Ночной пасьянс

Венчала все это круглая печать, как и полагалось, с орлом и свастикой.

Через весь внутренний разворот указывалось: «Каждая истекшая неделя работы должна быть засвидетельствована приложением печати предприятия (организации, части)». Обе стороны разворота были разграфлены на сорок клеточек — сорок недель с датами начала и конца каждой. Последний штемпель «Городская главная касса» стоял в клеточке, завершающей недели марта.

— Все правильно, — сказал Сергей Ильич. — В апреле 1943 года Бучинского уже арестовали. — Откуда она у вас? — удивленно спросил Сергей Ильич, возвращая карточку Богдану Григорьевичу.

— У меня их несколько тысяч, — Богдан Григорьевич улыбнулся темными лукавыми глазами, долил в кружку пива. — Откуда именно эта — не помню. Собирал, где угодно. Сразу после войны их на свалках полно валялось с прочими бумажками периода оккупации… Я не брезговал, рылся, где только можно… Видишь, даже разложил по алфавиту.

— В общем, с Михаилом Бучинским все ясно. Но он покойник. Он мне уже как бы ни к чему, — засмеялся Сергей Ильич. — Мне бы найти, кому отдать эти триста тысяч… Вполне возможно, что он и Бачинский-Бучинский, живший на Кинги, 5, не однофамильцы, а состояли в родстве. В какой степени? Родственники, родственники мне нужны, Богдан Григорьевич.

— Тем более, запроси, чтобы выяснить, где село Троки. По-моему, под Перемышлем были какие-то Торки, не Троки, а Торки. Я учился с одним парнем оттуда.

— Мой Бучинский жил, по вашим данным, на Бауэр-штрассе, 11-а, в прошлом Францисканской. Как она теперь называется?

— Маршала Толбухина.

— Поищу там старожилов. А вдруг кто-нибудь вспомнит какого-нибудь Бучинского или Бучинскую из этого корня…

— О твоей Ульяне Васильевне Бабич из Ужвы я не забыл. Занимаюсь ею… Ты вот что еще сделай: выясни-ка официально, не были ли родители Бучинского землевладельцами. Обычно о такой категории людей в прошлом имелись довольно подробные данные, даже их родственные связи. А я у себя поищу.

— Это хорошая мысль, — кивнул Сергей Ильич.

— Пивка еще хочешь?

— Нет, спасибо.

— Тогда я бутылочку приберегу на утро.

— Бога ради… Да, я узнал: домик ваш, возможно, не пойдет под снос. Хотя этот вопрос еще не решен. Но Дворец пионеров тут собираются строить. Правда, неизвестно когда. Не переживайте, у нас пока расчухаются, пока решат, утвердят, внесут в титульный список!

— На это и буду уповать. Иногда и от бюрократии есть польза… Как там профсоюзный лидер?

— Кухарь? Руководит, блюдет наши права. Служит истине.

— А может ему не столь истина важна, как сам процесс служения ей? подмигнул Богдан Григорьевич. — А Миня что поделывает?

— В отпуск укатил…

Они продолжали беседовать. Сергей Ильич ходил вдоль полок, забитых книгами и папками, скользил по ним взглядом, иногда останавливался и, склонив голову набок, читал надпись на корешке…

26

За пивом Теодозия Петровна успела сбегать перед самым закрытием магазина, вернулась быстро, и проходя мимо двери Богдана Григорьевича, по привычке посмотрела на порог, где обычно стоит его обувь. Туфель не было. Она поняла, что сосед ее куда-то отбыл. Он не очень посвящал ее в свои дела, но, случалось, накануне все же говорил: «Завтра меня не будет целый день», или: «Мы с вами не увидимся, приду поздно».

Сегодня Теодозия Петровна сожалела, что Богдан Григорьевич не предупредил ее, когда вернется. Дело в том, что знакомая достала Теодозии Петровне палочку дрожжей, свежих, пахучих, она очень любила их запах с детства, когда, бывало, незаметно от матери отщипнет кусочек и с удовольствием сжует. Получив нынче такой подарок, Теодозия Петровна сразу же решила испечь кулич с изюмом и орехами. Его в их доме пекли когда-то по большим праздникам. На Пасху и Рождество обязательно…

Теперь же отсутствующие туфли Богдана Григорьевича повергли ее в раздумья, она была даже раздражена: опару развела, хотела порадовать Богдана Григорьевича, он ценил ее кулинарные способности. Даже купила для него две бутылки пива, заранее предвкушая его похвалы и, главное, умные беседы с ним, до которых была очень охоча; хотя не все в них понимала, все же слушала с интересом, поскольку они всегда касались Христа и выглядели как забавные приключения, отличались от того, что говорил священник в церкви… И вот — на тебе, ушел, не сказал, в каком часу явится. Что с тестом делать? Когда сажать?..

Кто-то у него вчера был, долго они там говорили, смеялись. Теодозия Петровна слышала голоса, пытаясь ревниво различить слова. И сейчас в душе кляла того человека, почему-то уверенная, что именно вчерашний гость повинен в сегодняшнем исчезновении Богдана Григорьевича. Вообще-то редко кто к нему захаживал… Теодозия Петровна переключила телевизор на Варшаву — по первой программе был объявлен фильм «Королевские сны». В самом названии ощущалось что-то загадочное, а это оставалось главным для Теодозии Петровны. Все, что происходило за стенами ее квартиры — на улицах, в магазинах, на рынке, даже в храме Божьем, — было для Теодозии Петровны реальностью, а все, что приходило к ней с телеэкрана, услаждало эту реальность, и являлось для нее тем, что для иных чтение книги.

Разложив один из пасьянсов, Теодозия Петровна пила чай с сухариками, смотрела на светящийся экран и время от времени прислушивалась, надеясь уловить момент, когда Богдан Григорьевич своим ключом отопрет входную дверь, в прихожей щелкнет выключателем и шаркающим шагом пройдет к двери в свою незапирающуюся никогда комнату.

Так прошло около часа. За окнами уже стояла темень, лишь на противоположной стороне, у конечной трамвайной остановки горел фонарь.

И тут раздался звонок в дверь. Удивленная, Теодозия Петровна, нащупала под столом сброшенные шлепанцы и пошла выяснять, кто так поздно заявился.

— Кто там? — испуганно спросила она, пытаясь через «глазок» разглядеть звонившего.

— Я, я, Теодозия Петровна, — отозвался голос Богдана Григорьевича.

— Что с вами? Что это вы? — растерянно спросила она, еще недоверчиво гадая, он ли, или кто-то его голосом говорит. Но все же дверь отворила.

— Вы уж извините за беспокойство, — входя, развел руками Богдан Григорьевич. — Где-то ключ потерял.

Она кивнула, подозрительно поглядывая на него и осторожно потягивая носом. Похоже, трезв. Хотела спросить, где он так поздно был, но воздержалась, быстро стрельнула взглядом вниз — на его туфли: в каких он в обычных каждодневных или в своих единственных для выхода. Так она высчитывала степень важности его отлучек, не любила, когда он уходил в этих единственных, что-то ревниво-злобное шевелилось тогда в ее душе. На сей раз Богдан Григорьевич был именно в них.

— Устал, — сказал он, понимая весь ход ее мыслей, и чтобы увести возможный разговор в более благоприятное русло, с улыбочкой спросил: Какой у вас сегодня пасьянс?

— Пасьянс вам нужен! — хмыкнула она, тоже разгадав хитрость. И как бы обиженно поведя плечом, повернулась к нему спиной, чтоб удалиться.

— Спокойной ночи, — поспешил сказать Богдан Григорьевич, подошел к своей двери, снял туфли и оставив их за порогом, влез в шлепанцы и вошел к себе.

27

Инспектор уголовного розыска был зол. Сейф полон незаконченных дел: разбой, квартирные кражи, четыре угона автомашин, этапирован рецидивист, заявивший уже в колонии, что три давних нераскрытых грабежа совершил он, хотя сел по другим делам, а когда этапировали сюда, выяснилось, что это самооговор. Есть любители прогуляться в родной город хоть таким путем. И тут на тебе — опять возникли мальчишки, упершие водку! Вроде закончил с ними, все ясно, передал следователю, тот написал уже обвинительное заключение, а все придется притормозить: заявление из облархива об исчезновении какой-то папки с бумагами. Мальчишек надо будет опять допрашивать. Отпущенные до суда под личное поручительство родителей, они сейчас сидели в коридоре, испуганно гадая, что произошло, почему милиция вновь заинтересовалась ими.

Надежда Францевна впервые посещала милицию. Поразило убожество кабинета, цвет и обшарпанность стен в коридоре, слишком громкие голоса в дежурке, грохот сапог по грязному полу, смешавшиеся запахи хлорки, табачного дыма, пота. Сидевший напротив нее человек в штатском, которому на вид можно было дать лет сорок, то ли уставшим, то ли безразличным взглядом еще раз прочитал заявление, напечатанное Надеждой Францевной на бланке, перевернул его зачем-то, хотя на обороте бумага была совершенно чистой, и опять лицевой стороной положил перед собой.

— Что находилось в этой папке? — спросил он.

— Документы.

— Я понимаю, что не конфетные фантики, — усмехнулся он.

— Штабные документы партизанского отряда «Месть». Оригиналы. Я их не видела, но так значится в описи.

— Надо полагать, что для нынешних времен никакой военной тайны они не составляют?

— Думаю, нет.

— Кому же эта папка могла понадобиться?

— Это уж выясните, пожалуйста, вы, — Надежда Францевна поджала губы и осторожно, двумя пальцами прикоснулась к своим буклям, чуть подкрашенным в лиловый цвет.

— Кто мог знать, что именно хранится в этих ящиках?

— Кто угодно. Достаточно заглянуть в опись.

— Кто мог видеть опись?

— Любой наш сотрудник. Она не секретна. Но вряд ли у кого-нибудь возникло желание читать ее. Кроме, разумеется, тех, кому положено или того, кто, как видите, проявил к ней личный интерес. А так, — Надежда Францевна пожала плечами, — у каждого своих дел хватает.

— Кто работал с нею?

— Она размножена для всех отделов. Каждый выбирал то, что попадет в его отдел из вновь поступивших фондов.

— Куда вы собираетесь убрать ящики из собора?

— Мы уже перевезли их. Потеснились в одном хранилище и временно там разместили.

— Зачем вы поторопились? Хотя бы с нами посоветовались, — поморщился инспектор и подумал: «Там теперь столько „пальцев“! В одном городе ящики заполняли, заколачивали, грузили в машину, затем в вагон, здесь разгружали, перевозили, вносили в подвал, теперь опять грузили, перевозили, вновь разгружали, складировали… Какое количество людей к ним прикасалось, кроме мальчишек и того, кто взял папку!.. И где гарантия, что тот, кто взял, оставил свои пальцы?» — Вы, наверное, и пыль с ящиков смахнули, когда завезли на новое место? — спросил он. Вопрос был задан просто так, почти риторически, с горькой иронией. Не уловив его смысла, Надежда Францевна, воспринимавшая все серьезно, тем более в этом кабинете, сочла необходимым ответить исчерпывающе и определенно:

— При нашей тесноте, при нашем уровне технической обеспеченности, когда своей пыли хватает, я сама за всем проследила, приказала протереть каждый ящик…

— Я не сомневался, — с грустной улыбкой он по-своему оценил аккуратность директорши архива. — Ну что ж, Надежда Францевна, пожалуй, на сегодня все. Будем искать вашу драгоценную папку.

— Вы никогда не пользовались услугами архива? — Надежда Францевна поднялись.

— Не приходилось.

— Это заметно. Думаю, специфика вашей работы хоть однажды, но приведет нас к вам.

— Лучше не надо, — дружелюбно сказал он. Провожая ее, вышел в коридор и дождавшись, когда она скроется за поворотом, повернулся к двум недорослям, истомленным страхом и долгим ожидание на жесткой скамье перед его дверью… — Заходи, — сказал он старшему.

— Взяли вы водку. Так? Чего полезли во второй отсек? — усевшись, спросил инспектор.

Парень молчал.

— Зачем сломали вторую дверь, вскрыли ящики? Что искали?

— Просто… Думали, может там еще чего.

— Что именно «еще чего»?

— Ну, сгущенка… Конфеты…

— На сладкое потянуло?

Тот пожал плечами.

— Папку зачем взяли? Куда дели?

— Не брали мы… Кому она нужна? — хрипловато, сухим от волнения голосом ответил паренек. — Честное слово, ничего не брали.

— Ты свое «честное слово» для суда прибереги. Авось разжалобишь, постучал инспектор ручкой по бумаге. — Это тебе не школьное сочинение, а протокол допроса. — Может, кто попросил сделать одолжение, пообещал заплатить? Или как?

— А может кто-то, кроме нас… Допустим тот, с фонариком…

— Кто такой?

— А мы его не знаем… Витька хотел про него следователю рассказать, а тот и слушать не стал.

— В лицо видел этого, с фонариком?

— Мало. Один раз он посветил на что-то в руке, наклонился, тогда и видел… Когда спрятались за углом… Он вошел и стал по лестнице спускаться.

— Ну-ка, опиши, какой он.

— Обыкновенный.

— Высокий, низкий?

— Не, невысокий.

— Возраст? Твоему отцу сколько лет?

— Сорок.

— Так он старше отца или моложе?

— Не разглядел.

— Брюнет, блондин, лысый, волосатый?!.. Что, по слову из тебя тянуть надо, описать не можешь? — разозлился инспектор.

— Не нужен он мне был, запоминать его… Вроде такой, как отец у меня, плотный. Голова с волосами, с темными, — неуверенно ответил парень.

— Как он спускался по лестнице: быстро, медленно?

— Нормально спускался… Сперва фонариком далеко светил, потом поближе, как под ноги. Потом фонарик взял в другую руку…

— В какую?

— В другую, в левую, а правой за стену придерживался.

— И что дальше?

— Мы за угол убежали… Видели только, что свет долго горел в чулане, где те ящики.

— Что значит долго? Десять минут, час, два?

— Не. Минут сорок… А может, больше.

— Раньше видел его где-нибудь?

— Не.

— Что еще можешь добавить, вспомни.

— А что добавлять? Ничего я не знаю…