Михаил Егоров родился и вырос на Смоленщине. В 1941 году, когда в его родное село ворвалась война, он семнадцатилетним пареньком ушел в партизанский отряд. Летом и зимой вместе со своими товарищами — народными мстителями он отважно сражался с оккупантами. Когда же Советская Армия освободила Смоленскую область, Михаил стал воином одной из частей.

Несложна биография и Милитона Кантария. Он родился и вырос в солнечной Абхазии. На фронте — с первых дней Великой Отечественной войны. Участвовал в освобождении Советской Латвии и Белоруссии, в составе разведывательного взвода пришел в Берлин.

Полковник Зинченко снова обратился ко мне:

— Товарищ комбат, обеспечьте водружение Знамени Победы над рейхстагом!

Я приказал лейтенанту Бересту:

— Вы пойдете вместе с разведчиками. Надо выбрать место повыше и там водрузить Знамя.

Сказал я эти слова, и мною овладели чувства гордости за свою Родину.

Берест, Егоров и Кантария направились к лестнице, ведущей на верхние этажи. Им расчищали путь автоматчики роты Съянова. И почти сразу же откуда-то сверху послышалась стрельба и грохот разрывов гранат.

Прошло с полчаса. Берест и разведчики все не возвращались. Мы с нетерпением ожидали их внизу, в вестибюле.

Стрельба наверху стихла, но от Бранденбургских ворот и из парка Тиргартен фашисты вели перекрестный пулеметно-автоматный огонь по крыше рейхстага…

Минуты тянулись медленно. Но вот наконец… На лестнице послышались шаги, ровные, спокойные и тяжелые. Так может ходить только Берест.

Алексей Прокопьевич доложил:

— Знамя Победы установили на бронзовой конной скульптуре на фронтоне главного подъезда. Привязали ремнями. Не оторвется. Простоит сотни лет!

Полковник Зинченко, его заместитель по политической части подполковник Ефимов и начальник разведки полка капитан Кондратов ушли на КП полка в «дом Гиммлера». В рейхстаге за старшего командира остался я.

* * *

После двух часов ночи на 1 мая стрельба утихла. Иногда пролетит над головой наш или немецкий снаряд и разорвется где-то далеко. Только ракеты и пламя пожара видны над Берлином. Через парадный подъезд рейхстага, через который вечером 30 апреля ворвался наш батальон в цитадель фашизма, стали входить все новые и новые подразделения. Шли пехотинцы, артиллеристы, танкисты, связисты почти из всех частей 79-го стрелкового корпуса. И всем хотелось водрузить свой флаг над рейхстагом. Здесь развевались флаги лейтенанта Р. Кошкарбаева и рядового Г. Булатова из 674-го стрелкового полка, младшего сержанта Е. Еремина и рядового Г. Савенко из 1-го батальона 380-го полка, сержанта П. Смирнова и рядовых Н. Веленкова и Л. Сомова из 525-го полка, сержанта Б. Япарова из 86-й тяжелой гаубичной артиллерийской бригады. А тем временем в рейхстаг продолжали входить новые подразделения… Создавалась опасная скученность людей.

Я считал, что для обороны рейхстага и отражения фашистских контратак нужно оставить здесь один полк или боеспособный усиленный батальон. Доложил по телефону свои соображения полковнику Зинченко. Не прошло и часа, как из рейхстага были выведены все подразделения, кроме нашего батальона.

Наступило утро.

Зал оказался огромным, наполовину заставленным стеллажами с папками бумаг. Наверное, это был архив.

Командир хозвзода лейтенант Валерий Валерьевич Власкин и повар доставили в рейхстаг завтрак.

— Праздничный завтрак, — сказал весело лейтенант. Только тут я вспомнил, что сегодня 1 Мая.

Настроение у всех было бодрое, праздничное.

Старший лейтенант Гусев выделил восемь человек во главе с рядовым Новиковым для ознакомления с рейхстагом и составления его схемы.

Разведчики обошли все здание, подготовили схему, хотели уже возвращаться в штаб батальона, когда в стене первого этажа обнаружили дверь. Открыв ее, увидели широкую мраморную лестницу с массивными чугунными перилами. Осторожно начали спускаться вниз. Первым шел Новиков, он освещал дорогу карманным фонариком.

Кругом стояла мертвая тишина, и в ней гулко отдавался стук солдатских сапог. Миновав несколько лестничных площадок и проникнув глубоко в подземелье, бойцы очутились в большом зале с железобетонным полом и такими же стенами. Не успели они пройти и десяти шагов, как прозвучали взрыв фаустпатрона и пулеметная очередь. Пятерых разведчиков убило, трое успели скрыться за поворотом лестничной площадки. Новиков чудом остался жив. С двумя солдатами, еле переводя дух, он прибежал в штаб батальона и рассказал о происшедшем.

— А какое оно, подземелье? Какие там силы у фашистов? — обеспокоился я.

Требовалось немедленно собрать данные о противнике. В одной из комнат рейхстага еще с вечера находились взятые в плен гитлеровцы. Мы не смогли отправить их в тыл, так как не имели времени и лишних людей для сопровождения.

Ко мне привели обер-лейтенанта. Гитлеровец сообщил, что подземелье большое и сложное, со всевозможными лабиринтами, туннелями и переходами и в нем размещены основные силы гарнизона, более тысячи человек, во главе с генерал-лейтенантом от инфантерии — комендантом рейхстага. В складах большие запасы продовольствия, боеприпасов и воды.

Если верить показаниям обер-лейтенанта, противник обладал серьезным численным превосходством. Наши силы были в несколько раз меньше.

Пока я разговаривал с офицерами Матвеевым и Преловым, Кузьма Гусев, склонившись над столом, заснул.

Усталость и меня валила с ног, но я крепился — ходил по комнате, до боли стискивал зубы и обдумывал возможные варианты действий противника. Предполагал разное. Но совершенно ясным было одно: в подвал пока не забираться, держать оборону наверху, в зале, контролировать все коридоры и блокировать подземелье. Я отдал распоряжения.

За рейхстагом стали чаще рваться снаряды и мины. Потом стрельба переросла в сплошной гул артиллерийской канонады. Рейхстаг содрогался, как будто его непрерывно трясли…

Позвонил командир полка. Он после водружения Знамени Победы ушел в «дом Гиммлера» и по-прежнему находился на КП. И теперь поздравлял с праздником Первого мая.

Обрисовав обстановку, я просил его подавить вражеские батареи в парке Тиргартен, так как своих поддерживающих артиллерийских средств было недостаточно, а также доставить в батальон побольше боеприпасов. Сообщил ему и о том, что для отражения вероятных контратак приняты все необходимые меры.

Огонь артиллерии врага продолжался. Вскоре фашисты перешли в контратаку на подразделения 674-го и 380-го стрелковых полков, оборонявшихся на внешней стороне здания. Там сосредоточились батальоны В. И. Давыдова, Я. И. Логвиненко и К. Я. Самсонова.

Вдруг где-то в глубинах здания послышался взрыв. За ним второй, третий. Контратака!

— К бою! Огонь! — раздалась команда.

Застрочили наши пулеметы и автоматы. Рейхстаг заполнился трескотней длинных и коротких очередей. Гусев бросился к телефону, чтобы доложить в штаб полка о контратаке, но связь прервалась.

— Восстановить любой ценой! — крикнул я и побежал в зал, к ротам. В коридоре, за центральным залом, увидел лежащего на полу старшину Михаила Ивановича Дронина. Он был тяжело ранен и истекал кровью. Я достал из его нагрудного кармана перевязочный пакет, сделал перевязку. В это время подбежал к нам мой новый ординарец, вместо убитого Пятницкого, Степан Ермаков, и я ему приказал немедленно доставить Дронина на медицинский пункт. Только через тридцать лет узнал, что он остался жив, правда, после ранения стал инвалидом второй группы. Здоровье оставил в рейхстаге…

В помещении все чаще слышались разрывы фаустпатронов. Но едва фашисты показывались в коридорах, бойцы открывали огонь, и те, оставляя убитых, отступали в подвалы.

За стенами здания не умолкала канонада — шел бой…

Там ценою больших потерь фашистам удалось потеснить нашего соседа и овладеть Кроль-оперой. Это здание находилось от нас справа в тылу. Таким образом, пути сообщения со штабом полка оказались прерванными. Мы были блокированы, но тогда еще не знали, что в течение суток никто не сможет пробиться к нам в рейхстаг. Наша рация вышла из строя. Телефон тоже бездействовал.

Гусев выслал на линию трех связистов — никто из них не вернулся. Воспользоваться рацией командиров артиллерийских дивизионов, находившихся в рейхстаге, было невозможно. Они сражались в правом крыле, отрезанные от штаба батальона пламенем пожара. Мне это стало известно после боя: их наблюдательные пункты атаковали фашисты. Артиллеристы приняли бой. Действовали как стрелковое подразделение. Доходило до рукопашной схватки.

Часам к двенадцати дня гитлеровцы снова пошли на прорыв. Они стремились любой ценой вырваться из подземелья. В трех-четырех местах им удалось потеснить нас, и в эту брешь на первый этаж хлынули солдаты и офицеры противника.

От разрывов фаустпатронов в разных местах вспыхнули пожары, которые быстро слились в сплошную огневую завесу. Горели деревянная обшивка, покрытая масляной краской, роскошные сафьяновые кресла и диваны, ковры, стулья. Возник пожар и в зале, где стояли десятки стеллажей с архивами. Огонь, словно смерч, подхватывал и пожирал все на своем пути. Уже через полчаса пожар бушевал почти на всем первом этаже.

Кругом дым, дым, дым. Он колыхался в воздухе черными волнами, обволакивал непроницаемой пеленой залы, коридоры, комнаты. Лишь незначительная часть дыма выходила наружу. На людях тлела одежда, обгорели волосы, брови, спирало дыхание.

Фашистский гарнизон рейхстага — отборные головорезы, профессиональные убийцы, военные преступники. Им, как говорится, терять было нечего — они шли напролом, решив любой ценой восстановить положение — выбить нас из рейхстага.

Мы сдерживали их напор и делали отчаянные попытки потушить пожар.

Огонь охватил уже и верхние этажи. Батальон оказался в исключительно тяжелом положении. Связи с соседними подразделениями у нас не было. Что делалось в батальонах В. И. Давыдова, Я. И. Логвиненко и К. Я. Самсонова, мы не знали. Но задача, стоящая перед нами, оставалась прежней: ни шагу назад! Удержать рейхстаг во что бы то ни стало! Особенно теперь, когда над ним развевается Знамя Победы! Мне приходилось десятки раз перебегать из одной роты в другую, а в ротах из одного взвода — в другой. Обстановка обязывала быть там, где наиболее угрожающее положение. Лицо и руки покрылись ожогами. Обмундирование обгорело. Мне казалось, что вот-вот упаду. Но люди смотрели на меня. Я обязан выстоять!

Вместе с солдатами первой роты сражались работник политотдела дивизии капитан Матвеев и агитатор полка капитан Прелов. В одном из коридоров они обнаружили ящики с фаустпатронами. Оружие врага тут же пустили в ход. Навыки применения фаустпатронов мы приобрели еще в дни боевой учебы на озере Мантель. Сейчас это очень пригодилось.

До позднего вечера 1 мая в горящем рейхстаге шел бой с отборными подразделениями СС. Только в ночь на 2 мая нам удалось ротой под командованием капитана Ярунова обойти и атаковать фашистов с тыла. Гитлеровцы не выдержали натиска и скрылись в подземелье.

Но положение наше оставалось тяжелым. Люди были крайне изнурены. На многих болтались обгоревшие лохмотья. У большинства солдат лица и руки покрылись ожогами. Ко всему прочему нас мучила жажда, кончались боеприпасы…

Вдруг противник прекратил огонь. Мы насторожились.

Вскоре из-за поворота лестницы, ведущей в подземелье, фашисты высунули белый флаг. Какое-то мгновение мы смотрели на него, не веря своим глазам.

Я вызвал рядового Прыгунова, знающего немецкий язык, и сказал ему:

— Пойдешь и выяснишь, что значит этот флаг.

— Есть! Иду.

Мучительно долго тянулись минуты. Укрывшись за колоннами и статуями, мы ждали возвращения Прыгунова. Некоторые считали, что он исчез навсегда, другие верили, что вернется.

Прыгунов вернулся. Вернулся с важным известием: фашисты предлагают начать переговоры. Стрельба прекратилась с обеих сторон. В здании наступила такая тишина, что малейший стук эхом отдавался в дальних углах.

Гитлеровцы выставили условие, что станут вести переговоры только с генералом или по меньшей мере с полковником.

Генерал Шатилов, полковник Зинченко… Мог ли я просить их прибыть для этого в рейхстаг? Связь не работала, да к тому же каждый метр Королевской площади простреливался из Кроль-оперы.

Я искал выход из положения и кое-что придумал.

— Кузьма, зови сюда Береста.

Манера лейтенанта свободно, с достоинством держаться и соответствующий рост всегда придавали ему внушительный вид.

Оглядев еще раз с ног до головы нашего замполита, я подумал, что он вполне сойдет за полковника. Стоит лишь заменить лейтенантские погоны.

— Никогда не приходилось быть дипломатом? — спросил я его.

— На сцене? — задал он встречный вопрос, не понимая, о чем пойдет речь.

— На сей раз придется тебе быть дипломатом в жизни, да к тому же еще стать на время полковником: комплекция, так сказать, позволяет. Да и взгляд весьма основательный.

Алексей Прокопьевич очень удивился. Он с любопытством посмотрел на меня, ожидая объяснения.

Я открыл ему свой замысел.

— Раз надо, я готов идти, — ответил Берест.

— Иного выхода нет: они изъявили желание говорить на высоком уровне. Быстренько побрейся и сними лейтенантские погоны.

Берест не заставил себя долго ждать. Мигом достал из полевой сумки маленькое зеркальце, приготовил бритву, кисточку, вылил из фляги последние капли воды и через несколько минут доложил, что к переговорам готов.

— Ну как, пойдет? — повернулся он к нам. Мы с Гусевым критическим взглядом окинули Алексея Прокопьевича.

— Брюки надо было бы заменить — рваные, но ничего, война, после заменим, — пошутил Гусев.

— А вот шинель следует сменить сейчас, фуражку взять у капитана Матвеева, — подсказал я.

Шинель он сбросил, надел трофейную кожаную куртку и натянул на руки перчатки.

— Теперь, кажется, придраться не к чему, — похлопывая Береста по плечу, заключил я и напомнил, что задача состоит в том, чтобы заставить гитлеровцев безоговорочно сложить оружие.

— Ясно.

Пока мы уточняли последние подробности, Кузьма Гусев подошел к станковому пулемету, расположенному у лестничной площадки, и передал мои указания лейтенанту Герасимову: при появлении Береста доложить ему, как полковнику, и очень громко, чтобы услышали в подземелье фашисты.

Наша делегация для переговоров состояла из трех человек: Берест — в роли полковника, я — его адъютант и Прыгунов — переводчик.

Во время боя на мне поверх кителя была надета телогрейка. Она сильно обгорела, из дыр торчали клочья ваты. Но под телогрейкой сохранился китель. Он был почти новым, с золотыми капитанскими погонами. На груди пять орденов. По внешнему виду я оказался для роли адъютанта самым подходящим.

Можно было бы свой китель надеть на другого человека и послать его с Берестом. Но это шло уже против моей совести. Я считал себя обязанным делить все опасности и с лейтенантом Берестой, и со всеми остальными бойцами батальона.

Как только мы приблизились к лестничной площадке, лейтенант Герасимов чуть привстал и во весь голос, как было ему приказано, отрапортовал:

— Товарищ полковник, пулеметная рота в полном составе на огневой позиции. (А в роте остался один пулемет и четыре человека.)

Стрельба в это время не велась ни с той, ни с другой стороны, и поэтому голос Герасимова эхом прокатился по зданию. Рапорт прозвучал естественно, и его, конечно, услышали фашисты.

— Смотрите в оба, — приказал «полковник» лейтенанту Герасимову.

Когда мы вступили на лестничную площадку, навстречу нам вышел вражеский офицер. Приложив руку к головному убору, он коротко, но вежливо указал, куда следовало идти.

Не проронив ни слова, мы не спеша спустились вниз и попали в слабо освещенную комнату, похожую на каземат. Здесь уже находились два офицера и переводчик — представители командования фашистского гарнизона рейхстага. За их спинами проходила оборона. На нас были направлены дула десятка пулеметов и сотен автоматов. По спине пробежал мороз. Немцы смотрели на нас враждебно. В помещении установилась мертвая тишина.

Лейтенант Берест сделал несколько шагов вперед и, нарушив молчание, решительно заявил:

— Все выходы из подземелья блокированы. Вы окружены. При попытке прорваться наверх каждый из вас будет уничтожен. Чтобы избежать напрасных жертв, предлагаю сложить оружие, при этом гарантирую жизнь всем вашим офицерам и солдатам. Вы будете отправлены в наш тыл в распоряжение старшего командования.

Встретивший нас офицер на ломаном русском языке заговорил:

— Немецкое командование не против капитуляции, но при условии, что вы отведете своих солдат с огневых позиций и на время обезоружите их. Они возбуждены боем и могут устроить над нами самосуд. Мы поднимемся наверх, проверим, выполнено ли предъявленное условие, и только после этого гарнизон рейхстага выйдет, чтобы сдаться в плен.

Согласиться на такие условия мы не могли: фашистов в подземелье около тысячи, а нас менее трехсот, обессиленных боями бойцов и командиров.

Наш «полковник» категорически отверг предложение фашистов. Он продолжал настаивать на своем.

— Господа, у вас нет другого выхода. Если не сложите оружие — все до единого будете уничтожены. Сдадитесь в плен — мы гарантируем вам жизнь.

Снова наступило молчание. Первым его нарушил гитлеровец:

— Ваши требования доложу коменданту. Ответ дадим через двадцать минут.

— Если в указанное время вы не вывесите белый флаг, начнем штурм, заявил Берест.