывался, что тот, Кто грядет, — и есть он».
Иоанн Креститель добавляет к своему свидетельству: «Я видел Духа, сходящего с неба, как голубя, и пребывающего на Нем». Это нисколько не удивляет Иоанна, ведь если верить его собственным словам, он заранее был предупрежден через Божественное откровение: «На Кого увидишь Духа сходящего и пребывающего на Нем, Тот есть крестящий Духом Святым». Потому Иоанн заключает: «Сей есть Сын Божий»{141}. Это выражение можно понять в том смысле, в котором оно широко применяется в Ветхом Завете{142}. Например, в древних Израильском и Иудейском царствах царей считали «Сынами Божьими»{143}. Но евангелист Иоанна, конечно, отсылал своего читателя к представлению о «Единородном Сыне Божьем». Для Иоанна Крестителя впечатляющее зрелище, свидетелем которого он был, — это исполнение пророчества Исаии: «И почиет на нем Дух Господень»{144}. Иисус — царь Израиля, Мессия в полном смысле этого слова, так как он получил помазание от Духа Святого.
Рассказ о небесном помазании на берегу Иордана легко счесть выдумкой, которую добавили, чтобы при помощи языка образов открыть читателям призвание Иисуса. Однако существуют серьезные аргументы в пользу достоверности этой истории. «Я видел и засвидетельствовал», — говорит Иоанн Креститель. Известно, что для иудеев торжественное свидетельство имеет большое значение. Добавим к этому те воззвания ранней Церкви, которые собрал Лука в Деяниях апостолов: «Вы знаете происходившее по всей Иудее, начиная от Галилеи, после крещения, проповеданного Иоанном: как Бог Духом Святым и силою помазал Иисуса из Назарета, и Он ходил, благотворя и исцеляя всех, обладаемых диаволом, потому что Бог был с Ним»{145}. Эта очень древняя речь Петра показывает, во что верили апостолы и самые первые христиане.
По мнению историка Давида Флюссера, профессора Еврейского университета Иерусалима, было бы заблуждением считать этот рассказ мифом. Он пишет: «Все известное нам сейчас не дает ни малейшего повода усомниться в исторической достоверности опыта, пережитого Иисусом, когда он крестился в Иордане»{146}. В этот момент он действительно пережил внутреннее озарение, которое круто изменило его жизнь. Толкователь Писания Джеймс Д.Дж. Данн считает: «Приняв от Иоанна крещение, Иисус получил важнейший опыт, осознав свою родственную связь с Богом и присутствие Святого Духа»{147}. До этого момента сын Марии и Иосифа был простым ремесленником из Назарета, мастером по дереву, который работал по заказам или на стройках Сепфориса. Теперь же он почувствовал, что призван оставить все, порвать со своей семьей, домом, окружением, отказаться от работы, дававшей ему средства к существованию, ради жизни странствующего проповедника, рискуя столкнуться с недоверием и даже враждебностью родных. Это решение напрямую связано с посвящающим видением, которое наложило на Иисуса печать потусторонней божественности. Вероятно, это был один из поворотных моментов его жизни: «день, когда Иисус принял свое предназначение»{148}. Таинственное богоявление на берегах Иордана («Ты Сын Мой возлюбленный»), судя по всему, имело двойное значение. Во-первых, Иисус через Божественное помазание полностью осознал суть своего предназначения. Во-вторых, Иоанн лучше понял свое предназначение.
Глава 4
Начало общественного служения
Искушение в пустыне
Как повествуют синоптические Евангелия, Иисус «поведен был Духом» и готовился к своему служению сорокадневным уединением в пустыне. В это время он постился — и его искушал Сатана, Искуситель, отец лжи. Местом искушения с IV в. н. э. стали считать окрестности так называемой Сорокадневной горы, горы Каранталь. Это массивное нагромождение пустынных скал цвета охры. Она возвышается над Иерихонским оазисом, а к ее склонам прилепился православный греческий монастырь Искушения. С вершины на запад открывается панорама Масличной горы, которая скрывает стены Иерусалима, на север и восток — течение реки Иордан, а на север — рыжеватые и отвесные дикие скалы плоскогорья Моав, равнина и бесконечная мерцающая гладь Мертвого моря.
1. Храмовая ограда
2. Площадь Храма (Двор язычников)
3. Королевский притвор
4. Ворота Хульды
5. Великая лестница
6. Лестницы к «Храмовой горе»
7. Крепость Антония
8. Подъем к Королевскому притвору
9. Двор священников
10. Двор израильтян
11. Двор женщин
12. Жертвенник
13. Ворота Никанора
14. Красные ворота
15. Притвор Соломонов
Иерусалимский храм
Если следовать рассказу Матфея и Луки, искушений было три, и были они разного рода: искушение материальными благами и богатством («Если Ты Сын Божий, скажи, чтобы камни сии сделались хлебами» (Мф., 4: 3), могуществом («Если Ты Сын Божий, бросься вниз, ибо написано: Ангелам Своим заповедает о Тебе, и на руках понесут Тебя, да не преткнешься о камень ногою Твоею» (Мф., 4: 6) и, наконец, земной славой. Показывая «все царства мира» (Мф., 4: 8), Искуситель шепчет: «Все это дам Тебе, если, пав, поклонишься мне» (Мф., 4: 9). Иисус отражает все эти нападения, цель которых — отвратить его от своей миссии, и не принимает ничего. «И, окончив все искушение, — заключает Лука, — диавол отошел от Него до времени» (Лк., 4: 13).
Читателю не стоит воспринимать эти слова буквально, по примеру фундаменталистов. Свидетелей у искушения не было, и рассказ о нем, очевидно, стилизован и имеет аллегорический смысл. Кажется неправдоподобным, чтобы Иисус так рассказал ученикам о том, что пережил тогда. Нет, Сатана не творил чудес над природой! Нет, Иисус не был на самом деле перенесен на вершину горы или на крышу Храма, чтобы подвергнуться искушениям! И «сорок дней», конечно, тоже часть библейской символики. Считать, что перед нами — литературное произведение особого жанра — вымышленный рассказ, поясняющий богословскую идею, осуществляющий «истинную правду» для истории спасения{149}. Его надо читать в культурном контексте эпохи, и признание его вымыслом — не уступка жажде «демифологизации». Это один из немногих таких рассказов, которые есть в Евангелиях.
Что же тогда хотели сказать авторы синоптических Евангелий? Прежде всего, что Иисус — человек молитвы. В этом смысл его уединения в пустыне, как и у Крестителя. Авторы многих жизнеописаний Иисуса совершают ошибку, замалчивая эту особенность, хотя она — одна из важнейших сторон его личности, и этим лишают его послание важнейшей составляющей. Если не показано, как Иисус молится, его образ не правдоподобен и не убедителен. Как любой благочестивый иудей, воспитанный в своей семье на религиозных правилах, он трижды в день повторяет молитву Shema Israel («Внемли, Израиль!»), ссылающуюся на Второзаконие: «Внемли, Израиль! Внемли, Израиль! Господь — Бог наш, Господь — один! И люби Господа, Бога твоего, всем сердцем твоим, и всей душою твоей, и всем существом твоим…» Он произносит благословения над пищей и питьем и благодарит Бога в каждую минуту своей жизни. Он постоянно молится, возносит хвалы тому, кого называет своим Отцом, живет в полном и таинственном единении с ним, в слиянии душ, в постоянной молитве, не выставляя это напоказ. Он удаляется «в пустынное место один»{150}, часто на вершине, и проводит там ночь.
Затем авторы синоптических Евангелий хотели показать, что, будучи человеком, Назарянин подвергался искушениям — искушениям внутренним, но от этого не менее реальным, нападкам дьявола — и что он молился и постился, чтобы бороться с ними. Послание к евреям, написанное почти в то же время Павлом, одним из учеников Иисуса, также не скрывает этого: «Ибо, как Сам Он претерпел, быв искушен, то может и искушаемым помочь»{151}. Иисус должен был — в тот или иной момент своего проповедования — рассказать ученикам о своей духовной борьбе, ибо сложно представить, что все это было выдумано
Исторический Иисус действительно подвергался искушениям. Но эти искушения были подобны тем, что познал еврейский народ в пустыне: искушение голодом, жаждой и идолопоклонством. Они указывают на то, как Иисус собирался осуществить свое предназначение: делая это, он не отвернется от служения людям ради суетной земной славы. Он не станет Мессией, чья слава будет временной, не будет тем, изгоняющим римлян царем-во-ином, которого ждут очень многие его соотечественники. Он не станет овладевать царствами этого мира. В Евангелии от Иоанна, самом точном в смысле историчности, нет этой драматической фантазии. Но в нем показано, что Иисус на протяжении всей своей публичной жизни противостоял основным для человека соблазнам — жажде материальных благ, жажде власти и жажде быть на виду — и побеждал эти искушения.
Пойдите и увидите
Иисус Назорей пришел к Крестителю учеником. Он признал в нем не отшельника-провидца, но истинного пророка Господня, посланного грешному и неверующему Израилю. Это значит, что он признавал основные положения учения святого Иоанна: о грядущем Суде Господнем, о будущей загробной жизни и о необходимости его единоверцам коренным образом изменить свое поведение. Это также означает его согласие с тем, что покаянное крещение Иоанна, далекое от официального иудаизма Иерусалима, было путем, который Господь избрал как единственное средство спасения.
С момента огненного видения на Иордане Креститель обращается с ним не как учитель с учеником; по словам Жака Шлоссера, он включает Иисуса в свою пророческую деятельность «как партнера или помощника, что было в некотором роде разделением труда». Иоанн позволяет Иисусу набрать собственных учеников и расширять свою группу последователей, а сам продолжает проповедовать свое учение.
Евангелист Иоанн составил свой текст как ряд последовательных зарисовок. Он начал свой рассказ с того, как уже во «второй день» Иисус встретился со своими первыми учениками, людьми, которые находились в духовном поиске и последовали за Крестителем. Инициатива исходила от Крестителя, отправившего к нему двух своих последователей: Андрея из Галилеи, рыбака в Капернауме, и другого, чье имя не названо. Можно предположить, что вторым был тайный ученик из Иерусалима, «ученик, которого любил Иисус» (Ин., 13: 23), то есть Иоанн, автор 4-го Евангелия.
Оба спрашивают Иисуса: «Равви… где живешь?» — «Пойдите и увидите», — отвечает он им (Ин., 1: 38–39). Это типичный для Иоанна отрывок, богатый символизмом. Вложив эти слова в уста самого Иисуса, евангелист использует его ответ в качестве наставления. В последующем катехизисе церкви эта фраза, «Пойдите и увидите», взятая вне контекста, будет отсылать к деяниям Христа. Она станет призывом следовать Христу и обращаться в его веру. Мы ничего не узнаем о месте, где Иисус устроил себе жилище. «Они пошли и увидели, где Он живет; и пробыли у Него день тот. Было около десятого часа»{152}. Может быть, речь шла об одной из пещер долины Вади-Харар в окрестностях Вифании на берегу Иордана?{153} Евангелист Иоанн, очевидец, был настолько поражен часом этой встречи — десятым (это четыре часа пополудни), — что упоминает его, и, вероятнее всего, он хотел пояснить, что Иисус и два его первых ученика долго, до самой темноты, могли предаваться беседам, а не напомнить, что этот «час» в Библии — час Творения, как это понимал святой Августин.
Первые ученики
Итак, Иисус набирает учеников. Андрей встречает своего брата Симона. Он тоже рыбак в Капернауме и тоже пришел встретиться с Крестителем. Андрей объявляет ему великую новость: «Мы нашли Мессию!» (Ин., 1: 41){154}. Эти рыбаки, как все галилейские простолюдины, ненавидели династию Иродиадов и с нетерпением ждали появления законного государя, который освободит их от тяжкого гнета. Симон был полон энтузиазма и готов действовать. Он пошел с Андреем, и тот познакомил его с Иисусом. Иисус же, «взглянув на него», объявил: «Ты — Симон, сын Ионин; ты наречешься Кифа» (kēfâ на арамейском), иначе — Петр (камень) (Ин., 1: 41). Это был знак. В Ветхом Завете такая смена имени имеет глубокий смысл и означает новое жизненное предназначение: Аврам (из Abiram: «отец возвышен») становится Авраамом («отцом множества племен»), а Иаков — Израилем. Для Симона-Петра начинается новая жизнь. Это имя — отсылка к самой глубинной сущности. И он станет Петром, Камнем.
Иисус вместе со своими первыми учениками покидает Перею, вновь поднимается вверх по долине Иордана и доходит до Вифсаиды («дома рыбной ловли»), что в Галилее, к северу от Генисаретского озера (оно же Тивериадское море). Это селение стоит возле от Капернаума и находится на пороге величайших перемен. Ирод Филипп II, брат Ирода Антипы, в этом же 30 г. н. э., решает даровать ему городские привилегии и возвести в статус
Основная часть города стоит на базальтовом выступе 400 м длиной и 200 м шириной, который возвышается над озером примерно на 25 м. Местечко Эт-Тель сейчас находится в 2 км от берега: за прошедшие века наносы протекающего совсем близко Иордана изменили пейзаж. Множество археологических экспедиций сменяли здесь друг друга с 1987 г. Первые обнаруженные следы поселения датируются ранним бронзовым веком (с 2900 по 2200 г. до н. э.). В X в. до н. э. город был столицей царства Гессур, чья история тесно связана с историей Израиля. Давид женился на дочери царя Гессура, царевне Маахе, и сын Давида Авессалом родился от этого союза. Вифсаиду окружали стены шестиметровой ширины. Главные ворота, часть которых сохранилась, имели внушительные размеры. В 734 г. до н. э. ассирийский царь Тиглатпаласар III завоевал и разрушил этот арамейский город, после чего на его месте осталась лишь рыбацкая деревушка. Но археологи нашли следы города. В погребе одного из домов обнаружили керамические амфоры для вина и множество крючков, применяемых при обрезке виноградных лоз; другой занимал площадь 400 м и имел в центре прекрасный мощеный дворик под открытым небом. В его комнатах нашли рыболовные снасти: железные якоря, рыболовный крючок, кривую иглу для починки парусов, свинцовые грузила для сетей… По всей видимости, это было общинное поселение рыбаков. Может быть, здесь жили Андрей и Симон-Петр вместе с Ионой (или Иоанном), их отцом, раз их семья происходила из Вифсаиды?
Но вот вскоре появляется Филипп; он тоже родом из этой деревни. Иисус просто говорит ему: «Иди за мною!» (Ии., 1: 43). Филипп тоже не сомневается, что встретил Мессию, несущего Божественную надежду. Можно заметить, что область Вифсаиды была очень сильно эллинизирована, ведь имена всех этих рыбаков звучат по-гречески. Андрей и Филипп — греческие имена. Даже Симон (первоначальное имя Петра) — это греческая форма имени Симеон или Шимеон.
Узнав, что Иисус — сын ремесленника Иосифа из Назарета, Филипп встретил Нафанаила, своего знакомого из Галилеи, и объявил ему: «Мы нашли Того, о Котором писали Моисей в Законе и пророки, Иисуса, сына Иосифова, из Назарета» (Ии., 1: 45). Нафанаил отворачивается. Он возражает: «Из Назарета может ли быть что доброе?»{155} Сам Нафанаил — на иврите это означает «дар Божий» — не из Вифсаиды, а из Каны (qanah, камыш, тростник), деревни в 14 км к северу от Назарета. Разочарование, звучащее в этих словах, — не просто выражение местного шовинизма. Этот человек, очевидно, намекает на жителей Назарета, назореев, и осуждает их за безумные притязания на принадлежность к роду Давида. Что достойное любопытства может произвести на свет этот малочисленный род с его узкими взглядами, уж точно не Спасителя Израиля! И действительно, род Давида считался угасшим еще во времена Зоровавеля, то есть с VI в. до и. э. Отсюда и недоверие Нафанаила к неслыханному притязанию этих безвестных деревенских жителей на принадлежность к царскому роду. Все это выглядит как мечта. «Это немного похоже, — сравнивает комментатор Священного Писания Шарль Перро, — на надежду некоторых роялистов нашего времени найти потомка Людовика XVIII»{156}
Увидев Нафанаила, Иисус восклицает: «Вот подлинно Израильтянин, в котором нет лукавства!» (Ин., 1: 47) — другими словами, истинный иудей, верный и честный, безо лжи и обмана. Это удивляет Нафанаила. Откуда Иисус его знает? «Прежде нежели позвал тебя Филипп, — отвечает ему Иисус, — когда ты был под смоковницею, Я видел тебя» (Ин., 1: 48). Слово «под смоковницей» вызывает в сознании образ благочестивых учеников, которые под руководством наставника-равви[22] мирно изучают Закон в тени листвы этого дерева. Значит, Нафанаил — мудрец, который имел возможность внимательно изучить мессианические писания и пришел к выводу, что надежда на потомка Давида — ложный путь.
Впрочем, того, что Иисус без помощи зрения мог «видеть его под смоковницей», было достаточно, чтобы убедить Нафанаила и глубоко повлиять на его воззрения. Разве ясновидение не один из признаков Мессии? Да, сын Иосифа — воистину будущий царь Израиля, которого обещал Яхве! Да, вопреки тому, что он думал, люди из Назарета и правда потомки Давида! И вот он уже готов последовать за ним. Иисус отвечает ему: «Ты веришь, потому что Я тебе сказал: Я видел тебя под смоковницею; увидишь больше сего» (Ин., 1: 50), — и объявляет своим ученикам: «Истинно, истинно
Сыну Человеческому» (Ин., 1: 51). Начиная фразу с «Аминь»
Кана Галилейская
Иисус решил срочно вернуться в Галилею, чтобы присутствовать на свадьбе в Кане, деревне на бывших землях северного колена Неффалимова, родом из которой и был Нафанаил. Это укрепленное селение стояло у дороги, соединявшей Сепфорис с Тивериадским морем. Оно располагалось на склоне округлого голого холма, который возвышался над полями плодородной долины Бейт-Нетофы в Ифтах-Ел{158}. Сейчас это место называется Хирбет-Кана. Его почитали до самой эпохи Крестовых походов, но в эту эпоху оно перестало существовать. Поселение было очень древним и возникло еще в среднем бронзовом веке. В 732 г. до н. э. Тиглатпаласар III уничтожил его. Оно было заселено вновь в эллинистическую эпоху, а затем снова разрушено сначала Веспасианом в 67 г. н. э., а позже снова, арабами. От него остались лишь невысокие стены и небольшие развалины, куски колонн, резервуары для воды, устроенные в скалах, да каменные блоки посреди куч щебня. Археологи Питер Ричардсон и Дуглас Эдвардс из университета Пьюджет-Саунд на протяжении трех сезонов проводили там раскопки и обнаружили следы синагоги, стеклодувной мастерской, множества маслодавилен и кладбища, датирующиеся до 70 г. Нужно богатое воображение, чтобы поверить, что в I в. н. э. там жила маленькая иудейская община.
В деревне играют свадьбу, и весь семейный клан участвует в приготовлениях к празднику. Брак не был только письменным договором, в котором устанавливалось, сколько денег получит женщина в случае развода. Такой договор назывался «кетуба» (ketoubbah) (и в Иудейской пустыне найдено множество таких документов). Брак был своего рода таинством, подобным идеальной связи Израиля и Торы, Израиля и Яхве. Скрепленная обрулением (кидушин — kiddouchin), церемония продолжается процессиями, празднествами и танцами{159}. Смех, здравицы, громкие крики несутся к дому невесты. Женщины суетятся вокруг будущей новобрачной, надевают ей на руки и ноги кольца и браслеты, румянят щеки и красят губы, подкрашивают веки и подводят глаза, чтобы они казались больше и блестели ярче, красят золотистой хной ее волосы и ногти, старательно одевают невесту в украшенное вышивкой платье и свадебное покрывало, и затем украшают ее голову цветами. Стайки детей, сбежавших из-под родительского присмотра, играют в пыли. Мужчины уже вернулись с полей и встречают родственников и друзей, пришедших из соседних селений. Быков и другой откормленный скот уже зарезали и разделали к празднику. В конце дня свадебная процессия трогается с места, освещая себе путь зажженными факелами. Во главе ее идет будущий супруг, окруженный своими братьями и сестрами. Все хлопают в ладоши, поют под звон литавр и ритмичные стуки барабанов. Крики усиливаются по мере приближения к дому невесты. Та выходит навстречу суженому. Одной рукой она держит масляную лампу, а другой прикрывает трепещущее пламя. Вскоре участники шествия подхватывают невесту, усаживают на носилки и триумфально несут в дом отца жениха. Там можно будет отломить тонкое горлышко склянки с благовониями и обменяться клятвами. После того как произнесены благословения, разрезают ароматное мясо, которое жарилось на вертеле весь день, и пьют вино, рожденное землей окрестных холмов, — тяжелое, хмельное, пьянящее. Эти шумные празднества продолжаются на протяжении семи дней свадебной церемонии и, возможно, длятся до следующего Шаббата.
Мария, мать Иисуса, несомненно, была близкой родственницей одного из новобрачных. Одетая во вдовью тунику, она пришла из Назарета, откуда до Каны три часа пешего пути, по дороге, ведущей из Сепфориса, вместе с племянниками Иаковом, Иосифом, Симеоном и Иудой, сыновьями Клеопы. Иисус тоже был среди множества приглашенных. Он пришел не один, а со своими новыми учениками: Андреем, евангелистом Иоанном, Симоном-Петром, Филиппом и местным уроженцем Нафанаилом. Здесь евангелист Иоанн встречается с той, кого позже он приютит под своей крышей в Иерусалиме, — с Марией из Назарета. С бесконечной сдержанностью и уважением он называет ее всегда только «мать Иисуса» или «его мать».
Праздник начинается во вторник, третий день недели. Обычай предписывает начинать свадьбу в среду, но галилеяне иногда его нарушают. Там царит веселье. Вино течет рекой. И вскоре питья начинает не хватать. Глиняные кувшины и кожаные бурдюки пустеют слишком быстро, и гости испытывают жажду. Заботливая Мария замечает это первой. Может быть, она участвовала в устройстве праздника? Она говорит Иисусу: «Вина нет у них» (Ин., 2: 3). Он вдруг отвечает ей: «Что Мне и Тебе, Жено?» (Ин., 2: 4) (по-арамейски: «та И uleki», официальное выражение, подчеркивающее глубокое несогласие), что можно интерпретировать как: «Женщина, что за дела?» Трудно представить, что евангелист Иоанн сам придумал этот ответ сына матери, настолько резкий, что подобного примера нет нигде в иудейской литературе. Мужчина мог так разговаривать с женщиной, но никогда — со своей собственной матерью! И грубость слов доказывает, что Иисус действительно их произнес. Некоторые христиане-переписчики были так потрясены этими словами, что опускали их, переписывая Евангелие от Иоанна.
Но резкость ответа не означала, что Иисус отталкивал от себя мать или не уважал ее: просто земные заботы матери были слишком далеки от того, чем был озабочен он сам. Ее просьба показалась Иисусу несвоевременной. «Еще не пришел час Мой», — продолжает он (Ин., 2: 4). Он только что пошел вслед за Крестителем и считал, что «его собственная миссия должна начаться не раньше, чем Иоанн Креститель завершит свою»{160}. Может быть, он воспринял эту просьбу как искушение?{161} Иисус полон решимости не позволить себе отклониться от своей миссии и вопреки всему сохранить тайну своей личности.
Затем Мария, если следовать рассказу евангелиста, обращается к тем, кто прислуживал на свадьбе: «Что скажет Он вам, то сделайте» (Ин., 2: 5) Неужели она вправду попросила своего сына сотворить чудо, хотя никогда не видела, чтобы он их совершал? Несмотря на резкость своего первого ответа, Иисус приступает к молитве, но действует странным образом, на расстоянии, дав слугам два приказания: сначала до краев заполнить водой большие сосуды, предназначенные для омовения (тот факт, что их уже использовали, свидетельствует, что шел второй или третий день свадебного празднества), а затем почерпнуть из них и отнести вино к распорядителю свадебного пира. В иудейском обществе распорядитель пира не избирался гостями, как греческий симпосиарх — председатель пира, отвечавший за раздачу вина. Еще меньше он был схож с римским триклиниархом, доверенным рабом, управляющим прислужниками. Еврейский распорядитель был другом семьи или родственником, добровольно освобождавшим новобрачного от бытовых хлопот{162}. Распорядитель пробует вино и, вероятно уязвленный, что его не поставили в известность, шутя восклицает, обращаясь к хозяину: «Всякий человек подает сперва хорошее вино, а когда напьются, тогда худшее; а ты хорошее вино сберег доселе»{163}.
Мессианский брак Бога с его народом
Некоторые комментаторы сомневаются в историчности этого эпизода{164}. По их мнению, речь шла об аллегорическом повествовании, небольшой восточной сказке, несущей в себе религиозное наставление. Разве нет чего-то, возмущающего наши рассудочные умы, в этом вроде бы лишнем и ненужном чуде — превращении огромного количества воды в вино, когда гости уже, без сомнения, захмелели?
Но рассуждать так — значит совершенно не понимать Евангелие от Иоанна — единственное, которое повествует об этом эпизоде, не понимать ни его логики, ни его внутреннего «устройства». Иоанн то богослов и историк сразу, то историк и богослов одновременно. Он держит нить повествования за оба этих конца, никогда не выпуская их из рук и не отделяя один от другого. Он знает, как прочесть знаки Небес в неприметных событиях и земных деяниях, отделить от реальности ее глубинный смысл. Он остерегается выдумывать события. Вся система его мышления основана на этой парности истории событий и смысла, который он из них извлекает.
Свадьба в Кане не символ, а «знамение» — знак в том смысле, который придавал этому слову Иоанн. А для него знак — нечто реальное, частица доступной для понимания реальности, требующая выхода за пределы рационального познания и истолкования в качестве истины более высокого порядка, истины духовной. Рассказ Иоанна основан на подлинных подробностях — учитывая его образ мышления евангелиста, по-другому и быть не могло. Но эти детали не вплетены в ткань повествования, а отделены от сюжета и получили второй, возвышенный смысл. Поэтому рассказ строится на намеках. И это вызывает в историке не просто разочарование, а отчаяние… Мы никогда не узнаем ни имя жениха, ни имя невесты, ни того, в какой степени родства они были с Иисусом и его семьей. Мы не узнаем, почему Мария первой, даже раньше распорядителя пира, обнаружила, что вина не хватает, почему она могла давать приказы служителям. Мы не узнаем ни ответа жениха распорядителю, ни реакции гостей на приятную неожиданность… Чтобы лучше подчеркнуть скрытый смысл этого эпизода, евангелист умолчал даже о главных действующих лицах: невеста не появляется вовсе, а о женихе лишь упоминается вскользь.
Если бы он хотел написать аллегорический рассказ по типу искушения в пустыне, помещенного вне пространства и времени, он бы не стал так усложнять себе задачу и привязывать сцену к определенному месту. Конструкция рассказа была бы более отточенной и ясной. Жених и невеста практически не видны лишь потому, что у Иоанна, когда он уходил с этой скромной деревенской свадьбы (повторим: он был на ней вместе с четырьмя другими первыми учениками Иисуса), появилась идея сделать Яхве, дающего всякую благодать, женихом на свадьбе, а Марию, символизирующую Сион и верующий Израиль, невестой. По своему духу Кана на самом деле означает не более не менее как эсхатологическое бракосочетание царства, небесный пир последних времен, о которых говорили пророки, радость спасения и Благой вести. Прекрасное вино, которое течет рекой, символизирует достигнутое совершенство, небесную красоту, безвозмездность и изобилие жизни, дарованной Господом…
Иисус в своих притчах чуть позже воспользуется образом свадебного пира, чтобы изобразить Царство Небесное{165}. Важно понять, что случай в Кане уже обозначает переход к новой точке зрения, полностью противоположной страстному учению Крестителя. Бог Иисуса не Яхве — судья, но Бог любви и снисхождения. Трещина пока едва заметна, но случай в Кане предвещает разрыв между Иисусом и Иоанном.
Умалчивая о важнейших чертах этой свадьбы, евангелист подробно описывает сосуды; это были огромные каменные сосуды, которыми евреи пользовались при омовениях; упоминает количество сосудов (шесть) и их объем: каждый в две или три меры, всего от 360 до 540 л. Эти точные описания имеют важное значение. Шесть сосудов (а не семь) — идеальное число, более того, они каменные, что символизирует несовершенство старого Израиля и писаного Закона для этого иерусалимского проповедника. Он считал, что Иисус специально использовал сосуды для омовения, а не пустые глиняные кувшины или бурдюки, которые тоже были там. Так вода, претворенная в вино, становится символом преемственности между старым и новым Израилем. Очевидно, в Иоанне воедино слились историк и теолог.
В конечном счете историк может сказать, что в Кане действительно произошло что-то необычное. Об этом говорит очевидец, евангелист Иоанн. Все остальное, разумеется, вопрос веры.
Кто же был свидетелем чуда? Распорядитель праздника ничего не понял: он только изумился, когда попробовал вино и оно оказалось лучше. Служители видели и поняли все, но неизвестно, что они сказали. Мария и ученики тоже знали о чуде. Как пишет Иоанн, Иисус таким образом показал «славу Свою» — «и уверовали в Него ученики Его» (Ии., 2: 11). До этого момента они следовали за ним, лишь потому что Креститель указал на Иисуса как на «Того, Который должен прийти» (Лк., 7: 19). Театральным жестом в Кане, с которого до срока началось его служение (да еще и по просьбе матери), Иисус доказывает перед учениками свое призвание, подтверждает его могущественным знаком, который приоткрывает завесу тайны его личности. Симон-Петр, его брат Андрей, евангелист Иоанн, следовавшие вначале за Иоанном Крестителем, теперь больше, чем когда-либо, убеждены, что они нашли Мессию; Филипп может быть уверен, а Нафанаил — признать, если он еще этого не сделал, что из Назарета на самом деле может произойти что-то хорошее…
Капернаум
После этого случая Иисус, его мать, «братья» и ученики спускаются с холмов Галилеи к Генисаретскому озеру, расположенному на 208 м ниже уровня моря, и направляются в Капернаум (на иврите Kfar Naum, деревня Наума, пророка). В этом селении, по-видимому, насчитывалось не более 500–600 жителей{166}. Рядом с этим поселком, где не было ни крепостных стен, ни общественных бань, ни больших памятников, Сепфорис и Тивериада, две космополитичные столицы Ирода Антипы с их многотысячным населением, казались огромными городами. Даже Вифсаида, расположенная чуть восточнее по берегу озера, была крупнее его.
Во времена Иисуса Капернаум был деревушкой, населенной рыбаками и крестьянами, которые обрабатывали оливковые деревья и виноград. Это видно по простым сельским домам из грубо обработанного базальта с тростниковыми крышами, покрытыми обмазкой. Жилища, в шахматном порядке стоявшие вдоль прямых улочек, в большинстве случаев состояли лишь из одной комнаты, из которой был выход во внутренний дворик под открытым небом. В таком доме жили вместе несколько семей; они жили в тесноте, но теснота объединяла людей в сплоченную общину. Экономика держалась на том, что приносило озеро, известное обилием рыбы, и на плодородии Тивериадской долины. Большая насыпь в 2 м шириной окружала Капернаумскую пристань{167}. По тому, что в поселении были каменные резервуары иродианского типа для ритуальных омовений, можно заключить, что жители были набожными иудеями{168}. Богатая синагога из известняка — ее фундамент и куски колонн сохранились по сей день — относится к Византийской эпохе. Но под ее развалинами археологи обнаружили базальтовое основание более скромной синагоги, построенной до 70 г., — той, которую знал Иисус.
В 1968–1985 гг. два францисканских священника, В. Корбо и С. Лоффреда, проводили раскопки, в результате которых обнаружили остатки восьмиугольной базилики Y в.: это была церковь для паломников. Под ней нашли первое помещение для богослужения, датированное III в., а под его развалинами — дом Симона-Петра, примитивное сооружение, похожее на соседние здания. Все археологические данные говорят в пользу того, что дом Петра — подлинный. Это место почитали с незапамятных времен как жилище главы апостолов. «В Капернауме, — сообщала в 388 г. испанская аббатиса Эгерия в своем описании Святой земли, — есть церковь, построенная над домом апостола Петра». Этот узкий рыбацкий домишко стал для Иисуса основным жилищем в Галилее. Там он проводил дни и ночи в обществе Симона-Петра, его семьи и единомышленников. Трогательная подробность: на этом месте нашли рыболовные крючки. Однако в свое первое посещение Капернаума Иисус провел там лишь несколько дней. Он решает вместе со своими пятью учениками отправиться в Иерусалим, поскольку приближается Пасха. Паломники из всех поселков Галилеи обычно объединялись в один общий караван; Иисус и его спутники тоже присоединились к нему.
Глава 5
Иерусалим и служение в Иудее
Иерусалимский храм
Список семи чудес античного мира имел несколько вариантов, и в некоторых случаях Иерусалимский храм входил в него вместе с Александрийским маяком, Мавзолеем в Галикарнасе, пирамидой Хеопса, висячими садами Вавилона, колоссом Родосским и созданной Фидием статуей Зевса Олимпийского. Поговорка уверяла: «Кто не видел Храм Ирода, не видел за свою жизнь ничего красивого». И эта слава была заслужена Храмом по праву, если верить его описанию в сочинении Иосифа Флавия «Иудейская война». Перед теми, кто шел к Храму по северному пути, по Кесарийской дороге или по дороге Иерихонской, он возникал в первых лучах зари как «покрытая снегом гора», потому что его верх был покрыт белоснежным мрамором. Тонкие острые иглы из золота на его крыше мешали птицам пачкать ее{169}. Само здание возносилось к небу на своем огромном основании; оно было построено в греческом стиле, со всех сторон покрыто толстыми золотыми пластинами, которые, отражая солнце, сверкали так ярко, что паломникам приходилось отводить глаза в сторону.
Город, подобных которому нет в мире, город, чья судьба ни с чем не сравнима, город, сотворенный Всевышним и сверкающий, как драгоценный камень в оправе из желтых холмов, — так говорили евреи об Иерусалиме. В годы Вавилонского плена страдавшие в изгнании евреи жаловались в одном из самых прекрасных псалмов Израиля: «На берегах вавилонских рек сидели мы и плакали, вспоминая Сион. На соседние тополя мы повесили свои арфы. […] Если я забуду тебя, Иерусалим, пусть высохнет моя правая рука! Пусть мой язык прилипнет к нёбу, если я не ставлю Иерусалим на вершину моей радости»{170}.
Этот город, окруженный зубчатыми стенами и мощными башнями, защищенный Кедронским рвом с западной стороны и Тиропеонской долиной с востока, был построен здесь, чтобы контролировать единственный источник воды в этой местности — ручей Тихон у подножия Сионского холма. В VII в. до начала христианской эры царь Езекия велел построить туннель длиной 553 м, по которому вода Тихона текла в резервуар Силоэ. Этот туннель существует и сегодня.
При Давиде этот скромный поселок с тысячей жителей стал столицей объединенных царств Иудейского и Израильского. В 967 г. Соломон, сын и преемник Давида, решил построить в Иерусалиме храм для постоянного хранения священного Ковчега со Скрижалями Завета. Это первое здание было обшито кедровыми досками и покрыто золотом. Оно было подожжено и разрушено после захвата города Навуходоносором в 586 г. до н. э. Через 15 лет, в 538 г., Кир Великий, царь царей и властитель Персидской империи, разрешил евреям вернуться из изгнания. Немного позже началось строительство Второго храма — Храма Зоровавеля. Он был завершен в 516 г. Это здание тоже имело небольшой размер. Это его Ирод Великий, чтобы доказать законность своей власти, решил в 19 или 18 г. до н. э. заменить на самое большое религиозное здание в мире — грандиозный Храм, который по площади был в пять раз больше, чем Акрополь. Этот Храм должен был стать гордостью избранного народа.
Ирод не жалел средств на его постройку: десятки тысяч рабочих трудились на строительстве Храма много лет. Старый Храм сровняли с землей, вершину Храмовой горы (она же гора Мория) расширили за счет искусственных насыпей. Фундамент этой огромной площади был построен из гигантских каменных блоков; говорили, что некоторые из них весили 400 т. Сохранившиеся до сих пор четырнадцать нижних рядов западной стены (Стена Плача) — лишь малая ее часть. Лишь на то, чтобы поднять наверх и выровнять эту платформу, понадобилось восемь с половиной лет и сложные механизмы из рычагов и шкивов.
Комплекс Храма имел форму неправильного прямоугольника. Его периметр был равен 1550 м (470 м восточная стена, 485 м западная, 315 м северная и 280 м южная). Он делился на две части — внешняя ограда из мягкого белого камня, на которой была построена площадь, и само святилище. Огромные лестницы вели на эту площадь с востока и с юга, а сама она делилась на несколько дворов. В них входили через девять обитых золотом дверей{171}.
Первый двор, самый просторный, назывался Двором язычников (гойим), то есть неевреев. Он был окружен колоннадой из мрамора, высота которой была 11,5 м. В этом дворе собирались тысячи евреев и неевреев. На юге возвышался во всем своем великолепии Царский портик, самое крупное здание периметра. Он был двухэтажным, его крышу поддерживали шестьдесят две мраморные колонны с коринфскими капителями. Колонны стояли в четыре ряда и разделяли здание на три нефа. На востоке, со стороны долины Кедрона, тянулась другая впечатляющая колоннада — длинный Портик Соломона.
Двор язычников был огорожен балюстрадой высотой 1,3 м. Пройдя за нее, человек попадал на территорию самого Храма. Туда доступ был разрешен только евреям, и доказательством этого служит металлическая табличка, которая сейчас хранится в Археологическом музее Стамбула. На ней написано: «Неевреям и всем иноземцам запрещается входить за ограду и каменную стену вокруг Храма. Любой нарушитель, обнаруженный там, подлежит смертной казни». Неевреи, конечно, могли жертвовать Богу в Храме купленных ими животных, но жертву закалывали священники в отсутствие дарителя. Поднявшись на несколько ступеней, можно было войти на центральную террасу, к внутренней ограде, имевшей девять ворот, облицованных золотыми и серебряными пластинами. Одни ворота, самые роскошные, сделанные из коринфской бронзы, назывались Красные (в значении «красивые»).
Вошедший оказывался во Дворе женщин (предназначенном только для женщин-евреек). Пройдя через него и поднявшись по пятнадцати полукруглым ступеням, он подходил к Никаноровым воротам, створки которых были облицованы золотом и серебром. Створки были такими тяжелыми, что нужно было двадцать человек, чтобы открыть ворота. Через этот вход евреи попадали во Двор израильтян и, находясь там, присутствовали при жертвоприношениях, которые совершались во Дворе священников, на гигантском алтаре высотой 7,5 м. Там на рассвете три раза звучали семь серебряных труб, и сразу после этого сигнала открывались двери. Начинались кровавые жертвоприношения, которые продолжались до наступления вечера. Они открывались и завершались «вечной жертвой» — двумя ягнятами, которых подносил в дар народ. Умертвив жертвенное животное, с него снимали шкуру (она становилась собственностью священников), а тушу вместе со внутренностями сжигали на алтаре. Вечером, после нового трубного сигнала, левиты-помощники убирали кровь, пепел и остатки костей.
Только священники могли входить в само святилище. Это было высокое здание в греческом стиле; в разрезе оно представляло собой квадрат со стороной 50 м. Иосиф Флавий добавляет, что под карнизом были перекладины, украшенные цветными узорами, и «позолоченный фриз в форме виноградной лозы, с которой свисали грозди, восхищавший своей соразмерностью и мастерством исполнения всех, кто видел, из каких роскошных материалов этот фриз был сделан{172}. Внутри Храм делился на три помещения. Первым был притвор (то есть прихожая). Второе помещение называлось Святилище; там был жертвенник, на котором постоянно курились благовония, справа от жертвенника стоял подсвечник с семью ответвлениями (он назывался Менора), а слева стол для хлебов предложения — двенадцати хлебов, которые символизировали двенадцать древних «колен» (племен) Израиля. Третье помещение называлось Святая святых (Давир); оно было самым священным местом в Храме, его отделяла от остальной части Храма тяжелая завеса. В Святая святых больше не стоял ковчег Завета; теперь это священнейшее место своей пустотой, темнотой и тишиной символизировало таинственное присутствие Предвечного Бога среди Его народа[23]. Говорили, что даже первосвященник входил туда всего раз в год, в день праздника Великого прощения (Кипур), чтобы попросить прощения у Бога за все нарушения Его закона, совершенные народом Израиля. Перед этим первосвященник совершал обряд очищения. Внутренняя отделка помещений и портики-колоннады были завершены лишь в 6—64 гг. — почти накануне начала Иудейской войны.
Торгующие в храме
Иисус начал постоянно приходить в Святой город еще в те годы, когда был подростком. Ему был знаком великолепный Иерусалим эпохи Ирода — по словам Плиния Старшего, «намного более знаменитый, чем все другие города Востока». Этот город по праву славился впечатляющими монументами в греческом стиле, амфитеатром, мраморными дворцами и роскошными домами патрициев, портиками-колоннадами, крепостными стенами. В один из больших праздников, как всегда в такие праздничные дни, огромные толпы паломников шли в Иерусалим. Нужно представить себе, какая суматоха была в Святом городе в такие дни от рассвета до заката (за исключением Шаббата). Приходили покрытые пылью караваны из одногорбых верблюдов или ослов, тяжело нагруженных товарами, с шумом входили стада быков или баранов и овец, предназначенных для жертвоприношений. Можно представить себе водоворот движения и красок на узких улочках и во внутренних дворах, крики торговцев и водоносов, резкие запахи скота и нечистот, дымки от жаровен, а внутри Храма — ручьи крови, зловоние бойни, запахи горячего жира и обугленного мяса, которые, смешавшись с ароматами благовоний, темными душными клубами опускаются на город. Несколько узких площадей принимают на себя часть нагрузки, которая легла на переплетенные в клубок улочки старого города — квартала мясников, квартала ткачей шерсти, квартала валяльщиков или рыбного рынка. Только красивая площадь Ксист, построенная по приказанию Ирода Великого и образцом для которой стали греческие агоры, кажется просторной, как площади греческих городов.
Жители Иудеи, Галилеи, Переи, Итуреи, Батанеи и Голана приходили в Иерусалим пешком. Их караваны смешивались с караванами паломников из диаспоры. Оттуда, из других стран, приезжали не только евреи, но также последователи иудейской религии и богобоязненные люди других народов. Среди них были парфяне, мидяне, эламиты, жители Месопотамии, Лидии, Каппадокии, Понта, провинции Азия, Фригии, Памфилии, Египта, люди из окрестностей Кирены в Ливии, римляне, критяне, арабы и другие — словом, все, кого перечисляет Лука в Деяниях апостолов. На эти дни население Иерусалима увеличивалось в три или четыре раза, с 35–40 тысяч до более 150 тысяч человек. Переливаются краски, сплетаются в общий нестройный гул слова на разных языках. Бедняки и богачи, усердные участники религиозных процессий, вместе идут по узким улицам к святилищу.
Возле платформы Храма находятся два рынка — Верхний и Нижний. В эти праздничные дни паломники возле прилавков с сувенирами и вещами, нужными в обиходе, — тканями, кувшинами, масляными лампами — находят в продаже и еду. Здесь продаются баранина, сушеные фрукты, инжир, яблоки, плоды рожкового дерева, миндаль и, разумеется, необходимые паломникам горькие травы, которые должны напоминать о горестях египетского плена, — одуванчик, цикорий и эндивий (цикорный салат).
Поделиться книгой: