Секрет лабрадора. Невероятный путь от собаки северных рыбаков к самой популярной породе в мире

«Эти собаки могли быть полезны человеку. Палубы траулеров были очень скользкими. И, когда рыбаки, которые вели промысел трески у берегов Ньюфаундленда, вытягивали сети, много ценной рыбы выскальзывало за борт через шпигаты. Главная задача корабельных собак заключалась в том, чтобы доставать эту рыбу из воды. Но не только рыбу. На парусном корабле всегда было много мелких предметов, которые тоже рисковали попасть за борт – блоки, бочонки и т. д. И пес, который мог вернуть все это на корабль, стоил того, чтобы его кормили. А какая собака чувствует себя в воде более уверенно, чем энергичный лабрадор? Он был выведен для этой цели».

Суровый, скалистый, отрезанный от всего мира Ньюфаундленд и особые требования, предъявляемые здесь к собакам, позволили предкам лабрадора стать сильными и энергичными. Особенности местности и климата требовали от собак уверенности как на земле, так и в мощных, высоких волнах Атлантики. Собаки должны были быть достаточно сильными, чтобы вытаскивать из воды на берег рыбацкие сети, но в то же время небольшими, чтобы выходить в море с рыбаком на маленькой двухместной лодке. Рыбаки разводили этих собак, отбирая кобелей, обладающих исключительными рабочими качествами, и сук сходного размера. А возможно, процесс шел сам по себе: в результате случайных связей появилась необычная и любящая воду порода современных ретриверов.

Люди, живущие на Лабрадоре, также имеют глубокие исторические корни. В их языке прослеживаются элементы шотландского и ирландского языков со среднеатлантическим акцентом. Впервые услышав речь местных жителей, я подумал, что передо мной уроженцы юга Ирландии. Честно говоря, из того, что говорил таксист, который вез меня из аэропорта в Сент‑Джонс, я не понял ни слова – настолько силен был его ирландский акцент и так много в его речи было местного сленга. На Лабрадоре существует больше диалектов разговорного английского, чем где бы то ни было в мире. Неудивительно, что я не сумел понять почти ничего.

Коренное население Ньюфаундленда и Лабрадора можно разделить на три этнические группы – инуиты (ранее их называли эскимосами), инну и беотуки. Но большая часть современного населения имеет европейские корни – преимущественно это выходцы из юго‑западной Англии. Рыбаки из Дорсета и Девона эмигрировали в Канаду в надежде сколотить состояние на ловле трески. Но существенное влияние на культуру и корни современного населения Ньюфаундленда и Лабрадора оказали немногие шотландские горцы и поселенцы с юго‑востока Ирландии. Именно им местные жители острова обязаны своим кирпично‑красным румянцем и выдубленной ветрами кожей. В детстве я много времени проводил в Канаде и теперь был поражен, насколько не похож на Северную Америку этот регион. У местных жителей гораздо больше общего с европейцами, чем со своими канадскими братьями.

Путаница между названиями и географическими корнями ньюфаундлендов и лабрадоров возникла, когда собаки были завезены в Англию и Америку.

Порода, больше всего связанная с полуостровом Лабрадор, стала именоваться ньюфаундлендом – это огромные, лохматые собаки‑медведи, которых обожали лорд Байрон и Эмили Дикинсон. Ньюфаундленд Нана обрел бессмертие в «Питере Пэне». А гладкошерстную собаку поменьше стали называть лабрадором (кроме того, эту породу называли водяной собакой Сент‑Джонса, собакой Сент‑Джонса, малым ньюфаундлендом или малым ньюфаундлером).

Название лабрадор имеет двойную связь с Португалией. Во‑первых, канадский полуостров Лабрадор получил название в честь португальского путешественника Жоау Фернандеша Лэврадура, который в 1499–1500 годах составил карту побережья. Огромный, почти неисследованный регион на топографических картах того периода получил название «Лабрадор». В португальском и староиспанском языках слово labrador или lavradore означает также «рабочий», «трудящийся». В начале XVI века среди рыбаков Лабрадора преобладали португальцы. У людей, которые постоянно совершали опасные путешествия в этих негостеприимных водах, были загрубевшие от морской воды руки, привычные к работе с парусами в условиях штормов и сильных ветров. Поэтому слово явно было на слуху. В суровых краях жили моряки и рыбаки, которые во многом полагались на своих водяных собак, которых вполне можно было называть «работягами», то есть «лабрадорами». Рабочих собак высоко ценили разные поколения рыбаков, промышлявших треску в холодных водах Лабрадора и Ньюфаундленда.

Португальские корни названия породы неоспоримы, но более ранние упоминания об этих собаках указывают нам на Ньюфаундленд. Вот что пишет Дж. Б. Джукс в книге «Путешествия по Ньюфаундленду» 1842 года:

«Сегодня нас сопровождала стройная, короткошерстная черная собака Джорджа Харви. Она принадлежит к породе, которая совершенно непохожа на собак, называемых в Англии «ньюфаундлендами». У нее удлиненная, заостренная морда, длинный тонкий хвост и довольно стройные, хотя и мощные лапы, плотное сложение и короткая и гладкая шерсть. Таких собак в этой местности очень много. Они вполне симпатичны, но главное – сообразительнее и полезнее, чем другие породы. Эта собака сама поймала себе рыбу и уселась на высоком камне, наблюдая за морем».

Не идет ли речь о первых лабрадорах? О породе, которой суждено стать самой популярной в мире? О преданных, красивых и вечно голодных собаках?

* * *

Ньюфаундленд и сегодня место довольно неприветливое и суровое. Трудно даже представить, с какими трудностями сталкивались первые его поселенцы. Жизнь здесь определяется погодой. Деревья на Ньюфаундленде имеют весьма причудливую форму, и все они наклонены по направлению преобладающих ветров. Океан вгрызается в побережье, огромные волны разбиваются о высокие скалы. Этот регион богат природными ресурсами. Когда‑то его главным капиталом была рыба, сегодня – железная руда и нефть. Морские нефтяные платформы дали новые рабочие места живущим в этом суровом краю людям.

В одной из рыбацких деревушек я увидел привязанные к причалу небольшие лодки – «Мистический путешественник», «Навигатор мыса Джон», «Джун Гейл». Волны бросали их из стороны в сторону. Сети лежали на берегу, приготовленные к починке.

Я выходил в Северное море на траулерах, и это было одно из самых страшных воспоминаний моей жизни. Неделю нас мотало по штормовому морю, словно резинового утенка в стиральной машине. Нас мяло и болтало. Было жарко и влажно. При одном воспоминании об этом к горлу подступает тошнота. Невозможно выспаться. Запах. Кровь. Нефть. Ржавчина. Дизельные выхлопы. День сурка. Вытащить. Переработать. Съесть. Вытащить. Переработать. Съесть. Вытащить. Ни за что в жизни не вернусь на такой траулер, даже если мне заплатят целое состояние. Здесь, в трех тысячах миль от Северного моря, на противоположном берегу океана, меня ждали такие же корабли. Такие же рыбаки. С теми же надеждами и мечтами. И тот же дикий и неукротимый океан.

Восемнадцатилетнего шкипера моего траулера смыло в море вместе с его братом и отцом. Они поддерживали друг друга в ледяных черных водах как могли. Спасение пришло, но они потеряли отца. Он пропал в океане – один из многих рыбаков, выходящих в жестокое и опасное море.

Этот регион многим напоминает западные острова Шотландии, где я провел большую часть жизни. Именно там, на уединенных островах и зародилась моя любовь к океану – и лабрадорам.

Американская писательница И. Энни Пру прекрасно описала этот суровый край в бестселлере «Корабельные новости», действие которого происходит на Ньюфаундленде. Один из ее героев так описывает здешние пейзажи:

«Вот это место, – думала она. – Этот камень, в девяти с половиной километрах, укутанный ветром в туман. Морщинки на поверхности воды, лодки, едва не касающиеся покрытых льдом скал. Тундра и бесплодные равнины, низкорослые ели, которые люди срезают и увозят с собой».

Сколько их было тут, облокотившихся о поручни, как стояла сейчас она? Всматривавшихся в скалу посреди моря. Викингов, басков, французов, англичан, испанцев, португальцев. Их привлекала сюда треска, в те дни, когда огромные косяки рыб замедляли продвижение кораблей к Островам Пряностей, в поисках городов из чистого золота. Смотрящие мечтали о жареной птице или сладких ягодах в корзинках из листвы, но видели только бушующие волны и чуть теплящиеся огоньки на мачтах. Им попадались только обледеневшие города, айсберги с берилловой сердцевиной, голубой самоцвет внутри белого самоцвета, и некоторые из них, по поверьям, пахли миндалем. Она с детства помнила этот горький аромат.

Высаженные на берег люди возвращались на корабль, покрытые кровавой коркой от укусов насекомых. «Все сыро и мокро, – говорили они, – на острове сплошные болота и трясины, реки и цепочки прудов, населенные птицами с железными глотками». И корабль с трудом огибал мыс, а его пассажиры видели, как тени карибу растворялись в тумане».

Бродя по прибрежным тропинкам Ньюфаундленда, я видел, как растительность меняет свою окраску от ярко‑красной до оранжевой и желтой. Я бродил среди рыбацких лодок и сетей. Этот край всегда был домом рыбаков. Десятки траулеров, стоявших в порту, закрыли сезон и пришвартовались на зиму. Очень скоро все вокруг покроется снегом и льдом. Заледенеет и порт, и деревушки окажутся еще сильнее отрезанными от мира. Местные жители, с которыми я встречался во время путешествий по этому региону, рассказывали мне о «черных собаках», которых все еще можно встретить на берегу моря. Некоторые считали этих диких, непокорных собак предками лабрадоров.

Выбравшись за пределы города, я увидел, как слабый солнечный свет поздней осени освещает скалы самой восточной точки Северной Америки – мыса Спир на Ньюфаундленде. Огромные океанские волны разбивались о скалистый берег, а стаи чаек с криками бросались на проплывающие косяки рыб. Дальше на восток не было ничего, кроме бескрайнего океана, до самого мыса Рока в Португалии – западной точки материковой Европы. Я много раз стоял на том скалистом мысу и представлял себе, как выглядит такой же мыс в Америке. И теперь я это увидел.

Мощный маяк напоминал об опасностях, которые подстерегают в океане корабли и моряков. Многие погибли в этих холодных водах. Ньюфаундленд – земля суровая и жестокая. Большую часть года остров покрыт толстым слоем снега – порой он достигает 10 футов. Отдохнуть от морозов островитяне могут только летом, но оно длится недолго. Впрочем, Атлантическая Канада даже летом остается настоящей Арктикой – на берега острова наползают айсберги. Местные жители используют их для различных целей – они запасают айсберговую воду, варят айсберговое пиво и делают айсберговую водку. Они даже собирают и хранят промытые осколки льда и добавляют их в джин с тоником.

Пожалуй, самое удивительное явление здесь – это перемещение айсбергов. Есть люди, которые занимаются тем, что взрывают или оттаскивают прочь огромные айсберги, блокирующие входы в гавани или угрожающие кораблям и постройкам. Открыт даже Интернет‑сайт «Поиск айсбергов», на котором отслеживается движение огромных ледяных гор. Многим из них более десяти тысяч лет, и они могут весить миллионы тонн. На айсбергах порой живут белые медведи – животные используют их в качестве океанских плотов. Случается, могучие хищники оказываются в опасной близости от жилища человека. В свое время, это привело к возникновению еще одного необычного занятия – на острове есть люди, занимающиеся возвращением белых медведей в естественную среду обитания. Впрочем, когда я приехал на Ньюфаундленд, ни айсбергов, ни белых медведей, ни кашалотов, которые мигрируют через эти воды, видно не было. Вокруг простирался один лишь бескрайний серый океан.

Есть еще один любопытный момент, связанный с другой страной. Лабрадор – ныне самая популярная домашняя собака в Великобритании, Соединенных Штатах, Канаде, Израиле и Австралии – обязан своей репутацией Джону Каботу, знаменитому итальянскому мореплавателю и исследователю, имя которого ныне носят улицы, башни, академии и университеты в разных странах мира. По приказу короля Генриха VII, Кабот в 1497 году отправился в путешествие и «открыл» новую землю – Северную Америку. Он считается первым европейцем, достигшим берегов Северной Америки со времен норвежских викингов, которые высадились здесь примерно в 1000 году н. э. Некоторые историки полагают, что местом его высадки были Новая Шотландия или Мэн, но официальная позиция канадского и британского правительств заключается в том, что Джованни Кабото (таково его настоящее итальянское имя) высадился на мысе Бонависта – скалистом полуострове на восточном берегу Ньюфаундленда.

Кабот открыл истинную Утопию, край изобилия, и его открытие положило начало потоку европейских рыболовецких судов и развитию породы рабочих водяных собак, которых сегодня мы называем лабрадорами.

24 июня 1497 года Кабот отплыл из порта Бристоля – второго по значимости морского порта Англии. Примерно через 2200 миль его корабли приблизились к обрывистым, скалистым берегам terra nova, и моряки высадились на мысе Бонависта. Судя по документам, Кабот не задержался там долго, спеша сообщить, что его экспедиция обнаружила колоссальные запасы рыбы у этих берегов. Моряки говорили, что «рыбы в здешних водах так много, что ловить ее можно даже не сетями, а обычными корзинками».

И сегодня треска (или baclau) остается местным фирменным блюдом. Наибольшей популярностью пользуется блюдо «фиш энд бруз» – треска с сухим хлебом или сухарями. При таком изобилии трески неудивительно, что во многих местных домах этот деликатес является основным блюдом. Рецепты могут разниться, но основные компоненты остаются одними и теми же. Обычно соленую треску на ночь замачивают в воде, чтобы ушла лишняя соль. Сухари также замачивают на ночь. На следующий день рыбу и сухари готовят по отдельности до мягкости, а затем подают вместе.

В традиционную трапезу входят и шкварки – соленое свиное сало нарезают маленькими кусочками и поджаривают. Растопленным салом и шкварками поливают рыбу с сухарями. На вкус это… рыба. Очень, очень соленая, жестковатая рыба. Примерно то же самое мы ели на острове Тарансей, где я провел целый год. Питаться там можно было только рыбой. Мы оказались в безнадежном положении. Жили в настоящем рыбьем раю – это подтвердил бы любой местный рыбак, но у нас не было лодки, не было сетей и удочек, был только бочонок соленой рыбы. Честно говоря, я всегда ее ненавидел – и терпеть не могу до сих пор. Меня от нее тошнит. В последний раз я ел ее в пустыне Омана – мы взяли соленую рыбу с собой в память о путешественнике Уилфреде Тезигере, который солил акулье мясо. Рыба была отвратительной, но я все же ее съел.

Я уселся в кафе с видом на крохотную гавань, и мне принесли вместительную миску с соленой треской. На фоне железно‑серого моря и мрачных гранитных скал ярким пятном выделялся цветной рыбацкий домик. Картина была одновременно и невыразимо прекрасной, и пугающе суровой. Такой вид явно способствовал пищеварению.

Итак, обилие трески стало поворотной точкой в судьбе региона и в судьбе лабрадоров. Известия об открытых землях и изобилии рыбы быстро распространились, и в начале XVI века европейские рыбаки стали регулярно отправляться на северо‑запад, в суровые и неспокойные воды Северной Атлантики. Французские, испанские и португальские рыбаки ловили треску в Большой Ньюфаундлендской банке и на других отмелях, где ее было предостаточно. С собой они везли солидный запас соли и обрабатывали рыбу прямо на борту, складывая ее слоями и пересыпая солью для сохранности. Сушить рыбу начинали только по возвращении в родной порт. Не имея источников соли на месте, английские рыбаки, прибывавшие на Ньюфаундленд целыми флотами из западных портов Девона, Дорсета, Сомерсета и Корнуолла, выходили в море весной и доставляли рыбу домой осенью. Чтобы подольше растянуть скудные запасы соли и сохранить улов, рыбаки вымачивали рыбу в легком солевом растворе, промывали ее и сушили на деревянных рамах на берегу. Поэтому рыбу чаще всего ловили в прибрежных водах, куда треска заходила лишь в определенные периоды в процессе миграции. На небольших лодках улов каждый день доставляли на Ньюфаундленд. На рубеже XVII века английские капитаны писали, что в излюбленных местах у берега косяки трески «были настолько плотными, что гребная лодка с трудом добиралась до берега – невозможно было грести». Некоторые даже утверждали, что по таким косякам можно было ходить! Во время моего короткого рыбацкого опыта я однажды видел сеть с треской, вытянутую из Северного моря. Рыбы в ней было столько, что рыбаки с двух траулеров могли спокойно перейти с одного судна на другое прямо по рыбе.

Высушенную рыбу грузили на корабли и отправляли в Англию. Каждый год часть экипажа оставалась зимовать на острове. Они следили за состоянием коптилен и сушилен и защищали хрупкий английский аванпост Англии в добыче трески, приносившей весьма существенный доход. Подобные поселения существовали в весьма суровых условиях. Неудивительно, что оставшиеся на берегу использовали собак не только для охоты, добычи пропитания и охраны, но и просто для общения.

В 1992 году был объявлен мораторий на вылов трески. Это решение оказало пагубное влияние на регион. Канадское правительство запретило ловить северную треску – а ведь на протяжении почти 500 лет именно этот промысел определял жизнь населения Атлантической Канады. Биомасса трески сократилась до одного процента от прежнего уровня. Рыба оказалась на грани полного исчезновения. Совершенствование технологии рыболовства и появление траулеров резко сократило рыбные запасы региона. Канадское правительство проявило истинную смелость и решимость, но местному населению это решение принесло огромные тяготы и лишения. В мгновение ока более 35 000 рыбаков из 400 поселений остались без работы.

Некоторые поселения так и не восстановились. Влияние моратория ощущается здесь и сегодня. Тоска и безысходность окутали этот регион, как туман с Атлантики. Огромное здание музея, возвышающееся над Сент‑Джонсом, как уродливый нарыв, очень символично – оно напоминает гигантский рыбоперерабатывающий завод. В музее собраны рыболовные снасти и лодки. Здесь можно увидеть фотографии рыбаков за выловом, переработкой и засолкой трески, снимки огромных груд рыбы. Эти ностальгические фотографии напоминают о временах, когда треска правила бал, а рыбаки процветали.

К 20‑м годам XVII века небольшие деревушки на побережье Ньюфаундленда стали домом для рыбаков и их корабельных собак – преимущественно из Англии, но также из Португалии, Испании, Франции и Страны Басков. Они соперничали друг с другом за лучшие места ловли, и каждый стремился отстоять свои права на рыболовство.

* * *

В Англии «собака Сент‑Джонса» или «малый ньюфаундлер» впервые появилась в конце XVIII века. Собак привозили с другого берега Атлантики на кораблях, доставлявших драгоценный груз сушеной и соленой трески.

В 1785 году Роберт Бернс в стихотворении «Две собаки» описывает такую собаку: «И шерсть и уши выдавали, Что был шотландцем он едва ли, А привезен издалека, Из мест, где ловится треска» (Пер. С. Маршака). Может быть, это и был верный и преданный лабрадор?

В 1814 году известный охотник полковник Питер наблюдал лабрадоров за работой на рыболовецких судах на Ньюфаундленде. Он назвал этих собак «собаками Сент‑Джонса с Ньюфаундленда». Его дневник стал первой публикацией, посвященной этой породе. Он описывает лабрадоров так:

«Эти собаки подходят для любого вида охоты. Обычно они бывают черными, по размеру не крупнее пойнтера, с крепкими лапами, короткой гладкой шерстью. Хвост этих собак не настолько загнут, как у других [Хокер имеет в виду ньюфаундлендов, обладающих густой, длинной шерстью и загнутым на спину хвостом]. Это очень живая и активная собака, которая любит бегать, плавать и драться… Собак Сент‑Джонса на родном их побережье используют рыбаки. Собаки обладают великолепным чутьем. Они способны различать… почти неуловимые запахи. В поисках любой раненой дичи им нет равных среди собак. Эта собака просто незаменима при охоте на водоплавающую дичь».

Через восемь лет, в 1822 году, путешественник Уильям Эппс Кормак, имевший шотландско‑канадские корни и родившийся в Сент‑Джонсе, пешком пересек Ньюфаундленд. Он был первым европейцем, исследовавшим внутренние районы острова. Во время этой экспедиции он заметил небольших водяных собак. В дневнике он писал:

«Они великолепно натренированы приносить водоплавающую дичь и полезны во многих других областях. Предпочтение отдается гладкошерстным и короткошерстным собакам, потому что в морозы длинная шерсть собаки, вылезшей из воды, сразу же покрывается льдом».

Самое раннее изображение водяной собаки Сент‑Джонса, принадлежавшей мистеру Олсопу, можно увидеть на холсте известного художника‑анималиста Эдвина Ландсира в 1822 году. Изначально картина называлась «Бдительный страж», потом была переименована – «Кора, сука лабрадора». Хозяин заказал портрет своего любимого питомца: черная собака с белыми лапами и грудью лежит во дворе конюшни или каретного сарая, на заднем плане конюхи работают с лошадьми, и, что интересно, поблизости нет никакой воды. (Одно из первых изображений палевой собаки хранится в музее Боуз в замке Барнард, графство Дарем, – это портрет миссис Джозефины Боуз, написанный в конце 40‑х годов XIX века. У ног женщины лежит палевая собака по кличке Бернардина.) Судя по всему, именно в это время первые «лабрадоры» совершили переход с моря на сушу. Этих собак, которых в портах и гаванях Запада высоко ценили за их рабочие качества, приобретали для использования на земле.

На Лабрадоре и Ньюфаундленде я увидел на удивление мало собак, хотя именно эти земли подарили нам две породы мирового класса. Пока я бродил по небольшим рыбацким портам, мне попалась на глаза лишь одна пастушья колли. Поскольку найти тезок региона мне так и не удалось, я решил познакомиться с двумя живыми талисманами этой провинции. Лабрадор Гас и ньюфаундленд Феликс работают на государство. Их задача – приветствовать туристов, прибывающих в этот отдаленный уголок Канады (преимущественно на круизных лайнерах).

Чтобы встретиться с этими замечательными собаками, я прибыл в маленький городок, где сегодня живут местные художники и мастера, которые пишут картины и занимаются вязанием. Городок оказался очень живописным, словно сошедшим с открытки. Ярко‑желтые рыбацкие домики, темно‑красные причалы, отражающиеся в спокойной воде… Здесь, вдали от мощного атлантического прибоя, мне привиделось, как лабрадоры снуют в воде, подбирая упавшую рыбу и рыбацкие снасти.

Ждать долго не пришлось. Гас действительно нырял в чистой воде. Глядя на него, я живо представил себе его далеких предков, бросавшихся в воду по приказу рыбаков.

Гас так энергично вилял пушистым хвостом, что сразу было ясно: в нем гораздо больше от английской собаки, чем от суровых пионеров севера. Его дальние родичи прибыли на этот далекий остров из Португалии, а затем вновь пересекли Атлантический океан и вернулись в Европу.

Главным источником доходов для рыбаков была, естественно, треска. Торговля собаками стала занятием вспомогательным. Смекалистые моряки продавали не только рыбу, но еще и лед для сохранности улова. А со временем они стали продавать и собак. Рабочие качества этих псов были хорошо известны.

Рассказывали о полумифических водяных собаках, не боявшихся сильных волн и ветра и способных находить в ледяной воде слетевшие с моряков шапки, доброжелательных, смышленых, поддававшихся дрессировке. Они могли плыть, держа в пасти канат, и порой (как гласят легенды) даже бросались на помощь тонущим кораблям. Эти собаки беспрекословно подчинялись хозяину. Моряки, гордившиеся своими собаками, устраивали представления с ними, посмотреть которые на набережных собирались целые толпы.

Уилсон Стивенс в своей статье писал:

«Неудивительно, что палубные собаки с кораблей, разгружавшихся в Пул‑Харборе, привлекали внимание прохожих. Возможно, моряки развлекали местных жителей, бросая за борт разные предметы, чтобы собаки приносили их. Они показывали, как их собаки умеют нырять и приносить назад найденные вещи. Наверняка делались ставки. И понятно, почему столь умные собаки привлекли внимание местных аристократов, которые, как и простые люди, тоже любили прогуливаться по набережным…»

Одним из таких аристократов был второй граф Малмсбери, член парламента и большой любитель охоты. Он родился в 1778 году. Будучи охотником, он вел тщательный учет подстреленной им дичи, а также записывал данные о погоде – и в своей местности, и во всей Англии. Значительную часть его земель в Дорсете занимали заливные луга, расположенные между реками Стур и Эйвон, северо‑восточнее Борнмута. Поместье Херн упоминается еще в Книге Страшного суда. Название его происходит от староанглийского слова hyrne, что означает неиспользуемую часть поля или землю, занятую пойменным озером. Неудивительно, что граф так увлекся собаками, способными доставлять водоплавающую дичь. Работы по осушению этих земель начались лишь в середине ХХ века, а до этого река Стур постоянно разливалась и выходила из берегов. Прибрежные луга были покрыты слоем воды в несколько футов. Чтобы хоть как‑то контролировать уровень разлива, на полях рыли пересекающиеся дренажные канавы. Один из очевидцев, побывавших в этих местах, писал, что полгода они представляют собой «малую Венецию». Воды было столько, что вокруг заливного луга площадью 40 акров пришлось построить специальные высокие мостки, чтобы светские дамы могли все же наслаждаться прогулкой в экипажах перед пятичасовым чаем.

Я хорошо знаю реку Стур. В детстве я много времени проводил на этой реке – плавал на пароходиках и гребных лодках, купался в ее теплых водах. Моя школа была построена на заливных лугах. До сих пор помню залитые водой спортивные площадки – река часто выходила из берегов, и весь мир погружался в воду. Мне самому не раз приходилось пробираться по заливным лугам.

Может быть, именно этой реке мы обязаны развитием самой популярной породы собак на Земле? Может быть, ответ совсем рядом?

Начало XIX века было золотым веком охоты на дичь. Гордостью и славой поместья Малмсбери были утки. На огромных болотах и заливных лугах их всегда водилось очень много, но подстреленные утки обычно падали в воду, и принести их могла только собака, умеющая плавать. Граф Малмсбери и его сосед, майор К. Дж. Рэдклифф, живший поблизости от Пул‑Харбора, поняли, что водяные собаки – то есть лабрадоры – могут решить их охотничью проблему. Сохранились сведения, что «граф Малмсбери из Херон Корта» охотился со своей собакой Сент‑Джонса уже в 1809 году.

В этом и заключена важнейшая связь между дорсетским Пулом и Ньюфаундлендом…

Рыболовные суда с Ньюфаундленда регулярно заходили в Пул‑Харбор с уловом трески и другой рыбы. Улов хранился на льду в трюмах. Когда рыбу продавали, местные сквайры забирали и лед для своих ледников (обычно это были выложенные кирпичами погреба со сводчатой крышей, где на льду хранились продукты). В Херон Корте было два ледника, поэтому поместью необходимо было регулярно пополнять запасы льда.

Шестой граф Малмсбери писал:

«На каждом корабле обычно была хотя бы одна собака. Мой прапрадед периодически наведывался в Пул‑Харбор и видел, как эти собаки играют в море и приносят рыбу, которую «не удержали» рыбаки. Он подумал, что эти водяные собаки, которые так прекрасно чувствуют себя в воде, могли бы очень пригодиться ему во время охоты на водоплавающую дичь. В 1823 году он приобрел две пары таких собак и построил для них вольеры на холме, в излучине реки Стур. Это место называлось Блэкуотер и находилось всего в четверти мили от самой высокой точки разлива. Здесь он и стал разводить этих собак».

Развитие породы началось как прихоть аристократа. Способности и ум собак произвели на графа столь глубокое впечатление, что он целиком сосредоточился на развитии, стабилизации и распространении этой породы в Великобритании. Он внес большой вклад в сохранение и разведение лабрадоров. Его питомник существовал вплоть до смерти графа в 1841 году.

Пул? Не самое подходящее место для адаптации и развития породы лабрадор. Пул – это город миллионеров, Гарри Реднаппа и Королевского национального общества спасения на воде. В Пуле прошло почти все мое детство. Два года я снимал в этом городе фильмы об истории региона и его жителей. И за все это время я ни разу не слышал ни одного упоминания о лабрадорах.

Чтобы как‑то выяснить связь между городом и породой, мне нужно было покинуть Лабрадор и Ньюфаундленд, прежде чем погода окончательно испортится и наступит долгая зима. Нужно было вернуться в Дорсет. Но перед отъездом я решил все же прогуляться по порту Сент‑Джонса. У входа в гавань были установлены две бронзовые фигуры в натуральную величину, которые напоминали всем о самых знаменитых жителях этого региона. И это были не великие путешественники и не политические деятели. Это были две скромные собаки, когда‑то покинувшие эти берега. По некоторым оценкам, сегодня в мире насчитывается около трехсот миллионов лабрадоров.

Глава 2Собака аристократов

Несмотря на всю свою любовь к природе, Инка ненавидела дождь. А еще больше она не любила грязь. Она терпеть не могла, когда ее лапы были испачканы. Ей не нравилось, когда под лапами оказывались камешки, галька, сосновые иголки. Порой она останавливалась даже перед лужами. Но дождь она по‑настоящему не любила. Как только на улице начинало накрапывать, становилось невозможно вытащить ее из дома. Она не переносила, когда шерсть намокала под дождем, а лапы были в грязи.

Как и многие лабрадоры, Инка была обжорой. Она обожала еду. Она любила еду так же сильно, как ненавидела наступать на сосновые шишки.

Она была противоречивой натурой – терпеть не могла дождь и лужи, но любила плавать. Ее тянуло к воде, как мотылька на огонь. При виде воды она буквально теряла голову и не могла справиться с собой. Инка шла к воде, как зомби, ничего не видя вокруг.

Никогда не забуду своей первой встречи с телеведущей Кейт Хамбл. Мы вместе работали над сериалом телеканала ВВС «Парк животных», в котором рассказывалось о жизни сафари‑парка Лонглит.

Я только что вернулся из Непала и сразу получил голосовое сообщение от Кейт. Она приглашала меня на обед к себе домой, чтобы мы получше узнали друг друга до съемок. Естественно, я пришел с Инкой на поводке. Кейт открыла дверь. Не успел я представиться, как Инка бросилась вперед, пронеслась через холл и кухню, выбежала в сад и плюхнулась животом в декоративный пруд с рыбками.

Довольная морда, облепленная водными растениями, показалась над поверхностью. Я был уверен, что в зубах она держит золотую рыбку. Мало того, Инка никак не могла выбраться из пруда. Мне пришлось встать на колени и вытаскивать ее за загривок. На берегу она сразу же отряхнулась, обдав брызгами вонючей воды меня, Кейт и ее кухню.

Дальше – больше… Инка обнаружила любимых крыс Кейт. Да, да, у Кейт было несколько ручных крыс. С того времени вкус у нее улучшился, и теперь она держит собак, но тогда у нее были крысы, и они Инке понравились. Она уселась возле их клетки и стала зачарованно следить за зверьками, пуская слюни и ворча от удовольствия.

У Инки был лучший певческий голос, какой мне только доводилось слышать. Издаваемые ею звуки можно было бы назвать скулежом, но поскуливание – это звук жалобный и негативный. Инка же пела. Она издавала радостные, позитивные звуки. Мне казалось, что она поет крысам серенаду, но крысы не были в этом так уверены. При виде этой огромной, пускающей слюни, мокрой черной собаки, которая к тому же громко «пела», крысы забились в самый дальний угол клетки.

В конце концов Кейт пришлось вмешаться. Она поняла, что подобные собачьи песни могут довести ее крыс до инфаркта. Когда мы с ней сели обедать, то явственно ощущали запах мокрой собачьей шерсти. С этого началась наша долгая дружба – так что не думайте, что все вышло слишком уж плохо.

В другой раз мы с Инкой отправились с визитом к герцогине Норфолкской в ее поместье Бейкерс, графство Беркшир. Я встречался с ее внучкой Кинварой, и нас пригласили на воскресный ланч. Стоял прекрасный летний день. И Инка вновь поддалась непреодолимому зову воды. На сей раз это был не декоративный пруд, а безукоризненно чистый плавательный бассейн. Прежде чем я успел ее остановить, Инка взмыла в воздух и рухнула в лазурные воды.

Больше нас не приглашали.

За долгие годы я потерял счет речкам, каналам и даже канавам, откуда мне приходилось вытаскивать мою собаку. И при этом Инка терпеть не могла мочить лапы. Ей нужно было либо все, либо ничего.

Впрочем, это неудивительно, учитывая, что лабрадоры появились на побережье и были водяными собаками. «В Британию лабрадоров завезли в качестве водяных собак. Поскольку их считали исключительно водяными собаками, их ценили охотники, а остальные просто не обращали на них внимания. Следующие пятьдесят лет порода оставалась в полной безвестности, за исключением специалистов», – писал Стивенс.

Лабрадоров по достоинству оценили в графстве Дорсет, но игнорировали в Британии в целом.

Я всегда любил Дорсет. Там я прожил четыре года в гарнизонном городе Бландфорд, который называл «интересным георгианским городком». У меня сохранились теплые воспоминания об этих местах, где я провел свою юность, когда формировалась моя личность. Люди вообще обладают уникальной способностью запоминать радостные моменты на всю жизнь.

Дорсет часто называют краем Томаса Гарди. Это графство славится покатыми зелеными холмами и знаменитым юрским побережьем. Я много раз бывал здесь – и по работе, и просто ради удовольствия. Последние несколько лет я провел в Пул‑Харборе, снимая сериал об одном из крупнейших в мире сафари‑парков.

Пул – это город контрастов. В здешнем порту рыбацкие корабли стоят рядом с роскошными суперяхтами. В Великобритании немного мест, где так тесно соседствуют богатство и бедность.

Здесь, рядом с Пулом, отличные песчаные пляжи и самая дорогая недвижимость в Великобритании, а может быть, и в мире. Особняки из стекла и стали за миллионы фунтов выходят окнами на море, где по‑прежнему трудятся рыбаки и моряки. То, что лабрадоров открыли именно здесь, кажется просто невероятным.

За последние сто лет гавань почти не изменилась. Закройте глаза, и вы без труда представите множество траулеров, выгружающих улов трески после долгого путешествия через Атлантику. Когда‑то это был очень оживленный порт. Наверное, он представлял собой увлекательнейшее зрелище.

Сегодня здесь почти не встретишь местных рыбаков, лишь несколько небольших рыбацких лодок все еще выходят в открытый океан. Зато в Пуле швартуются круизные лайнеры и прогулочные катера.

Рядом со старым зданием администрации порта, выходящим окнами на эстуарий и расположенный за ним завод по производству яхт, находится музей Пул‑Харбора. В нем можно увидеть интересные экспонаты, связанные с богатой историей порта. Старые, поблекшие черно‑белые фотографии позволяют заглянуть в далекое прошлое. Я спросил у куратора музея, слышал ли он о связи этого города с историей лабрадоров.

Никто в музее об этом не знал. Никаких документов не сохранилось. Никаких фотографий. Никаких записей. Единственное, что могло помочь мне в моих изысканиях, это был большой раздел, посвященный семьям с Ньюфаундленда и из Дорсета, эмигрировавшим в поисках лучшей жизни.

Я просмотрел сотни старых фотографий, надеясь найти на них знаменитых «черных собак», очаровавших лорда Малмсбери, но безуспешно.

Похоже, Пул давно забыл свою роль в истории эволюции самой популярной в мире породы собак. Так что, хотя связи между Пулом и Ньюфаундлендом были крепки, роль Пула в импорте лабрадоров, какими мы знаем их сегодня, остается загадкой. Вернувшись в Лондон, я отправился в Национальную библиотеку и взял там переплетенный в кожу том «Племенная книга лабрадора герцога Баклю». В книге упоминается кобель Нед (1882), потомок собак лорда Малмсбери – Свипа (1887) и Джуно (1878), но уточняется, что он «не похож ни на одну другую собаку» из псарни герцога. Судя по племенной книге, за Недом в псарне появился еще более яркий пес Эйвон (1885) от Трампа и Джуно, также принадлежавших лорду Малмсбери. Племенная книга велась тщательно, и ее можно считать началом официального признания породы лабрадор. Это редкий и ценный документ, в котором отражены отдельные этапы развития породы. В другой записи говорится, что в 1892 году на псарне Баклю у Эйвона появились щенки – два лабрадора «цвета печени». Энтузиасты породы страстно желали сохранить и стабилизировать «новую породу». Судя по документам, первый палевый лабрадор появился в 1899 году на псарне майора Рэдклиффа. Его назвали Бен из Хайда. Возможно, это было первое отклонение от традиционного черного окраса.

Окрас собак давным‑давно разделил любителей лабрадоров. Многие и сегодня считают истинным оригинальным окрасом черный, а палевый и шоколадный – аномалиями. Поскольку во время охоты собаке необходимо сливаться с окружающей природой, то черный – это наилучший цвет.

Предыдущая глава

2

Следующая глава