Наследники

— Но я оказалась недостойной ее. Принимаю.

— Нет, я не это хотел сказать.

— Все равно. Так или иначе, но вы раздумали. И, пожалуй, вы правы.

— Да нет же. Вы опять-таки не угадали.

— Может быть, отложим этот разговор до завтра?

— Удивительно! Прямо удивительно, как вы нелюбопытны.

— Не всегда. Впрочем, вы правы. Да, да, я нелюбопытна.

Ларсен вздохнул. Взял со столика корку апельсина и перекусил ее стиснутыми зубами.

— Когда любишь кого-нибудь, естественно, хочешь делиться с ним своими мыслями, — сказал он, поглаживая ее ноги.

Она недовольно отодвинулась и с досадой заметила:

— Бог ты мой, как вы скучны.

— А могло быть совершенно иначе. Если бы вы хоть немного оказались ласковее. Ну, хотя бы такой, какой вы были с Магнусеном.

— Вы были бы не так скучны?

— Возможно. И даже наверное.

— Скуку носят в себе, мой друг. Магнусен при всяких обстоятельствах не бывает скучен.

— О, разумеется. Магнусен — это непревзойденный образец.

— Вам и ирония не удается сегодня.

— Спасибо за то, что только сегодня.

За стеной гудели волны. Пароход дрожал.

— Я вижу, вам очень хочется поссориться, Георг.

— Мне? Поверьте, что я пришел сюда с другой целью.

— Ваши цели, скажу откровенно, меня перестали (увы, перестали) занимать. Да у вас и нет никаких целей. Ну, какие же у вас цели?

— Вижу, вижу! Во мне уже ничего нет. Я давно заметил: для вас я пустая посуда, которую пора убрать со стола.

— Если вы это заметили…

— Я это заметил, да. Но еще не значит, что я с этим согласен. И что я сдаюсь.

— Послушайте, Ларсен, — сказала она холодным и четким голосом, слегка приподнимаясь, — не находите ли вы, что наш интересный разговор сильно затянулся?

— Это потому, что вы уже во второй раз не даете мне высказаться.

— Как, вы еще не все сказали?

Она засмеялась, но вспомнив, что ей хочется спать, искусственно зевнула. Ларсен от злости побледнел.

— Нет, я не все еще сказал, — возразил он возмущенным резким тоном. — Но вы действительно не стоите того, чтобы я вам рассказал свою тайну. Вы холодная, бесчувственная эгоистка. И кроме того, ваши мысли уже заняты. Я это отлично вижу.

— Тогда, значит, я не бесчувственная. А что касается вашей тайны, то речь, вероятно, идет о каком-нибудь предприятии. Не хотите ли вы мне рассказать о том, как вы заработали на дровах?

— На каких дровах?

— Или на перевозке дров — я уж не знаю. Словом, вы воспользовались наступившими холодами, чтобы повысить цены на дрова? И это ваша тайна?

— Какая чепуха! Уж не Магнусен ли вам насплетничал? Какой вздор! Точно я действительно занимаюсь делами. Для этого у меня немало служащих. Но наступившие холода… Представьте себе: сами того не сознавая, вы близко подошли к моей тайне. Если бы я хотел воспользоваться холодами, я бы скупил все дрова, весь уголь, всю нефть! Потому что я знал об этих холодах еще до того, как они появились. Я единственный знал об этом! Единственный во всем мире! И теперь я тоже единственный во всем мире, потому что только я знаю причину холода, как и причину появления льдов и белой медведицы.

Карен в страхе посмотрела на него: в широко раскрытых скрытых глазах Ларсена веял ветер безумия; в пересохшем горле хрипло клокотала ненависть; у рта легли злобные морщины.

— Отчего же вы не спрашиваете? — закричал он, вскакивая. — Отчего вы не спрашиваете? И это тоже неинтересно? Скучно? Бессодержательно? Говорите же!

Карен ясно почувствовала: еще одно ее слово, колючее, ироническое или просто равнодушное, — и он ударит ее или начнет душить. Она напряглась, как делала это на сцене и, поднявшись с подушки, певучим, мурлыкающим голосом проговорила:

— Вы все это знали? Действительно? Так рассказывайте же скорее. Вместо того, чтобы делать банальные упреки и мальчишески ревновать к Магнусену, надо было прямо начать… Так о чем же вы знали заранее?

Ларсен угрюмо обвел своими волчьими глазами стены и потолок, в пристальной злобе посмотрел на Карен и, не останавливаясь ни на одно мгновенье, рассказал ей все.

Он говорил с торопливым ожесточением, извергая из себя горести и восторги, свои и чужие, — в сладкой, неотгонимой надежде, что рассказ его заставит Карен посмотреть на него иными глазами («А что может рассказать о себе Магнусен?»). Но, чтобы не усложнять своего повествования (а может быть, в эти острые мгновения он и сам о многом позабыл), Ларсен упростил историю зарождения идеи, опустив некоторые отдаленные подробности — те самые, которые с восторженным шепотом любила ему рассказывать бабушка, — и с увлечением задержался на своем отце и себе.

— Теперь я еду, чтобы завершить работу своих предков, — сказал он в заключение, взвинченный собственными словами. — Там, на Флориде, меня ждут верные преданные люди, для которых я — больше, чем закон. И не пройдет года, как вы услышите, что сказочный план моего великого предка осуществился блистательно. Об этом заговорить весь мир! Весь мир!

От волнения и дрожи у него застучали зубы. Глаза его, устремленные на Карен, недвижно остановились.

— У вас есть случай, — сказал он негромким, но умоляющим голосом, — счастливый случай принять самое близкое участие в событии, которое, не сомневаюсь, войдет в историю. Как вошло в историю открытие Америки. Неужели же вы откажетесь от этого? Вы решаетесь отказаться?

Карен ничего не ответила на это. Блеск удивления, вспыхнувший в ее глазах в самом начале его рассказа, точно застыл. В эти мгновения она походила на ночную птицу, ослепленную внезапным огнем.

Он желчно усмехнулся.

— Моя бабушка рассказывала мне, что ее дед, то есть первый из Ларсенов, положивший всему начало, — вот так же, как и я теперь, ехал по морю, чтобы начать то, что я собираюсь закончить. Всю дорогу он думал только о своем плане. Ни о чем другом. И только одна вещь назойливо отвлекала его от мысли о Гольфстреме. Знаете, что это было? Это было злое, предательское легкомыслие его спутницы, его жены, которая… которая… Ну да, женщины во все времена одинаковы! Какое ей дело до того, что творится в душе ее возлюбленного? И в то время, как его мозг напрягался от решения нечеловеческой задачи, когда его душа… Ну, да что говорить! В это время она уже обдумывала со своим будущим любовником план бегства. Это тоже было на корабле. То же самое. Да, то же самое. По-видимому, у первого и последнего из Ларсенов одна и та же судьба: успех в замыслах и неудача в любви.

Он жадно глотнул немного воды, хотел было еще что-то сказать, но вдруг ощутил, что его словесное напряжение иссякло. Больше он ничего не мог сказать. Подъем кончился. Ларсен решил, что самое выгодное для него — сейчас же уйти, оставив Карен под впечатлением сказанного.

Он так и сделал: поцеловал ей руку, кивнул головой и стремительно вышел.

А очутившись у себя в каюте и перебрав в памяти произнесенные фразы (некоторые из них даже повторил — так они понравились ему), Ларсен гордо улыбнулся: собственные слова, только что отзвучавшие, неожиданно раскрыли перед ним его самого. Радостно взволнованный, он нашел в себе полновесную героическую значительность, которая тут же позволила ему установить свою непререкаемую связь с предками. Предки в неуклонном фанатизме осуществляли великую идею. Он — тоже, потому что он подлинный, настоящий Ларсен, обуреваемый той же великой идеей. Как сказочный русский богатырь Илья Муромец, он тридцать лет и три года бездействовал, чтобы незаметно для других накоплять в себе силы. И вот…

— Да-с, милая, слепая Карен, — мысленно говорил он с язвительной усмешкой, — ты видела во мне богатого шалопая, оторвавшегося от предков и прожигающего жизнь без цели и задач. Но теперь тебе ясно, что ты проглядела во мне самое важное. Я, Георг Ларсен, достойный наследник великих. И я наперед знаю, что теперь ты не уйдешь от меня. Впрочем, можешь уходить. Пожалуйста! Но опять-таки, я наперед знаю, что ты вернешься. Ибо что такое Магнусен? Чем может тебя удержать этот накрахмаленный пузырь, надменная всезнайка, протухшее яйцо? Ха-ха!

VIII

Тотчас же после того, как Ларсен ушел, Карен, тревожно прислушавшись к его удалявшимся резким шагам, схватила телефонную трубку и попросила соединить себя с Магнусеном.

— Вы еще не спите? — трепетным голосом спросила она его и, не дожидаясь ответа, с четкой взволнованностью прошептала: — Идите сюда. Сейчас же.

Затем она торопливо накинула на себя пеньюар из шелка, взбила матовое золото волос, прикрыла постель и, подойдя к двери, тревожно приложила ухо. Пустынный звонкий коридор доносил из чрева «Сплендида» равномерно-медлительный гул. Пароход уже спал.

От нетерпения Карен стала кусать зубами свой душистый тонкий платок и закрыла глаза. Тишина еще больше заострила ее беспокойство. Так простояла она, затаив дыхание, до тех пор, пока не раздался тихий, несмелый стук. Она быстро приоткрыла; дверь и, с интимной проворностью, от которой у Магнусена дрогнуло в горле, впустила его и бросилась в кресло.

— Ларсен сошел с ума! — шепнула она в ужасе и, молча показав рукой на дверь, испуганно воскликнула:

— На ключ! Я его боюсь!

Удивление скользнуло по тонким губам Магнусена, зигзагом поднялось до бровей и перешло в успокаивающую улыбку.

Она уловила его сомнение и повторила:

— Уверяю вас, он сошел с ума. Если бы вы слышали, о чем он говорил! Бред! Галлюцинации! Какой-то коралловый остров, задерживающий течение Гольфстрема. Тайна, известная только ему одному! Какие-то преданные люди, ожидающие его приказаний. И ко всему этому загробные голоса предков: они требуют повиновения. Мне казалось, что я на спиритическом сеансе. Но он так кричал на меня, что я… Уверяю вас, он сумасшедший,! Я положительно растерялась от ужаса. Что нам делать?

Магнусен пожал плечами, медленно опустился в кресло и длительно улыбнулся, как улыбается человек большого жизненного опыта. Слово «нам» приятно пощекотало его.

— Вы все-таки расскажите по порядку, — сказал он, искоса поглядывая в створчатое зеркало. Оно дважды отразило его худощавое, бритое, энергичное лицо, его осанку кавалерийского офицера и, наконец, его плюшевый однобортный пиджак. Осмотрев самого себя, Магнусен бросил осторожный взгляд на мягкий пеньюар Карен, пытаясь предоставить себе ее наготу.

— Ну, что же вам еще оказать? Говорю же вам: это был бред. И кроме того, угрозы. Я была так ошеломлена, что не успела хорошенько вникнуть в его слова. И еще он мне что-то рассказывал о своей бабушке, которая посвятила всю свою жизнь этому непонятному коралловому острову. И каким-то образом это связано со льдинами, плавающими теперь по океану. Словом, вздор! Ничего нельзя было понять. Нет, нет, он несомненно рехнулся.

Магнусен поднял голову, прищурил глаза, точно вызывая далекие образы, и сделал отрицательный жест.

— А вы знаете, — сказал он, немного подумав. — Его бабушка действительно была не совсем обыкновенная женщина. Я ее помню. Она жила очень замкнуто. Говорили, что она увлекается потусторонними силами и что на полуострове Флорида она выстроила какой-то таинственный храм.

Карен воскликнула:

— Да, да, он мне тоже упомянул о Флориде. Будто там находятся преданные и верные ему люди. Они же и ждут его.

Магнусен продолжал:

— На меня, однако, она не производила впечатления сумасбродки. Это была крепкая, деловая и властная женщина. По крайней мере, она отлично вела свои дела, и своего сына, отца Георга, держала, как говорят кавалеристы, на мундштуках.

— Так что же вы предполагаете? — с капризным разочарованием спросила Карен.

Магнусен помолчал, недоуменно вытянул губы и осторожно, чтобы не раздражать Карен, ответил:

— Я думаю, что в словах Ларсена есть какая-то правда. Он, конечно, расхвастался немного, — в конце концов, он мальчишка! — но что-то есть. И теперь я припоминаю: однажды, в минуту откровенности, он сказал, что у него имеются серьезные обязательства перед предками. Так и сказал: «перед предками». Я тогда уже задумался над его словами: о каких обязательствах может идти речь? Ведь не наследник же он престола! Что касается Флориды, где его кто-то ожидает, я думаю, что это верно. Ведь мы тоже едем в эти места. Остров св. Фомы — это не так уж далеко от Флориды.

— Какая-то фантастика! — огорченно заметила Карен. — Все это не укладывается в моем мозгу. И я простить себе не могу, что согласилась на это дурацкое путешествие.

Магнусен спросил:

— А что он говорил о пловучих льдах?

Она широко раскрыла глаза. В них явно отражалось возмущение.

— Вы, я вижу, серьезно относитесь к этому вздору? Вы стараетесь серьезно вникнуть в его безумную болтовню? Ведь это был бред сумасшедшего или пьяного человека. О чем он говорил? Да, будто коралловый остров предназначен для того, чтобы отвести Гольфстрем. И что остров уже поднялся.

— То есть как это поднялся?

— Ах, Боже мой, точно я знаю! Я только могу повторить его слова: остров поднялся, вырос. Поэтому и льдины появились. А подробностей, уж пожалуйста, не требуйте от меня. Я ничего не поняла. Да и никто бы ничего не понял. Потому что в лучшем случае это неудачный сценарий для фильма. Я знаю только одно. Я никогда ни перед кем не робею. Никогда. Но сумасшедших я боюсь смертельно.

Магнусен покачал головой.

— Нет, он не сумасшедший.

— Тогда, значит, я сама помешалась, — обидчиво сказала Карен и от досады задвигала бедрами.

— И это не так, — спокойно и серьезно заметил Магнусен. — Вы просто не хотите придавать значения его словам. И вы не разобрались в них.

— А вы?

— Я… кое-что приходит мне в голову. Мне только не хватает некоторых подробностей. Я, например, не понимаю, что значит «остров вырос». Как это понять?

Она пожала плечами и резко бросила:

— Перестаньте! Я не могу слышать вашего серьезного отношения к его дикой болтовне. Еще немного, — и я подумаю, что вы в заговоре с ним.

Магнусен засмеялся, взял ее за руку у самого локтя и восхищенно сказал:

— Вы обворожительны; в своей непосредственности. Я с ним в заговоре? Уж если возможен заговор, то я предпочел бы иметь своим сообщником вас, а не его.

— Мне не до шуток, Магнусен. И вдобавок, уже второй час. Вы лучше скажите, что нам делать?

— Прежде всего, вы успокойтесь. Во-вторых, что мы можем предпринять среди океана? Ровно ничего. В-третьих, станьте Далилой и выведайте у хвастливого Самсона его тайну. До конца узнайте. Тогда нам будет ясно, с кем мы имеем дело.

Карен скрестила свои полуобнаженные руки, задумалась и недовольно сказала:

— Я боюсь, что не выдержу своей роли. Ведь надо будет изобразить любопытство и восторг. Я этого не смогу. И уверяю вас, что все это лишнее. Он просто сошел с ума от ревности и бессилия.

— От ревности? К кому же?

— К тому, кто умнее его и сдержаннее. И он прав: я его действительно возненавидела. А сейчас, когда от него никуда нельзя укрыться, я его положительно боюсь. Вот увидите: он задушит меня.

Магнусен встал и приблизился к Карен. В глазах его засветили живые, бегающие огоньки.

— Ничего, — сказал он глуховатым, но нежным голосом. — Положитесь на меня. Я никому не дам вас в обиду.

И, нагнувшись, он жарко поцеловал ее в плечо, которое — он это ясно почувствовал — слегка вздрогнуло, поднялось и задержалось у его губ.

— Я ненавижу этого мальчишку! — с яростью пробормотала она. — И я бы много дала, чтобы хорошенько его наказать.

Магнусен лукаво, очень лукаво, повел бровями и с холодной жесткостью сказал: