Те читатели, которые в наши дни уже с детства знакомы с внешностью плезиозавра, который фигурирует во всех трудах по зоологии, появляется в мультиках и фантастических фильмах, удивятся тому, что никто не додумался сблизить морского змея с этим первобытным морским пресмыкающимся, которого геолог Уильям Букланд охарактеризовал как «змею, засунутую в панцирь черепахи». Но не стоит забывать, что огромные морские ящеры мезозоя известны нам не так уж давно.

Первым открыли мозазавра, чей скелет обнаружили в 1780 году около Маастрихта в голландском Лимбурге. Но только после невероятных перипетий Кювье смог его изучить и дал ему в 1808 году имя «ящерица из Меза», которое немного позже англичанин Конибир переделал в «мозазавра».

Как указывает его начальное имя, это животное не слишком отличалось от знакомых нам пресмыкающихся. Совсем другое дело — с ихтиозавром и плезиозавром, которых описали соответственно в 1821 и 1823 годах. Кювье, обыкновенно весьма невозмутимый, на этот раз не постыдился выказать свой восторг и изумление перед их столь странной анатомией:

«Перед нами существа, так мало похожие на всех рептилий и, может быть, даже на всех животных, которые нам известны, и обладающие такими чертами, которые удивляют натуралистов своим строением и которые, без сомнения, показались бы невероятными любому, кто лишен возможности изучить их лично. Вот ихтиозавр: морда дельфина, зубы крокодила, голова и грудная клетка ящерицы, конечности китообразного, однако в количестве четырех, и наконец позвонки рыбы; вот плезиозавр, с точно такими же конечностями китообразных, головой ящерицы и длинной шеей, похожей на змеиную… Плезиозавр, вероятно, самый удивительный из всех обитателей первобытного мира, и он один из всех них по-настоящему заслуживает названия монстра».

Не прошло и десяти лет с первых регулярных визитов морского змея к американским берегам, как несколько отважных натуралистов уже начали поговаривать, что подозрительное животное не что иное, как некий водный ящер первобытного вида, доживший до наших дней.

Так, в 1833 году английский геолог Роберт Бейкуэлл в четвертом, расширенном издании знаменитого «Введения в геологию» осмелился предположить, что гигантский морской змей, зачастивший к побережью Соединенных Штатов, принадлежит, без сомнения, к рептилиям, родственным вымершему ихтиозавру, или даже относится к тому же самому роду.

«Я вспоминаю, — пишет он, — одно из самых подробных описаний морского змея, данное американским капитаном, который видел, как животное поднимало большую часть своего туловища над водой: он сообщает, что существо было большой длины и едва ли толще большой бочки; у него были ласты, почти как у морской черепахи, и огромные челюсти, как у крокодила. Это описание определенно заставляет подумать об ихтиозавре, о котором, вероятно, капитан никогда ничего не слышал».

Эта идентификация была, наверное, достаточно законна в отношении таинственного животного, которого видел не менее таинственный американский капитан, но она совсем не годится для большей части описанных морских змеев. Ведь ихтиозавра никак не назовешь змеем. Это животное, чье имя означает «рыбоящер», в той же степени заслуживает прозвища «ящер-дельфин», так как удивительным образом напоминает это китообразное. Как и киты, этот морской ящер триаса и юры не имел видимой шеи, обладал вытянутой мордой, с коническими, едва разделенными промежутками, зубами, парой дольчатых грудных плавников и спинным плавником треугольной формы. Отличие между ними прежде всего в наличии второй пары плавников и, как и следует ожидать от рептилии (то есть от животного, движущегося изгибами в горизонтальной проекции), вертикальном расположении хвостового плавника. Но, с другой стороны, сходство с дельфином подкрепляется не только его диетой, основанной на рыбах и кальмарах, но и его живородящими свойствами. Действительно, иногда среди их окаменевших останков на месте живота находят отпечатки полдюжины маленьких ихтиозавров, последний из которых обращен головой назад, что свидетельствует о том, что речь идет о доношенном плоде, а не об эмбрионе, заключенном в яйце. Размеры взрослых ихтиозавров колеблются от 1 до 10 метров в зависимости от вида.

Само собой, это был совсем не тот портрет, который мог напоминать то или иное описание морского змея. Но это не могло помешать проявлению интереса к нему со стороны профессора Бенджамина Силлимена из колледжа Йеля, который был просто без ума от гигантских пресмыкающихся древности. Поэтому именно его прежде всего уведомили о находке в 1820 году в Коннектикуте первых костяков тех огромных наземных ящеров, которых Ричард Оуэн впоследствии назвал динозаврами. И именно ему принадлежит следующая поправка в предисловии к американскому изданию труда Бейкуэлла:

«Весьма толковая гипотеза мистера Бейкуэлла, по которой морской змей может оказаться ящером, еще сильнее подкрепляется предположением, что речь идет о плезиозавре, а не об ихтиозавре, так как короткая шея последнего никак не согласуется с традиционным обликом морского змея».

Через несколько лет, в 1841 году, то же самое предположение было выдвинуто известным немецким зоологом Генрихом Ратке, после того как он насобирал в Норвегии различные свидетельства о морском змее. В это время доктор Ратке уже прославился своими трудами по кровообращению позвоночных и по эволюции ракообразных, так же как и открытием жабер у эмбрионов птиц и млекопитающих. Он объяснил, почему морского змея, сиречь плезиозавра, так редко видели, несмотря на то что тот благодаря своему строению должен часто подниматься на поверхность, чтобы вдыхать воздух:

«…весьма возможно и приемлемо, что, вытягивая свою длинную шею, обычно он не показывается из воды, выставляя лишь кончик носа, да и то на весьма короткое время, скрывая всю остальную часть туловища внизу, так что становится нелегким делом различить его среди морской ряби и волн».

В номере за 1847 год «Зоолога», где было напечатано это суждение доктора Ратке, сам Эдуард Ньюмен тоже предположил, что морской змей может относиться к группе эналиозавров, к которым принадлежит целое сообщество морских ящеров. И в следующем номере того же журнала медик-эрудит доктор Чарлз Когсуэлл даже опубликовал длинную «Речь в защиту морского змея Северной Атлантики», чтобы подчеркнуть прозорливость и убедительность гипотезы, по которой монстр может быть отнесен к плезиозаврам.

Мы хорошенько обсудим его доводы в следующей главе, ибо они вскоре стали, и остаются до сих пор, весьма популярными в среде натуралистов, верящих в существование морского змея.

Но, однако, некоторые черты неопознанного крупного змееподобного существа — такие, как волнообразные движения в вертикальном плане, способ дыхания как у китов, гладкая кожа и грива, — позволяют утверждать, и с достаточной степенью вероятности, что речь идет скорее о млекопитающем, хотя никто пока и не подумал отстаивать всерьез именно такое воззрение. Может быть, однажды откроется, что никто в то время не был так близок к истине, как автор одной бесстыдной и лживой фальшивки…

ДОКТОР КОХ И ЕГО ХОЗЯИН ВОД

Хотя это и случилось столетие назад, Бродвей уже был пульсирующим центром Нью-Йорка: никакая другая артерия Соединенных Штатов не собирала таких густых толп, как эта прославленная улица. И именно ее выбрал в 1845 году некий доктор Альберт Карл Кох для того, чтобы выставить в «Салоне Аполлон» фантастический скелет одной окаменелости, пышно обозначенной как Hidrarchos sillimanii, то есть Хозяин Вод Сйлли-мана. Животное было посвящено профессору Бенджамину Силлиману, потому что именно он, как мы помним, не колеблясь признал в 1827 году существование великого морского змея. И, таким образом, животное, чьи останки были продемонстрированы восхищенной нью-йоркской публике и извлеченные, по словам Коха, из земли в Алабаме, было не чем иным, как тем самым монстром, который до сих пор живьем бороздит океанские воды.

И в самом деле, этот скелет змеевидной формы, длиной 34 метра, обладавший вытянутой головой и устрашающими челюстями, с рядом ребер, образующих яйцевидное удлиненное туловище, и оснащенный парой ласт, казалось, напоминал о животном, удивительным, потрясающим образом отвечающем описаниям большинства свидетелей. Чтобы довершить это сходство, вдумчивый и тщательный Кох дошел до того, что придал скелету изогнутую форму и даже приподнял ему голову в позе, столь привычной для морского чудовища.

Это было слишком хорошо, чтобы оказаться правдой. Злая судьба доктора Коха возжелала, чтобы среди нью-йоркских зевак, которые за двадцать пять центов валом валили поглазеть на удивительное существо, оказался однажды ученый анатом,, профессор Джефриз Уимэн. Это был тот самый Уимэн, который два года спустя опубликовал первое научное описание другого «монстра», которого тогда также считали чем-то мифическим: гориллы. Ученому не составило большого труда «раскусить» по зубам с двумя корнями морского «ящера», выставленного на Бродвее. Тот на самом деле оказался млекопитающим, и, что гораздо серьезней, весь скелет был составлен из многочисленных частей других скелетов, ловко сцепленных. Так как Кох представлял все дело так, будто бы он нашел весь костяк сразу, и в том положении, которое он придал ему на выставке, с позвонками, образующими единый ряд, делом чести профессора Уимэна было доказать, что «отец» гидрархоса был не неловким палеонтологом, а ловким мошенником!

Уимэн не поленился даже идентифицировать животных, которые невольно поучаствовали через миллион лет после своей гибели в рождении Хозяина Вод: это были вымершие китообразные из рода зейглодонов, достигавшие длины 15 метров ! Кстати, Кох не соврал, заявив, что нашел кости в Алабаме: именно там чаще всего находят останки зейглодонов, датируемые концом третичной эпохи. Но он не был так уж неопытен, предполагая, что кости млекопитающих примут за скелет ящера: незадолго до всей этой истории некий блистательный зоолог ошибся в этом вопросе.

В 1832 году доктор Ричард Харлан получил от судьи Г. Брая гигантский позвонок, весивший 20 килограммов, который судья нашел среди других двадцати семи подобных позвонков на берегу Уахиты, в Луизиане. Он отрапортовал об останках первобытного ящера из класса эналиозавров и, решив, что его размеры явно велики, создал в честь него новый род басилозавров, то есть «царей-ящеров».

Затем похожие позвонки и различные другие части скелета от того же животного были найдены на плантации судьи Джона Дж. Крифа в Алабаме, где испуганные черные рабы опознали их ничуть не хуже, приняв за останки падшего ангела… Потребовалось много времени, пока прославленный Ричард Оуэн не осмотрел все окаменелые обломки (1839) и не вынес заключения, что они не принадлежат ни гигантской рептилии, ни ангелам. Великий британский анатом был первым, кто подчеркнул, что если у животного зубы о двух корнях, то речь идет о млекопитающем. Это, вероятно, было первобытное китообразное, этакий первокашалот, для которого Оуэн предложил ввести новое имя зейглодона (то есть «зубы под коромыслом», так как зубы были соединены костным гребнем).

Оповещенный о проделке Коха, профессор Силлиман поспешил отклонить сомнительную честь, которую оказал поддельщик, посвятив ему зверя, описанного за тридцать лет до того доктором Харланом. Странный жулик-палеонтолог нимало не огорчился и воспользовался случаем, чтобы исправить орфографию в родовом имени своей сборной окаменелости: он попросту нарек ее Hydrarchos harlani.

Кох, однако, не впервые совершал подобные демарши. В 1848 году «Иллюстрейтед Лондон ньюс» сообщил о существовании окаменелого скелета морского змея, извлеченного из земли неким доктором по имени Альберт Кох. Издатель журнала определенно не осознавал, что речь идет о звучной мистификации. Но английский геолог и палеонтолог Гидеон Элджертон Мантел тут же поспешил развеять его неведение и дал подробное разъяснение истинной природы гидрархоса и его открывателя.

«Господин Кох, — утверждал он помимо прочего, — это тот самый человек, который несколько лет назад, собрав прекрасную коллекцию костей слонов и мастодонтов, составил из них огромный скелет, который выставил в Египетском зале на Пиккадилли под именем „Миссуриец“. Эта коллекция была куплена администрацией Британского музея, и из нее же отобрали кости, которые ныне образуют изумительный скелет мастодонта в нашей Национальной галерее органических останков».

Итак, еще до того, как Хозяин Вод въехал на Бродвей, у Пиккадилли уже был свой «Миссурийский Левиафан».

Однако не ошибется тот, кто допустит, что доктор Кох совсем не был человеком, начисто лишенным достоинств. Наоборот, то был великий новатор, имя которого должны повсюду в Америке произносить с уважением. Ведь это он первый в 1839 году, обнаружив наконечники кремниевых стрел, глубоко ушедшие в кости мастодонта и древнего кабана, установил подлинную древность человека на североамериканском континенте, которую можно исчислять тысячелетиями.

Все тогда, и особенно коллеги, жестоко его осмеяли: в то время господствовало убеждение, что индейцы прибыли в Америку всего за несколько веков до Колумба. Без сомнения, проникнувшись отвращением к невежеству и самодовольству этих так называемых знатоков, осмеянный палеонтолог с тех пор затаил мечту обязательно отомстить и одурачить их самих… Раз они отказываются в своей слепоте от открытий, основанных на убедительных и подлинных доказательствах, то почему бы им в силу той же слепоты не принять псевдооткрытия, сфабрикованные при помощи поддельных доказательств? Может быть, он даже сможет получить кое-какую финансовую помощь на эти фальшивки, что позволит ему продолжить раскопки и свои работы, а его идеи смогут наконец обрести заслуженные признание и триумф.

Бедный, озлобленный человек, не обладавший силой характера Рафинеска, для которого поиски истины были всегда на первом месте, он забыл о существовании компетентных и сведущих ученых и ничего не добился, кроме позора, покрывшего его на всю жизнь…

Подделка, совершенная не слишком внимательным Кохом и разоблаченная профессором Уиманом, естественно, стала объектом иронических комментариев и злобных выпадов в различных научных журналах как в Европе, так и Америке. Но вопрос всплыл еще раз в февральском, за 1846 год, номере «Нойе нотитцен» Фрорипа. На следующий год в июне в третьей серии «Нотитцен» один из его сотрудников, который, по логике, уже должен был быть знаком с подлинной сущностью гидрархоса, сделал следующее предположение:

«А не идентичен ли случайно морской змей гидрархосу, то есть не представляет ли он живьем этот древний род, следы которого по-прежнему видны и сейчас, разве только род сократился до нескольких редких экземпляров по сравнению с ушедшими эпохами?»

Говоря яснее, это должно было означать: «Не может ли морской змей принадлежать к тому же роду, что и басилозавр (то есть зейглодон), дотянувший до наших дней?»

Автор этого оригинального предположения подписался только инициалами: М. Я. Ш., но его идентификация не представляет ни малейшей сложности, потому что главным редактором «Нотитцен» в то время был ботаник Матиас Якоб Шлейден, один из двоих бессмертных защитников клеточной теории. Шлейден когда-то был адвокатом, и это объясняет вымученный и двусмысленный характер его замечания.

Если вспомнить, что тогда уже в разных по облику видах подозревали того, кто появлялся под одним названием «морской змей», то можно предположить, что гипотеза должна была привлечь особенное внимание заинтересованных кругов. Ведь почему, наконец, зейглодон (чтобы не давать ему слишком «рептильного» имени басилозавр) не может быть морским змеем?

Некоторые экземпляры зейглодонов достигали двадцати и более метров в длину. Это были животные исключительной стройности, и гораздо более змеевидные, чем нынешние китообразные. Вместо хвоста у них был хвостовой отросток, оканчивающийся острием — по крайней мере, так думали тогда. Как и у прочих китообразных, у него не было ничего, кроме передних лап, трансформировавшихся в плавники, но гораздо менее жестких, чем у рыб, так как их оконечности не совсем атрофировались; были различимы пальцы, без сомнения даже оснащенные когтями. Внимательное исследование скелетов зейглодонов показало, что у них не было даже дыхал на голове, как у нынешних китов и дельфинов, а были ноздри, расположенные обычно на краю морды. У них была очень вытянутая вперед голова, что объединяет их с дельфинами, и различные зубы, клыки и моляры, и режущие и дробящие, как у большинства тюленей. Продолговатые шейные позвонки, точно такие же, как у последних, позволяли этим примитивным китообразным свободно крутить головой на относительно короткой, но все же подвижной и гибкой шее.

Но, однако, имеются серьезные возражения против гипотезы о морском змее — зейглодоне. Во-первых, шея последнего была слишком коротка, чтобы принимать вид «ручки зонтика» или «перископа», что так часто можно видеть у некоторых больших змееподобных. Но если принять, что морской змей и не вел себя подобным образом, когда принадлежал к роду басилозавров, то разве тогда он не тот самый «ужасный морской зверь», которого Ханс Эгеде описал как некую супервыдру? И остается только мечтать о столь верном сходстве, которое есть у зейглодона со зверем на рисунке преподобного Бинга! Все тут есть: общая форма, удлиненная голова, ноздри на конце морды, посвист китообразного, гибкая шея, длинный и заостренный хвост, единственная пара плавников. К тому же этот портрет дан за век до того, как были открыты окаменелые кости басилозавров, и, следовательно, можно предположить, что тогда еще существовали животные подобного телосложения. Вот над чем действительно стоит поразмышлять.

В том, что зейглодон дожил до наших времен, на самом деле нет ничего поразительного, потому что уже доказано, что некоторые виды дотянули, по крайней мере, до начала миоцена: их останки обнаружили в геологических слоях, датируемых едва ли 30 миллионами лет. А что это по сравнению с 60 или 70 миллионами лет, в течение которых целакант оставался незамеченным в эпоху человека как натуралистами, так и палеонтологами?

Эта гипотеза настолько соблазнительна, что к ней возвращались еще несколько раз, начиная с 1880 года, даже в связи с морским змеем с шеей жирафа, что, конечно, не очень оправданно. Во всяком случае, именно такой, какой она была высказана в 1846 году Матиасом Якобом Шлейденом — в несколько уклончивой и странной форме, — эта гипотеза осталась без признания. И никого это не удивит.

СКАНДИНАВСКИЙ ПЕРИОД (ПРОДОЛЖЕНИЕ)

Плачевный конец гидрархоса мог привести, без сомнения, только к одному — к дискредитации морского змея, чья репутация и без того подвергалась столь жестоким испытаниям, особенно начиная с 1817 года. Поспешные экспертизы выброшенных на берег останков, газетные «утки», промашки экспертов, надувательства, подделки… Сделавшись темой для толков в научных обществах, морской змей затем стал цирковой звездой, предметом продажи и объектом журнальных сенсаций, героем фантастических романов и разных насмешливых песенок. Искренние и подлинные свидетельства обращались в шутку, и было бы неудивительно, если бы мало-помалу морского змея окружили стеной насмешливого молчания и он вовсе исчез бы с мировой сцены.

Однако когда проблема вновь возникла в 1848 году — в то время, когда сказочного зверя в течение добрых двадцати минут наблюдала команда британского военного судна «Дедал» (известного, среди прочего, достоинствами своих офицеров, которым едва ли была присуща склонность к разного рода шуточкам), — то множество накопившихся свидетельств вновь стали объектом коллекционирования. Пришлось признать, что за последние тридцать лет — этакого темного средневековья для «змееведения» — морское чудовище показывалось очень часто: больше ста раз, если брать только те наблюдения, которые сделались темой отдельных отчетов. А ведь наверняка было много других, которые ускользнули от ока наших исследователей.

Примечательно, что около семидесяти раз змей появлялся между Новой Землей и мысом Гаттерас и флегматично проплывал вдоль этого атлантического побережья Северной Америки, которому он явно отдавал некоторое предпочтение. Но не забылись при этом и старые привязанности: едва ли в два раза реже он заходил в норвежские фьорды..

Этой богатой скандинавской жатве на чудеса мы обязаны больше всего двум расследованиям (проведенным с разницей примерно в двадцать лет английским путешественником Артуром Кэйпеллом Бруком и немецким зоологом профессором Генрихом Ратке) и регулярным публикациям новых сообщений в «Нотитцен» Людвига фон Фрорипа, у которого как журнал, так и эту добрую традицию унаследовал с 1847 года его сын, Роберт фон Фрорип.

В своей книге «Путешествие по Швеции, Норвегии и Финляндии летом 1820 года», опубликованной в 1823 году, капитан Кэйпелл Брук привел около десяти рассказов о летних визитах морского змея к норвежскому побережью с 1818 по 1822 год. Одно из этих посещений можно сравнить по длительности с уже упоминавшимся глочестерским 1817 года, по другую сторону океана: в июле 1819-го, в одно особо жаркое лето, морской змей мелькал долго и часто перед глазами всех жителей маленьких островков Оттерсум и Крогей, являясь буквально каждодневно в течение месяца.

Среди особо выдающихся свидетелей, отмеченных британским путешественником, следует упомянуть епископа Норвегии и Финляндии, который, незадолго до 1820 года, созерцал пару морских змеев в Тронхеймском фьорде. Летом 1820 года один юный рыбак точно так же получил возможность видеть сразу двоих у Хундхольма.

Все собранные свидетельства отличаются большим единодушием в том, что касается облика виденных зверей. Их приметы, по крайней мере характерная голова темно-серого цвета, возникавшая на поверхности воды благодаря широким вертикальным изгибам тела, заставляют вспомнить о змее, о котором сообщал епископ Понтоппидан.

То обстоятельство, что все норвежские свидетельства приписывают своему морскому змею одинаковый сероватый цвет, тогда как в Соединенных Штатах говорят о коричневато-черном, не обязательно позволяет сделать вывод о некой различности. Ведь другие норвежские наблюдатели приписывали своим монстрам как раз коричнево-черноватый цвет. Часто бывает довольно сложно с точностью определить темный цвет, тут важно, какие близкие цвета подсказывает художественное чутье, а в морских условиях, столь различных по времени и окраске самой воды, настоящий цвет объекта может изменяться.

Но можно уверенно сказать, что норвежский тип с большими изгибами весьма разнится анатомически с американским, чья спина оснащена множеством бугров. Это бросается в глаза, если, конечно, не полениться графически сопоставить оба типа, вырисовав их точные пропорции.

«Нотитцен» Людвига фон Фрорипа, кажется, ничего не упустил, приведя семь норвежских наблюдений за годы с 1827-го по 1843-й, в общем, мало конкретных и неинтересных, кроме разве что намека на появление в июле 1837 года экземпляра с чрезмерно большой головой и конской гривой, усатого, как тюлень, и с характерными черными глазами, большими, как блюдца. Но восемь наблюдений за то же самое время, объединенных профессором Ратке, благодаря его личному пребыванию в Норвегии, гораздо богаче подробностями. Они, впрочем, почти такие же по своему содержанию, за исключением случая, который имел место в Кристианзундском фьорде. Люди, давшие свои показания, весьма отличаются друг от друга по уровню образования и культуре. Среди них, конечно же неизбежно, рыбаки и один рабочий, Нильс Ри, но еще и два купца, Вильхельм Кнудтсон и Джон Джонсон, доктор теологии Буклун, директор школы Хаммер и его помощник Крафт и «соренскривер» (сельский судья) Гешке.

Самое интересное сообщение, пожалуй, принадлежит Ларсу Йонену, 50-летнему рыбаку из Смолена. Нельзя сказать, чтобы его приключение привлекло внимание публики, падкой на сенсации. Но, очевидно, именно его относительная банальность придает ему правдивости. Это донесение отличается от прочих указанием на естественную природу гривастого «чудища», что, впрочем, характерно почти для всех безыскусных описаний: речь идет о безобидном существе, иногда напуганном или любопытном.

Вот подлинные показания Йонена, которые профессор Ратке публикует в своей книге, добавляя в скобках собственные замечания:

«Я видел морского змея много раз, только было двенадцать лет перерыва между тем временем, когда я видел его впервые, и недавним наблюдением, в фьорде, недалеко отсюда (Кристианзунд), в полдень, когда я был один и рыбачил с лодки. В этот день я видел его за два часа три раза, а один раз он был очень близко ко мне. Он подплыл к моей лодке и оказался в метре восьмидесяти сантиметрах от меня. (Йонен показал в комнате расстояние примерно в шесть футов и сказал, что вот так и было между ним и монстром.)

Я встревожился, поручил свою душу Богу и лег на дно лодки, подняв одну голову над бортом, чтобы наблюдать за змеем. Он продолжал плавать вокруг барки, которую яростно трясли волны, происходящие от его движений в воде, до того спокойной и гладкой, как зеркало, а затем удалился. Когда он отплыл от меня на большое расстояние, я обернул линь вокруг маленького инструмента, который обычно используют в наших краях (рамка, вертящаяся на оси), и снова принялся рыбачить. Но немного погодя змей снова появился в виду лодки, которая опять принялась яростно колыхаться от его движения под водой. Я опять улегся и оставался совершенно неподвижным, не спуская, однако, глаз с животного. Он снова меня покинул, отплыл довольно далеко и опять вернулся, приблизившись еще больше, чем прежде; наконец исчез, когда поднялся легкий ветер и пошли волны.

Несмотря на свой страх, я мог внимательно разглядеть животное. Его длина была около восьми — десяти метров, а туловище, такое же круглое, как у змея, было примерно шестьдесят сантиметров в диаметре (Ларе Йонен отмерил для меня руками на столе отрезок примерно в два фута). Хвост, как мне показалось, тоже был круглым. Голова — длинная и толстая, как бочка для бренди (бочка на два галлона, — 45 л ), но не заостренная, а резко закругляющаяся. Глаза были очень большие и светящиеся. Их размеры (или диаметр) были что-то около этой коробочки ( 13 см ) и такие же красные, как мой платок (малиновый). Животное не открывало рта, так что о его размерах я не могу ничего сказать.

Зверь постоянно держал голову над водой под острым углом и так высоко, что его нос мог заехать за борт лодки. Еще сзади головы начиналась грива, похожая на лошадиную, она довольно широко расходилась по шее с каждой стороны; волосы были средней длины и развевались в воде. Грива была, точно так же, как голова и остальная часть тела, коричневая, как оправа вот этой подзорной трубы (темно-коричневой, как у потемневшего красного дерева). Я не заметил ни пятен, ни полосок другой окраски, и не было никаких чешуек: все тело казалось очень гладким.

Животное передвигалось быстрыми или медленными изгибами-крючками; когда оно приближалось к моей лодке, то они были медленные. Когда я видел его лучше всего, движения были змеиными, сверху вниз. И эти движения производили те части тела, которые скрывались в море: размеры извива были где-то метр шестьдесят. Но остальные части я не мог видеть, потому что они не поднимались, а все время оставались под водой».

Как заявил Ларе Йонен, рисунок, данный Понтоппиданом, вполне соответствует его собственному чудовищу. Он рассмотрел его и сказал, что видит между ним и животным, которое наблюдал сам, большое сходство. Он также сказал, что некоторые другие морские змеи, которых он видел раньше, за двенадцать лет до этой встречи, были гораздо длиннее, чем этот.

Само собой, по причине чрезвычайной близости наблюдателя к объекту, слова Йонена.о гриве, украшавшей шею зверя, должны быть поняты буквально. И речи не может идти о предположении, будто это пучки водорослей, прилепившихся к затылку животного, или что-то другое, как, например, жабры, вылезшие из своих боковых отверстий. Рабочий Нильс Ри, который тоже видел такое животное во фьорде Кристианзунда в то же самое время, дает этой гриве почти идентичное описание. То же волосяное украшение упоминается судьей Гешке, купцом Кнудтсоном, доктором теологии Буклуном и множеством других анонимных свидетелей той же встречи.

Описание, которое дает рыбак глазам своего морского змея — сверкающие, красные, в дюжину сантиметров в диаметре, — достойно того, чтобы подчеркнуть его особо. Оно подтверждается и другими свидетелями. Нильс Ри говорит, что «глаза были очень большие и сверкали, как у кошки». Что до судьи Гешке, то он уточняет: «То, что я принял за его глаз, было, по моим оценкам, нечто величиной с окружность чайной чашки ( 9 см )».

Вспомним, кстати, что, в зависимости от угла, под которым на них смотрят, глаза кошек, собак и вообще всех хищников сверкают красным фосфоресцирующим светом.

Свидетельства, собранные профессором Ратке, в целом показывают, что морской змей имел гриву и огромные глаза, что является редкостью для Северной Америки, и наоборот — очень часто упоминаются в отношении змея с норвежских берегов. Он так же, как и его американский собрат, двигается вертикально-волнообразно и так же, как американец, должен относиться к млекопитающим, на что, впрочем, намекает и грива.

На первый взгляд ничего оригинального нет в том, чтобы собрать сведения о девяти визитах змея к норвежскому берегу между 1826 и 1846 годом, к тому же уже пересказанных в разных газетах и научных журналах. Именно так и может кто-нибудь подумать при упоминании о том, что некий преподобный П. У. Дейнболт, архидьякон Мольда, ручается за честность четырех людей, которые 28 июля 1845 года на рыбалке повстречали в Ромсдальском фьорде морского змея 12 — 15 метров длиной.

В поручительстве речь шла о книгопечатнике Я. С. Лунде и его подмастерье Кристиане Фланге, торговце Дж. С. Крофе и чернорабочем Ионе Элгенсесе. В тот чудный летний день, около семи вечера, сообщает преподобный Дейнболт, «они увидели некое длинное морское животное, которое медленно проплыло мимо них, как им показалось, с помощью двух плавников, расположенных в передней части туловища, очень близко к голове: это они поняли по бурлению воды по разным сторонам тела…».

Звучите, трубы! Это наблюдение должно быть отмечено монументом, ведь кроме невнятного упоминания у геолога Роберта Бейкуэлла только здесь морскому змею приписывают пару плавников! Конечно, их еще не видели, но о них догадались. Это уже прогресс. Неужели среди норвежцев получило популярность описание плезиозавра и оно подсказало им кое-какие идеи?

Что удивляет сильнее всего в собрании норвежских свидетельств за период с 1818 по 1848 год, так это крайние расхождения в оценках длины разных виденных животных. Из шестнадцати версий, предложенных свидетелями, одиннадцать настаивают на цифрах от 10 до 45 метров, что еще можно принять, но ведь еще есть те, которые говорят о 170, 200, 400 и даже 500 метрах. Могильщик из Маасоя дошел даже до утверждения, что животное растянулось от острова Магерой до континента. Если же кто-нибудь подсчитает среднее арифметическое от всех указанных оценок, то получит длину примерно 100 метров ! Это вам не «россказни» врунов-янки, в которых животные едва достигали 22 метров в Массачусетсе и 18 у «строптивых южан» Мэна. Конечно, в Норвегии речь идет о другом животном, может быть и большей величины. Но все же 100 метров …

Кстати, надо отметить, что указанный могильщик, более привычный к обращению с трупами, а не с живыми чудовищами, был охвачен паническим ужасом, едва завидев морского змея, и удрал от него во всю прыть, яростно загребая веслами. В подобных условиях едва ли можно рассчитывать на трезвые оценки. Замечательно также, что оценки длины змея, превосходящие 45 метров, практически всегда давались анонимами, и причем теми, кто находился на берегу.

МОРСКОЙ ЗМЕЙ ПОКОРЯЕТ МИР

Между 1818 и 1848 годом морские змеи продолжали появляться у Стронсе или, по крайней мере, в водах, омывающих северо-восточные берега Британских островов. Животные подобного вида особенно часто наблюдались на западе Шотландии, особенно на Гебридах. В июле 1848 года капитан Браун встретил между этим архипелагом и Фарерами тот вид, который Рафинеск описал как гигантского морского угря под именем Octipos bicolor. В своем «Описании Шетлендских островов», опубликованном в 1822 году, доктор Гибберт отметил, между прочим: «Я слышал толки на Шетлендах, что морского змея видели в море у островов (Оркады), у Стеннесса, у Уэйлея и Дунросснесса».

Впрочем, еще Вальтер Скотт, неплохо разбиравшийся в шотландском фольклоре, заметил в своем романе «Пират» (1822): «Известен также и морской змей, который поднимается из глубин океана, вытягивает к небесам свою огромную шею, покрытую гривой, как у боевой лошади, и, достигая высоты мачты, внимательно поводит огромными сверкающими глазами вокруг себя в поисках добычи или жертвы».

Благодаря британской склонности к мореплаванию вскоре заговорили и о звере в открытом море.

Так, в 1820 году морской змей 20 или 30 метров длиной, который пыхтел, как кит, появился прямо посреди Атлантики, под 46° северной широты, около Баренктис-рокс, на глазах лейтенанта королевского флота Джорджа Сэнфорда, который тогда командовал торговым судном «Леди Комбермер». В столь южных краях встреча с ним кажется чем-то экстраординарным — ведь до сих пор о монстре слышали только в Норвегии и на севере Британских островов. Еще можно вспомнить, что 1 августа 1786 года экипаж «Генерала Кула» наблюдал некоего «змея» длиной 5 — 6 метров, серо-пепельного цвета на спине и желтого на брюхе, и все это под 42° 44' северной широты и 23° 10' западной долготы, то есть к северо-западу от Азорских островов. Но напомним, что большая часть американских встреч проходила на широтах еще более фантастичных: ведь Нью-Йорк находится примерно там же, где Мадрид, а Массачусетс — на широте Лазурного Берега!

Если крупных змеевидных не встречали в слишком холодных водах Северной Атлантики, то явно поспешным будет вывод о том, что они водятся исключительно в Северном полушарии. На самом деле в течение американского периода четырежды доносили о встречах со змеем в Южной Атлантике. Уточним, что все наблюдения, за исключением одного, исходят от англичан: в 1829 году посчастливилось капитану Петри с «Королевского саксонца» и главному хирургу британских колониальных войск доктору Р. Дэвидсону; в 1845-м и 1846-м — двум колонистам из Кейптауна, Дж. Д. Брунетту и Чарлзу А. Фейрбриджу, а одна встреча произошла совсем в другом конце океана — у берегов Уругвая в 1824 году, у бостонского корреспондента профессора Силлимана, пожелавшего остаться анонимным. Между 1825 и 1828 годом монстра увидел достойный моряк, капитан королевского флота Фредерик У. Бичи, который тогда проходил через Атлантику на борту «Блоссома».

К несчастью, весьма неточные описания этих разных свидетелей напоминают приметы как американского морского змея, так и его норвежского собрата, так что разделить их невозможно. Капитан Бичи поначалу решил, что видит огромный ствол дерева, но тот нырнул, прежде чем он успел схватить свою подзорную трубу. Бостонский свидетель описывает свой экземпляр, который он наблюдал с расстояния в три метра, как увеличенную копию «сухопутного» ужа темного цвета: будучи длиной 12 метров и толстым, как бочка, он поднимал голову на 60 сантиметров от поверхности воды и устремлял свой взор на его судно. Что до южноафриканских колонистов, то они прибегли к традиционному сравнению: их морской змей, который, оказывается, достигал длины от 45 до 60 метров, двигался вертикальными извивами и представлял из себя «нитку с нанизанными большими бочками, плывущую на поверхности воды».

Все это, кажется, раздвигает границы распространения морских змеев до всего бассейна Атлантики, от тропических поясов к полюсам. Можно даже предположить, что для того времени место обитания знаменитого чудовища не ограничивалось одним этим океаном.

ПЕРВЫЙ МОРСКОЙ ЗМЕЙ ТИХОГО ОКЕАНА ИЛИ ПОСЛЕДНЯЯ ГИГАНТСКАЯ СИРЕНА?

В 1821 году прославленный русский исследователь Отто фон Коцебу опубликовал в Веймаре рассказ о своем первом кругосветном плавании (с 1815 по 1818 год), во время которого он в поисках северо-западного прохода попал в Берингов пролив. В своейкниге он рассказывает, среди прочего, что познакомился на Уналашке, одном из Алеутских островов, с господином Крюковым, агентом американской компании, основанной в 1795 году. Этот коммерсант поведал ему, как однажды некий огромный морской монстр погнался за ним вблизи острова Беринга, куда он направлялся на охоту. Животное, в котором некоторые алеуты, плававшие вместе с агентом, признали виденное когда-то раньше животное, был, согласно его описанию, красноватым змеем огромных размеров. Его голова напоминала голову ушастого тюленя, а два непропорциональных глаза придавали ему ужасающий вид.

«Нам повезло, что земля оказалась рядом, иначе бы чудище обязательно нас проглотило: оно хищно высовывало голову из воды, выискивая добычу вокруг себя, а затем исчезло. Его голова вскоре появилась снова, и гораздо ближе: мы налегли изо всех сил на весла, и слава богу, нам посчастливилось достичь берега раньше змея. Морские львы были так напуганы его видом, что некоторые со страху полезли в воду, а другие скрылись на том же берегу. Море часто выбрасывает куски мяса, которые, как говорят, принадлежат этому змею и к которым никакой зверь, даже вороны, не притрагиваются. Некоторые алеуты, которых он кусал, умирали на месте. Если и вправду видели морского змея в море у Северной Америки, то он должен принадлежать к той же жуткой породе».

Само собой разумеется, что страхи Крюкова не обязательно подтвердились бы: ужасный внешний вид большого неизвестного животного еще не означает его хищнических намерений и даже того, что он вообще опасен. Что до ядовитых свойств мяса, приписываемых чудовищу, то это, совершенно очевидно, обычное суеверие, которое традиционно сопровождает все истории о страшных и таинственных зверях.

Впрочем, как можно вообще доказать, что эти куски плоти принадлежали подозрительному зверю? И, кроме того, употребление в пищу попорченного водой мяса может иметь фатальные последствия — в этом нет ничего особенного…

Что бы это ни было, эта короткая история все же кое-как, но подтверждает существование некоего вида морских змеев в северной части Тихого океана; и она должна найти подобающее ей место в досье сказочного монстра.

По правде говоря, неточный характер описаний Крюкова не позволяет утверждать, что речь идет о змеевидном животном, похожем на тех, что часто посещали норвежские фьорды и залив Массачусетса. Она лишь заставляет задуматься о некоем большом морском существе, которое проживало некоторое время в море у острова Беринга, но потом, судя по всему, исчезло и о котором многие местные жители вообще никогда не слышали. Вспомним знаменитую стеллерову корову, историю которой кажется уместным здесь вкратце привести.

В 1741 году датчанин Витус Беринг, который командовал флотом, направленным Петром I, чтобы выяснить, соединяется ли Сибирь с Америкой или нет, потерпел крушение на своем «Святом Петре» и попал на пустынный и негостеприимный остров, расположенный между Камчаткой и Алеутскими островами. Этот остров, на котором Беринг и умер от цинги, холода и истощения, получил впоследствии его имя. Вместе с островом Медным, своим соседом, он образует архипелаг Командорских островов.

И именно в окрестностях этих островов в мелких прибрежных водах немец-хирург и экспедиционный натуралист Георг Вильгельм Стеллер обнаружил колонию огромных морских коров, вялых и миролюбивых, которые проводили все время, ковыряясь в водорослях, поглощая рачков или морскую капусту. Стеллер объявил этих усатых млекопитающих с рыбьими хвостами, которые могли достигать от 7 до 9 метров в длину и весить 4 тонны, дальними родственниками ламантина тропических вод Атлантики и дюгоня Индийского океана. Открытие этих гигантских сирен в ледяных водах Берингова моря немедленно возмутило некоторых зоологов, которые тогда из осторожности не верили в возможность существования «чудовищ» в тех местах, в которых им не подобало проживать.

Стеллерова морская корова, как ее следует называть, была как манна небесная для потерпевших крушение: ее мясо обладало всеми качествами хорошей говядины или телятины, в зависимости от возраста, их лярд походил на свиное сало, а жир был по вкусу, как сладкий миндаль. И что сильно упрощало оценку всех этих достоинств — коровы были так по-детски доверчивы к своим убийцам! Они не убегали от человека и позволяли себя загарпунить, не оказывая никакого другого сопротивления, кроме как нескольких яростных шлепков хвостом по земле.

Местное население, сразу же после того как выжившие члены экспедиции достигли континента, быстро прознало про открытых животных. Словно в дополнение к описанному лакомству, Стеллер обнаружил на тех же островах колонию каланов (морских котиков). Командоры тут же заполнились жадными охотниками: там им было всегда гарантировано мясо — благодаря постоянному присутствию гигантских сирен. По оценкам американца Леонарда Стейнегера, в ту эпоху поголовье коров вокруг острова Беринга составляло около тысячи пятисот особей и еще пятьсот вокруг Медного. С 1743 по 1763 год девятнадцать групп по тридцать — пятьдесят охотников на каланов являлись туда на зимовку. Уже в 1754 году горный инженер Яковлев определил, что вследствие неразумной бойни и безумного расточительства морские коровы были истреблены в окрестностях Медного. Эта новость распространялась столь неспешно, что уже и на самом острове Беринга последняя особь была убита в 1768 году неким Поповым. Прошло менее двадцати семи лет с того времени, как открыли несчастного зверя…

Однако уже давно некоторые криптозоологи ставят под сомнение факт полного уничтожения стеллеровой коровы на острове Беринга.

Так, ссылаясь на рассказы двух русско-алеутских поселенцев, высадившихся на острове в 1830 году, профессор А. Э. Норденшельд пытался убедить всех, что одну морскую корову видели еще в 1854 году. Но анализ рассказов свидетелей доказал, что на самом деле речь шла о самке нарвала, то есть морского единорога, и что, увы, версия не подтверждается.

С 1879 по 1885 год польский зоолог Бенедикт Дыбовский, оказавшийся в качестве врача на Камчатке, собрал на острове Беринга не только скелеты исчезнувшего животного, но и различные свидетельства, доказывающие, что колонисты по прибытии на остров знали о морской корове. Следовательно, где-то в 30-х годах XIX века еще были живы несколько экземпляров.

Итак, весьма вероятно, что огромный зверь, который так напугал Крюкова и его товарищей где-то между 1795 и 1818 годом, был одной из выживших коров. Конечно, глаза морской коровы не имеют никаких пугающих особенностей, но они лишены век и, конечно, кого-нибудь могут напугать. Коровы имели привычку высовывать голову из воды и бесстрашно приближаться к людям. Их черноватая кожа в складках напоминала кору дуба, и могла навести на мысль о чешуйчатой коже рептилии. Наконец, морская корова вполне могла так разбухнуть от жира, что ее тело покрылось множеством складок, опоясывающих все туловище, от одного конца до другого, так что, когда она поднималась над водой, спина ее становилась на вид усеянной большими буграми. Люди, малосведущие в анатомии, вероятно, могли увидеть в этом и кольца змеи…

Короче говоря, если наблюдения Крюкова и не позволяют установить присутствие морского змея в водах северной части Тихого океана, то в них все же остается много важного для истории зоологии. Они, вероятно, на самом деле представляют собой последнее свидетельство, которое дошло до нас о проживании стеллеровой коровы на острове Беринга.

ПОУЧИТЕЛЬНАЯ ИСТОРИЯ ЧАКОНА, РАЗОБЛАЧЕННОГО МОРСКОГО ЗМЕЯ

Самое время задаться вопросом: а не посещал ли в то время морской змей Индийский океан? И действительно, 25 ноября 1834 года лейтенант британской морской разведки У. Фолей прислал в «Журнал азиатского общества Бенгалии» письмо, повествующее об одной его весьма странной встрече в Бенгальском проливе.

«Во время моего путешествия в Мадрас (в мае сего года) я видел очень странную рыбу, которую раньше не встречал ни один моряк из находившихся на борту, хотя многие офицеры и матросы раньше участвовали в плаваниях китобоев. Эта рыба была величиной с кита, но совершенно другой формы и вся покрыта пятнами, как леопард: она прошла почти под носом корабля, во время штиля, и нам, по счастью, удалось ее разглядеть. У нее было три больших спинных плавника, которые задвигались очень споро, когда ее стали тревожить те камни, которыми мы по глупости ее засыпали: эта рыба на самом деле была вполне способна сломать нам руль и котел, который находился на носу. Множество других рыб примерно в локоть величиной, а то и больше (приблизительно вида морской собаки) крутились вокруг чудища, тыкаясь лениво ему в рот и тут же отскакивая. Хотелось бы дать вам представление обо всем ее виде. Рот был очень велик; спинные плавники черного или темно-коричневого цвета, как и хвост; туловище покрыто коричневыми пятнами, как у леопарда; голова той же формы, что и у ящерицы. Не может ли это быть плезиозавр или один из тех видов рыб, которые сочтены давно вымершими?»

Как видим, люди начали уже размышлять о существовании плезиозавра. Это даже стало неким наваждением. Еще десять лет назад лейтенант Фолей скорее бы подумал о большом морском змее.

Однако ни форма тела животного, ни его столь необычная окраска, ни даже место встречи не соответствовало тому, что тогда знали о морском змее. Так о чем здесь идет речь на самом деле? О газетной «утке»?

Это маловероятно, ведь и другие люди тоже видели этого же самого монстра. Только это произошло в 5500 километрах оттуда, и в другом океане…

Вдохновленный письмом лейтенанта Фолея в «Журнале азиатского общества Бенгалии», один любитель-натуралист из Калькутты, Г. Пиддингтон, отписал в тот же журнал, что он сам видел в декабре 1816 года пятнистое животное, очень похожего вида, у входа в бухту Манилы, на Филиппинах, когда он заводил туда один маленький испанский бриг. Рыба была, судя по всему, размерами от 21 до 24 метров в длину и по крайней мере 9 — в ширину.

Когда его испанские моряки заговорили о похожем звере, которому они, впрочем, давали имя «чакон», Пиддингтон подверг их строгому допросу. Он узнал, что чудовище хорошо известно в этих местах. О нем говорили с нескрываемым ужасом, ибо у того была привычка, по их словам, нападать на маленькие рыбачьи суда и крушить их. Однажды оно даже проглотило человека, упавшего в воду, когда тот из любопытства слишком далеко высунулся за борт.

Моряки подтверждали эти тревожные слухи. Наконец, Пиддингтон узнал, что в 1820 или 1821 году шлюпка с одного американского корабля, с офицером и несколькими матросами, пересекая залив Манилы, внезапно оказалась лицом к лицу с пятнистым чудовищем. Перепуганные матросы выпустили весла из рук. И второй помощник, который был на руле, увидел, повернувшись, как почти перед ним распахнулась пасть рыбы. Не найдя ничего другого под рукой, несчастный сунул штуртрос руля в зиявшую глотку монстра. Тот сомкнул челюсти с ужасным хрустом и, нырнув под шлюпку, больше не появлялся.

«Нам не хотелось болтать об этой истории, чтобы не стать посмешищем, — признавался капитан американского судна, — но моему второму помощнику можно доверять, и к тому же от здешних рыбаков мы слышали о странной породе большой рыбы, которая всегда гналась за их суденышками, едва завидев их».