Без названия

— Пока не надо. Когда потребуется, с этим я управлюсь сам… Второй вопрос вы уже сами сформулировали: из старых знакомых никто не объявлялся до двадцать первого или после с каким-нибудь предложением?

— Отвечаю. Я только влип по-дурости. Что-то закружило голову — полез. Дали срок, отсидел исправно, сказал себе: «Синяк этот останется на всю жизнь. Не набей себе, дурак, еще один». Понятно говорю?

— Вполне.

— Значит, старых друзей побоку. Нужно заняться серьезным делом, сегодня самое время. Можно зарабатывать десятки миллионов без хлопот с уголовкой. Резонная мысль?

— Вполне.

— Теперь ответьте мне: красивый магазин?

— Очень.

— Знаете, какой у меня оборот?

— Не знаю, — сказал Джума, — наверное большой, но это, видимо, коммерческая тайна.

— Если вы очень хотите, могу назвать.

— Не стоит, — ответил Джума.

— Итак, я легально процветаю. Видели, сколько покупателей? Так на кой черт мне при таком деле лезть в какой-то пыльный музей, кого-то грабить, а потом дышать парашей и кормить вшей на нарах или, чего доброго, пойти по «расстрельной»? Есть смысл?

— Никакого, — согласился Джума.

— Коньяку хотите? — по-барски предложил Андрусов.

— Нет, я бесплатно не пью, а у вас, как понимаю, на разлив коньяк не продается. Будьте здоровы, — круто повернувшись, Джума вышел. «Алиби твое я, конечно, проверю, — подумал Джума. — Ты, конечно, подонок по сути своей, по рассудил правильно: лучше нюхать запахи в этом магазине, нежели в лагерном бараке…»

До оговоренной встречи с Паскаловой у дома, где жил Гилевский, оставалось много времени, и Джума отправился по намеченному на сегодня маршруту…

Рядом с антикварным магазином находился пункт скупки драгоценных металлов на лом. Тут всегда вертелся разный люд, пытавшийся заработать: перехватывали шедших в скупку, предлагали цену за грамм, скажем, серебра или золота, повыше, нежели в скупке, делали таким образом бизнес. Милиция махнула на них рукой: сейчас разгонишь, а через час они снова тут, как мухи на мед. Дельцы посолидней кучковались у антикварного. Среди них топтался и крепкий мужичок в желтой сорочке с распахнутым воротом, в растоптанных широкой ступней видавших виды туфлях и в давно неглаженных брюках, которые он то и дело подтягивал, пытаясь натянуть на живот. Это был Джума Агрба. Он не был похож на любителя и знатока антиквариата, его никто не принимал всерьез, даже сторонились, поскольку знали друг друга, знали, кто чем интересуется: кто иконами, кто бронзой, кто старинным чугунным литьем, кто старым русским фарфором или немецким с голубыми или хотя бы с зелеными мечами на обороте.

К нему, отделившись от толпившихся и сновавших, подошел хорошо одетый парень, на лице светозащитные очки, и наклонившись, спросил:

— Видать с Кавказа?

— Раз видать, значит с Кавказа, — ответил Джума, чья внешность — чуть выпуклые глаза и дугообразный нос редко кого вводили в заблуждение.

— Что-то привез или интересуешься чем? — спросил парень.

— Сперва сними очки, глаза хочу увидеть, не люблю втемную.

— Ну даешь! — засмеялся парень, но очки снял. — Так что?

— Ищу.

— Что?

— А что предложишь? У нас в Сухуми любят красивые вещи.

— Дак у вас же стреляют! Голод, нищета.

— Сейчас не так уж стреляют. Постреливают. Но богатый народ еще есть… Что предложишь?

— Каминные бронзовые часы. Начало XIX века.

— А почему в магазин не сдаешь?

— Там ставят мало да еще двадцать процентов комиссионных сдирают.

— А посмотреть можно?

— Идем.

Он повел Джуму в подъезд рядом с магазином. Там стоял другой парень с большой красивой спортивной сумкой.

— Достань ходики, — сказал ему первый.

Тот извлек каминные часы. Под стеклянным колпаком мерно двигался маятник. Джума повернул в руках часы, пощелкал языком, сказал:

— Это ж надо такое чудо сделать!.. Сколько хочешь за них?

Продавец назвал цену.

— Только мне нужно посоветоваться с корешом, без него не могу, он часть своих вкладывает и толк в вещах знает, а потом торговаться будем.

— А где твой приятель?

— В гостинице рядом.

— За полчаса управишься?

— Я бегом.

— Давай, чеши.

Джума быстро зашагал, свернул за угол, оттуда — к музею. Замдиректора Реброва застал у себя, объяснил в чем дело.

— Вряд ли это наши. Экспозиция часов у нас временная, развернули на полгода, я ее на память знаю, сам комплектовал. Идемте посмотрим.

В небольшом зале находилась выставка старинных часов. Это были уникальные работы часовых дел мастеров XVII–XIX веков. Такого количества и красоты часов Джума никогда не видел. «Темный ты, Агрба, человек», сказал он себе.

Ребров прошелся вдоль стен, где были выставлены часы, увлекая за собой Джуму, потом решительно сказал:

— Нет, тут все цело.

— Ну и слава Богу, — вздохнул Джума. — Извините, что побеспокоил…

Продавец часов ждал его.

— Ну что, где ж твой приятель? — спросил.

Джума извинительно развел руками:

— Не захотел, сказал, что в часы боится вкладывать бабки.

Парень махнул рукой, выматерился, куда-то слинял. До закрытия антикварного магазина на перерыв оставалось минут пятнадцать. Джума вошел. Заведующий сидел у себя в маленькой конторке, что-то считал, тыча пальцем в калькулятор, увидев Джуму, приветственно поднял руку. Они были знакомы. Джума не раз приходил сюда, когда случались ограбления квартир. Войдя, Джума притянул за собой фанерную дверь, взял ее на крючок.

— Садись, майор, — предложил директор. — Чашечку кофе с коньячком?

— Не откажусь.

— Что за новые заботы? — спросил директор, разливая коньяк по рюмкам.

— Как идет торговля? — задал встречный вопрос Джума.

— Какая теперь торговля! Народ обезденежел, все, что можно проел. Иногда кое-что приносят, да и то привозное, — он поставил перед Джумой чашечку, банку с кофе.

— Тут мне сейчас один воробей часы каминные предлагал, XIX век.

— Знаю я его и эти часы. Фуфло. Собраны из разных.

— Ты мне вот что скажи, — Джума выпил коньяк и стал потягивать кофе, — последнюю неделю тебе ничего не приносили интересного?

— Что имеешь в виду? Часы, фарфор, бронзовое литье? Из какой жизни?

— Могли принести все, что угодно.

— За последнюю неделю, говоришь? — он задумался. — Принял я на комиссию старинную хорошую люстру, ханукальный еврейский семисвечник, кубачинский кувшин. Пожалуй, и все.

— Что комитенты?

— Люстру и семисвечник сдала пожилая женщина, уезжают в Израиль. Интеллигентная дама. А кувшин — солидный такой полковник-летчик. Я спросил, как к нему попал кувшин, сказал, что приобрел в Дагестане, а сейчас дачу строит, деньги нужны. Сдал очень дешево, чтоб быстрей продалось.

«Не то, не то, — думал Джума. — Люстру из музея незаметно не пронесешь. А остальное — пустяки. Из-за этого не убивают. Там брали, если брали, что-то покруче…»

Поблагодарив за угощение, Джума сказал:

— Ежели что появится такое… ну сам понимаешь… дай знать.

— Непременно. Мне влипать с краденым тоже неохота. А кого обокрали?

— Одного профессора, — соврал Джума…

На улице у скупочного и возле антикварного почти уже никого не было, магазины закрывались на перерыв.

Свой перерыв Джума провел в небольшом кафе «Янтарь», взял два бутерброда — с колбасой и сыром, — чашку кофе. Он медленно ел, чтоб скоротать время, вслушиваясь в разговоры посетителей. Господи, о чем только люди не говорили! Кофе он не допил — переслащенный, а сладкого Джума не любил. «Сладкий!» — вдруг вспыхнуло в мозгу. Как я забыл про него! «Сладкий» — это была кличка человека, имя и фамилию которого Джума запамятовал, он был странный тип, сколько Джума помнил, всегда неопрятно одевался, вечно бледное худое лицо с буграми от юношеских прыщей и всегда улыбочка, змеившаяся на тонких губах, вертлявая походка. При этих внешне отталкивающих чертах, был «Сладкий» мягким, услужливым, добрым. Когда-то занимался фарцовкой, затем, когда ремесло это почти усохло, остался не у дел: удачливые фарцовщики выбились в бизнесмены. «Сладкий» же стал маклером, занимался только антиквариатом. Имелась у него привычка, походившая на страсть: был помешан на портретной живописи, мог по несколько часов торчать в картинной галерее, которую посещал раз в неделю обязательно, где его уже знали не только, как штатного посетителя, но и как знатока, и относились к нему добродушно, как к неудачнику, несостоявшейся одаренной личности. Когда что-либо требовалось Джуме при оперативно-розыскных нуждах, «Сладкий» не отказывал. Он не являлся стукачом ни платным, ни по призванию, а был просто услужливым человеком. Джума, разумеется, тоже старался быть джентльменом, дабы никто из окружения «Сладкого» не заподозрил его в предосудительных связях с милицией…

«Что-то я его не видел сегодня в этой тусовке», — подумал Джума, направляясь снова к антикварному и скупочному магазинам. Народу тут поубавилось. Но все еще вертелись. Высмотрев молоденького паренька, видно еще неопытного, хотя и не новичка, судя по тому, как он общался с остальными, Джума подождал, покуда тот отделится, и подошел:

— Привет. «Сладкого» не видел? — спросил.

— Уехал он, — ответил паренек.

— Куда, с чего бы?

— А у тебя что, товар есть?

— Куда, говорю, уехал?

— В Донецкую область. Мать где-то там у него померла.

— Давно уехал?

— На прошлой неделе. Зачем он тебе? — спросил паренек.

— Я привез ему из Америки письмо от дяди-миллионера.

Парень понял, что его разыгрывают, отошел. Покинул это злачное место и Джума: пора было идти на встречу с Паскаловой.

Кира ждала Джуму возле подъезда дома, где жил Гилевский. Рядом стояла немолодая женщина в оранжевой безрукавке — дворничиха. С момента смерти Гилевского в квартиру его никто не входил, хоронили из музея. Паскалова и Джума пришли тогда в музей. Похороны получились какие-то жиденькие, бедные, народу было маловато. На церемонии в музее еще так-сяк, а на кладбище и вовсе негусто. Выяснилось, что никто не знает, есть ли у покойного какие-нибудь родственники — настолько он жил одиноко и замкнуто. Потом задавались вопросом: приглашать ли священника для отпевания, не знали: верующий был Гилевский или нет. Но учитывая его возраст, решили позвать священника из церкви святых Петра и Павла. Суетливый и беспомощный замдиректора Ребров произнес у гроба небольшую скучную речь, отмечая в основном заслуги Гилевского, как ученого, отдавшего музею сорок лет своей жизни. Паскалову тогда поразило, что так мало народу, она поделилась этим с Джумой. Он сказал с присущей ему профессиональной прямотой: «А может он досадил всем?..»

Вот о чем вспомнил Агрба, подходя к Паскаловой. Кира послала дворничиху к соседям, чтоб присутствовали в качестве понятых. Нашлась молодая женщина, врач, сидевшая дома в декрете. Как и предполагала Кира, маленький ключ на связке прочих ключей, найденных у Гилевского, оказался от английского замка на входной двери. Вошли вчетвером. Обдало тяжелым застоявшимся воздухом, из маленькой прихожей ступили в первую комнату. На всем лежала пыль — на полированном столе, небольшом серванте с красивой посудой, на стульях и книжных полках, прикрепленных к стенам дюбелями. Полки были заставлены книгами плотно, без просветов.

— Пожалуйста, стойте в сторонке, ни к чему не прикасайтесь, — сказала Кира дворничихе и беременной женщине, сложившей руки на большом животе. Она прошла вдоль полок, обратила внимание, что никаких новых изданий, собраний сочинений тут не было — в основном книги с потертыми корешками, большинство в мягких обложках, много книг на немецком и французском языках, и все они — по искусству. Осмотрев поверхности стола, полок, стульев Паскалова не нашла ни сантиметра, где бы тронута была пыль. Затем прошли в другую комнату. И тут Паскалова едва не ахнула: стены были завешаны старыми иконами, оригиналами офортов под стеклом в рамочках, картин не было, но висело шесть больших портретов казацких гетьманов. Тоже, видимо, старые работы, о чем свидетельствовали мелкие паутинки-трещинки. В оконном простенке возвышалась орехового дерева горка, за стеклом которой стояли фигурки, вазочки, блюда из мейсенского фарфора. «Как же он не боялся, что его обворуют? — удивилась Паскалова. — Дверь запиралась всего на один хлипкий замок!» Она мало смыслила во всем этом, но понимала, что такой знаток, как Гилевский, едва ли собирал бы то, что не относилось к произведениям искусства…

У противоположной стены стояли диван с бельевой тумбой, узкий платяной шкаф, а в углу, у самого окна, небольшой письменный стол. И всюду нетронутая пыль, не сдвинутые с места вещи. В платяном шкафу на полках лежала невысокая стопка белья, а на вешалках висело несколько не новых сорочек, два ношеных костюма и плащ с залоснившимся воротником.

Кира присела к письменному столу, аккуратно открыла тумбу, ящики. Пока она просматривала бумаги, Джума вышел на кухню. Она была скромна до удивления: маленький шкаф с минимумом посуды, столик, на котором стоял телефон, и газовая двухконфорочная плита. Все было прибрано, чистенько, если опять же не считать пыли. Из кухни Джума направился в прихожую, где на настенной вешалке висело демисезонное пальто. Джума осмотрел его карманы. Они были пусты, лишь в боковом он нащупал клочок бумаги — обрывок странички из настольного календаря. Страничка за восьмое апреля. На бумажке было написано: «Вадим» и номер телефона. Джума сунул клочок бумаги в карман и вернулся в комнату, где Паскалова заканчивала осмотр письменного стола. Бумаг в нем оказалось немного. Большая часть их старые, пожелтевшие странички каких-то музейных справок. Единственное, что привлекло ее внимание, — узкий белый конверт с напечатанным на компьютере по-английски и по-русски адресом Гилевского. В конверте на специальной почтовой бумаге тем же шрифтом — текст по-английски: «Дорогой мистер Гилевский». Понять это Кириного английского хватило. А вот текст осилить не смогла. Стояла дата и подпись: «18 мая. Кевин Шобб». Конверт и письмо Паскалова изъяла. Подошел Джума, наклонился и прошептал:

— Проверьте карманы костюмов.

В ответ она благодарно кивнула, направилась к платяному шкафу. Но в карманах было пусто. Можно было заканчивать, она видела, что понятые уже нетерпеливо переступают с ноги на ногу…

Когда вышли, Кира опечатала квартиру и спросила у беременной женщины:

— Вы хорошо знали Гилевского?

— Нет. Случалось, что по месяцу не встречала его. Он был человеком замкнутым и, пожалуй, не очень любезным. При встрече на лестнице кивнет и пройдет мимо. Все соседи знали, что он существует, работает вроде в каком-то музее, а больше ничего.

Когда, попрощавшись в понятыми, Джума и Кира отошли, Джума протянул ей обрывок календарного листка:

— Возьмите. Тут какой-то телефон записан. Мелочь, а кто знает, что она означает?

— Где вы взяли?

— В прихожей, в кармане пальто.