Помоги проекту - поделись книгой:
Armand Colin
Перевод с французского доктора исторических наук Л. Е. КУББЕЛЯ
Вступительная статья и редакция доктора исторических наук Ю. Н. АФАНАСЬЕВА
Москва Прогресс - 1986
ФЕРНАН БРОДЕЛЬ И ЕГО ВИДЕНИЕ ИСТОРИИ
Советскому читателю предлагается русский перевод изданного во Франции в 1979 г. трехтомного сочинения Ф. Броделя «Материальная цивилизация, экономика и капитализм, XV–XVIII вв.». Это — второе крупное исследование Ф. Броделя. Первое — «Средиземное море и мир Средиземноморья в эпоху Филиппа II»1 — было опубликовано в 1949 г. В течение тридцати лет, разделяющих эти две даты, Ф. Бродель занимал центральное место во французской историографии. После Марка Блока (1886–1944 гг.) и Люсьена Февра (1878–1956 гг.) — основателей исторической школы «Анналов» — Ф. Бродель, став общепризнанным лидером этого научного направления, продолжил их «битвы за историю»2, предназначением которой, как они считали, должно было стать не простое описание событий, не беззаботное повествование о них, а проникновение в глубины исторического движения, стремление к синтезу, к охвату и объяснению всех сторон жизни общества в их единстве.
Две основные работы Ф. Броделя и представляют собой конкретную попытку такого исторического синтеза: в одном случае в масштабе крупного Средиземноморского региона XVI в., а в другом — в масштабе всего человечества с XV по XVIII в. Эти работы — высшее достижение школы «Анналов», лучшее выражение присущего этому историографическому направлению способа воссоздания истории, а их автор Ф. Бродель — оригинальный мыслитель, один из крупнейших современных историков, достойный представитель прогрессивной французской интеллигенции, способствовавший укреплению интернациональных связей между учеными всех стран, в частности между французскими и советскими историками. Как исследователь он всегда выбирал непроторенные пути, отыскивал для решения сложные проблемы. Не все они, разумеется, решались одинаково успешно, но в целом творческие поиски Ф. Броделя оказались весьма плодотворными.
Именно этим, очевидно, и объясняется все нарастающий в последние годы интерес к нему во многих странах мира: его труды переводятся на многие языки и издаются большими тиражами, а критическая литература о нем исчисляется на сегодня сотнями названий3. В советской историографии работы Ф. Броделя, его историческая концепция были проанализированы с марксистских позиций, дана оценка его изысканиям как в области методологии истории, так и конкретно-исторических вопросов4.
Публикация в русском переводе работы «Материальная цивилизация, экономика и капитализм, ХV-ХVIІІ вв.» призвана расширить представление советского читателя о творчестве этого ученого.
Ф. Бродель родился в 1902 г. в небольшой деревушке на востоке Франции. Там он провел свое детство, туда он многократно наведывался уже в зрелом возрасте. Эти годы жизни в деревне оставили в нем, по его признанию, глубокий след: «Я еще видел за работой деревенского кузнеца и тележника, бродячих лесорубов; видел, как крутилось колесо старой мельницы, быть может построенной некогда для местного сеньера одним из моих предков»5. Возможно, деревенская жизнь во многом способствовала и формированию свойственного Ф. Броделю мировосприятия, которое нашло отражение в его работах; она наделила его умением внимательно наблюдать за медленным, почти незаметным течением времени, за «мелочами» спокойной повседневности. И видимо, не случайно даже в довольно кратком введении к первому тому «Материальной цивилизации» Ф. Бродель в очередной раз говорит о своих деревенских впечатлениях. Его философско-исторические размышления об отмеченной знаком рутины материальной жизни, о сложных переплетениях различных уровней исторической реальности, о диалектике времени и пространства и тому подобное дополняются воспоминаниями о деревне, которую он хорошо знал и которая «еще в 1929 г. жила чуть ли не в XVII и XVIII вв.».
Годы учебы Ф. Бродель провел в Париже. Он окончил лицей Вольтера и Сорбонну. Его дипломная работа была посвящена довольно типичной для того времени локальной теме — «Бар-ле-Дюк в первые три года Революции». «Как и всех левых студентов того времени — писал Ф. Бродель, — меня больше всего привлекала Революция 1789 г.»6
С начала 20-х и примерно до середины 30-х годов (исключая 1925–1926 гг., когда он служил в армии) Ф. Бродель находился в Алжире, читая курс истории в одном из местных лицеев. Это были годы, во многом предопределившие всю его дальнейшую творческую жизнь. Прежде всего отметим обстоятельство, на первый взгляд не столь уж серьезное, — он полюбил Средиземноморье. Совершая поездки по странам Северной Африки вплоть до Сахары, он увидел этот регион как бы с «другого берега». Это, казалось бы, сугубо личное, психологическое обстоятельство повлияло не только на проблематику его исследований, но в значительной мере и на его исторические воззрения в целом.
Пребывание в Алжире способствовало духовному обогащению Ф. Броделя, формированию его политических взглядов. Правда, поначалу, восхищаясь пейзажами Средиземноморья, он и не подозревал, какая социально-политическая, колониальная драма вызревала в этом регионе. «Угрызения совести» 7, как он сам об этом говорит, осознание царящей здесь социальной несправедливости придут к нему несколько позднее. А пока что, особенно с начала 30-х годов, он испытывал огромное беспокойство в связи с событиями, происходившими в Германии.
В 1928 г. Ф. Бродель опубликовал свою первую статью «Испанцы в Северной Африке», а в 1930 г. выступил с докладом на конгрессе французских историков, состоявшемся в Алжире. Примерно в это же время определилась и первоначальная тема его диссертации — «Филипп II. Испания и Средиземноморье». Это была классическая для Сорбонны того времени тема из области политической истории, и в таком ее виде она не таила в себе каких-то особых возможностей для крупных открытий. Научное прозрение Ф. Броделя, а вместе с ним и совершенно иной поворот исследования произойдет где-то в конце 30-х годов, после нескольких лет, проведенных им в архивах разных городов Европы (Парижа, Мадрида, Венеции, Нюрнберга, Аугсбурга, Лейпцига, Дрездена и др.), после прочтения километров отснятых им в хранилищах микрофильмов.
Становление Ф. Броделя как историка происходило в период глубоких перемен в представлениях о социальной сущности современного мира и о физических его свойствах. Прошло совсем немного времени после первой мировой войны и потрясшей весь мир в 1917 г. величайшей в истории революции. В 1929 г. на Западе разразился жесточайший экономический кризис. Устоявшаяся в веках система ценностей стала пересматриваться. Под воздействием открытий, с одной стороны, Бора-Резерфорда, с другой — Лоренца-Пуанкаре-Эйнштейна рухнули вековые представления о микро- и макромире, о способах познания.
В первые три десятилетия XX в. в результате явной неспособности дать научное объяснение исторического процесса потерпели полное банкротство многие концепции из арсенала традиционной буржуазной историографии, а вместе с ними и доминировавшие в ней школы и направления. У тех обществоведов, которые пытались найти вне марксизма ответы на поставленные жизнью вопросы, назрела потребность в более широких научных обобщениях, в более углубленных раздумьях о судьбах цивилизации. Выразителями этих потребностей во Франции стали ученые-историки, социологи, географы, экономисты, — которые объединились в сравнительно небольшую группу вокруг созданного М. Блоком и Л. Февром в 1929 г. в Страсбурге журнала «Анналы экономической и социальной истории»8. Основоположники «Анналов» выступили против «прозябавшей в эмбриональной форме повествования» «событийной истории»9 во имя создания проблемной, «синтетической» истории, призванной ставить и решать проблемы. Основную задачу исторической науки они видели в создании всеобъемлющей истории-«истории, которая стала бы центром, сердцем общественных наук, средоточием всех наук, изучающих общество с различных точек зрения-социальной, психологической, моральной, религиозной, эстетической и, наконец, с политической, экономической и культурной»10. Выступая за обновление истории, М. Блок и Л. Февр доказывали, что к числу исторических фактов относятся не только «события» из сферы политической жизни, но прежде всего явления, процессы, в том числе социально-экономического развития. «Анналы» М. Блока и Л. Февра выступили за разработку «истории масс» в противовес «истории звезд», они ратовали за человека-труженика, за историю, видимую не «сверху», а «снизу». В «Анналах» разрабатывалась «география человека», история материальной культуры, историческая антропология, социальная психология и другие остававшиеся до того в тени направления исторических исследований.
В том же русле развивались и творческие поиски Ф. Броделя. Он неоднократно встречался с М. Блоком, со многими из тех, кто объединился тогда вокруг «Анналов», а в 1932 г. встреча с Л. Февром положила начало их дружбе на всю жизнь.
В 1939 г. Ф. Бродель готов был приступить к написанию книги о Средиземноморье. Казалось, все необходимое для реализации этого замысла было налицо: за год до этого он получил назначение в Практическую школу высших исследований в Париже, подготовительная работа была завершена. Но началась война, и Ф. Бродель оказался на фронте. Во время разгрома французской армии он попал в плен и с 1940 по 1945 г. провел в лагерях для военнопленных; сначала он находился в Майнце, а с 1942 г. был переведен в лагерь особого режима в Любеке.
Эти трудные годы Ф. Бродель жил напряженной, до предела насыщенной интеллектуальной жизнью. То были годы раздумий, когда складывалось его видение истории. Не имея под рукой необходимых материалов, но обладая феноменальной памятью, он много работал, исписывая одну школьную тетрадь за другой и регулярно отправляя их Л. Февру. В результате им был написан первый вариант огромной по объему (1160 страниц) и увлекательнейшей по содержанию книги об истории Средиземноморья.
Броделевское видение истории с этого времени определялось прежде всего стремлением понять людские свершения и сделать их понятными для других. Правда, под воздействием той страшной обстановки, в которой оказался весь мир, под воздействием тягостных событий тех лет и на основе уже сформировавшихся у него к тому времени мыслей об истории это стремление преломилось весьма своеобразно. Ф. Бродель всеми силами хотел отойти от событий войны, от повседневности тех трудных лет, но отойти не в смысле отвернуться от них, будто этих событий вовсе нет, а отойти в смысле подняться над ними, взглянуть на них несколько со стороны, увидеть за ними те глубинные силы, овладев которыми можно было бы не допустить, преодолеть эти события. Вот откуда поначалу совершенно непонятное стремление Ф. Броделя к несобытийной истории в то самое время, когда именно события терзали и весь мир, и его самого, вот откуда опять-таки необъяснимое на первый взгляд его продолжительное, на все время пребывания в лагере, мысленное погружение в XVI век.
Явление в самом деле не совсем обычное: из лагеря для военнопленных особого режима идет поток школьных тетрадей со странными названиями: «В сердце Средиземноморья», «Доля среды», «Коллективные судьбы и общее движение», «Человеческое единство. Пути и города». «Мне необходимо было верить, — пишет в связи с этим Ф. Бродель, — что история, что судьбы человечества свершаются на более глубоком уровне… В невообразимой дали от нас и от наших повседневных бед творилась история, верша свой неторопливый оборот, такой же неторопливый, как та древняя жизнь Средиземноморья, чью неизменность и своего рода величавую неподвижность я столь часто ощущал» 11.
От обдумывания темы исследования до публикации книги о Средиземноморье прошло около 20 лет. В 1947 г. Ф. Бродель защитил диссертацию, а в 1949 г. вышла и книга, которая и по форме и по содержанию вписалась в представляемое «Анналами» историографическое направление. В ней, как писал Л. Февр, воплотилось все, «чего на протяжении 20 лет добивались все мы, будь то Марк Блок, Анри Пиренн, Жорж Эспинас или Андре Сайу, Альбер Деманжон, Анри Озе или Жюль Сион — я называю только умерших, — в нашем стремлении создать историю более живую, более продуманную, более действенную, более приспособленную к нуждам нашей эпохи»12.
Эти слова Л. Февра воспроизведены здесь не только потому, что они наиболее точно передают, как было встречено и оценено броделевское «Средиземноморье» его сторонниками во Франции. Они как бы символизируют передачу эстафеты от первого ко второму поколению историков школы «Анналов». Олицетворением первого были Л. Февр и М. Блок (разумеется, как и все названные Февром имена), второго — безусловно, Ф. Бродель.
В послевоенный период Ф. Бродель какое-то время смотрелся как одна из трех вершин французской историографии; две другие — это Эрнест Лабрус (р. в 1895 г.) и Пьер Ренувен (1893–1974 гг.). Но примерно с середины 50-х годов к нему надолго перешло единоличное лидерство. В 1949 г. он становится заведующим кафедрой современной цивилизации в Коллеж де Франс и с этого же времени — председателем жюри по защите диссертаций по истории. С 1956 г., после кончины Л. Февра, он возглавляет журнал, который вскоре после войны обрел теперешнее его название — «Анналы. Экономики. Общества. Цивилизации». С этого же времени в журнале стало все отчетливее проявляться присущее Ф. Броделю видение истории.
Важное значение с точки зрения ориентации значительной части осуществлявшихся во Франции научных исследований имело назначение Ф. Броделя на пост президента VI Секции (исследования в области социальных и гуманитарных наук) Практической школы высших исследований в Париже. Все эти назначения дали Ф. Броделю большие возможности распространять свои идеи, определять направления научных поисков, ориентировать молодых ученых, публиковать книги, воодушевлять размышления о характере и содержании исторической науки, о ее месте в обществе, о ее отношениях с другими социальными науками. В 1962 г. Ф. Бродель становится главным администратором созданного по его инициативе «Дома наук о человеке». Появилась еще одна дополнительная возможность для утверждения того типа исторической науки, за которую вели битвы М. Блок и Л. Февр, науки, идущей навстречу другим отраслям знаний: примерно до середины 60-х годов она была обращена лицом прежде всего к географии, экономике и социологии, а в последние годы — к психологии, антропологии и лингвистике.
В 60-70-е годы работы Ф. Броделя и его разносторонняя деятельность как организатора научных исследований получают широкое международное признание. С его именем связывают окончательное утверждение заложенного уже в трудах М. Блока и Л. Февра нового типа исторической рефлексии, далеко за пределами Франции стали говорить о «феномене» «Анналов» и об их доктрине как о концепции истории, существенно отличающейся от всех остальных. Ф. Бродель становится почетным доктором университетов Брюсселя, Оксфорда, Мадрида, Женевы, Варшавы, Кембриджа, Лондона, Чикаго и др., его именем называют один из научно-исследовательских центров в США. В эти годы Ф. Бродель прилагал огромные усилия (и не только административные) для решения проблемы междисциплинарных связей. В лекциях и периодических публикациях он неутомимо доказывал необходимость междисциплинарного диалога, боролся против постоянной опасности фрагментации знания13.
Результатом этих усилий Ф. Броделя, как и всех, кто объединился вокруг «Анналов», стало теперь уже практически всеобщее среди французских обществоведов убеждение (зафиксированное в вышедшем в 1982 г. официальном коллективном издании «Науки о человеке и обществе во Франции»), что «в эпистемологическом смысле нельзя иметь социологию или антропологию, оторванную от истории, или историю, оторванную от экономики или антропологии, и психология не может развиваться в отрыве от лингвистики, социологии или биологии. По этим же причинам невозможно развивать собственно социальную науку в отрыве от других наук. Напротив, в рамках научной политики необходимо обеспечить развитие и взаимный обмен достижениями между всеми науками о человеке и обществе»|4.
В 70-х годах произошел заметный поворот в общей ориентации историографического направления, представляемого «Анналами»15. Новые директора журнала — Э. Ле Руа Ладюри, М. Ферро, Ж. Ле Гофф и др — стали осуществлять коллективное руководство, а Ф. Бродель, хотя формально он и продолжал оставаться одним из его директоров, фактически уже давно покинул свое детище. Все эти перемещения в руководстве журнала-лишь внешние проявления глубоких изменений в общенаучной проблематике, в теоретико-методологической оснащенности и идеологической направленности «Анналов» на третьем, современном этапе их развития.
В научно-исследовательской проблематике отчетливо наблюдается продвижение, как это квалифицируют сами представители третьего поколения «Анналов», «от подвала к чердаку», т. е. от геоистории, от экономической и социальной исторической действительности в сферу духовной жизни общества, к истории mentalités. В теоретическом плане идет пересмотр всех наиболее важных понятий (глобальная история, социальное время, исторический факт, исторический источник), бывших основополагающими для историков первых двух поколений «Анналов». На уровне идейно-политическом отчетливо просматривается движение от сциентизма к идеологизации, к открытому антимарксизму и антикоммунизму. Все это и вынудило, очевидно, Ф. Броделя сделать признание: «Когда я их [т. е. «Анналы». — Ю. А.] оставил в 1970 г., они не соответствовали уже замыслу ни Блока, ни Февра, ни моему собственному. Я просто перестал лично ими заниматься, поскольку они стали для меня чужими» 16. Что же касается самого Ф. Броделя, то основным предметом его забот в 70-е годы было завершение и подготовка к изданию «Материальной цивилизации» — труда, написанного в духе «классических», а не «обновленных» уже к тому времени «Анналов».
Первый том этой работы под названием «Возможное и невозможное: люди перед лицом их повседневной жизни» вышел в свет еще в 1967 г., а в 1979 г. были опубликованы все три тома этой работы. В соответствии с общим замыслом был несколько переработан и первый том, который в новом издании изменил свое название-«Структуры повседневности: возможное и невозможное».
Трехтомное сочинение Ф. Броделя — это итог тридцатилетнего труда, это фундаментальное, осуществленное в мировом масштабе исследование экономической истории с XV по ХVIII в. Объектом исследования здесь является один из переломных периодов истории — период разложения феодального и становления капиталистического общества.
Работа изобилует фактическим материалом, в большинстве своем неизвестным нашему читателю. Она написана на основе архивных источников, с учетом практически всей имеющей отношение к теме литературы. В ней более 5500 сносок, более 500 иллюстраций, карт, графиков, схем, гравюр, фотографий. Излагаемый автором обширнейший фактический материал, охватывающий многие века мировой истории, разные страны и континенты, раскрывает перед читателем до этого неведомые ему многие интересные и значимые реальности из прошлого человечества. В этой связи можно сослаться на американского историка Гекстера, который писал о работах Ф. Броделя: «Его обширное видение, чудо его исторической эрудиции заставляет меня краснеть за мой узкий кругозор и ограниченные знания»17. По словам Гекстера, Ф. Бродель испытывает «огромное удовольствие» и от изложения крупнейших линий развития, и от изложения мельчайших подробностей, иногда подробностей ради подробностей. У него неудержимое стремление путешествовать повсюду, все видеть и обо всем рассказать, у него, как у Рабле, «интерес ко всему»18. «Методологически, — заметил в этой же связи советский историк В. М. Далин, — Бродель — сторонник широчайших обобщений, «глобальной истории», но как исследователь, как историк он, к величайшему счастью, «искатель жемчуга», пытливейший охотник за конкретными, мельчайшими деталями… Это счастливое сочетание и обеспечило Броделю то высокое место во французской исторической науке XX в., которое он занял, несмотря на все спорные стороны его исторической теории»19.
Эту же особенность в творчестве Ф. Броделя подчеркивают и многие его коллеги во Франции. «Среди историков моего поколения, — пишет один из крупнейших современных медиевистов Ж. Дюби, — думаю, что мало таких, кто бы не был ему обязан чем-то главным. Есть много и таких, которые обязаны ему почти всем». Далее Ж. Дюби перечисляет некоторые свойства творческого почерка, профессионального мастерства Ф. Броделя — его терпеливое трудолюбие, пристрастие к сбору и обработке документов, его ненасытное чтение, дни и ночи в архивах, библиотеках, в его собственном обширном рабочем кабинете, заваленном книгами, ворохами книг 20. И сам Ф. Бродель на вопрос о том, что он главным образом читает, ответил: «Без всякого сомнения — архивы. У меня безудержная страсть к документу, который еще никто не знает, к кипам бумаг, которые еще никто не перелистывал. Я бесконечно предпочитаю рукопись печатному изданию. И еще у меня есть одна плохая привычка: я люблю побывать на месте, посмотреть на вещи с близкого расстояния» 21.
Теперь мы имеем перед собой три тома, в которых воплотилась огромная, подавляющая эрудиция Ф. Броделя, где систематизированы собранные за многие десятилетия и во многих странах мира архивные документы. Уже только по одной этой причине работа представляет большой интерес не только для историков, экономистов, социологов, но и для тех, кто интересуется этнографией, исторической демографией, историей культуры.
В этом самом общем представлении «Материальной цивилизации» нельзя не сказать и о том, что Ф. Бродель неукоснительно следовал правилу: «Дать увидеть — так же важно, как дать понять». В его описаниях неторопливой повседневности есть нечто близкое и по форме, и по существу стилю импрессионистов с характерной для них прозрачной непосредственностью, эмоциональностью и красочностью, что в сочетании с глубоким анализом делает многие страницы работы Броделя яркими и впечатляющими.
И все-таки всякого, кто найдет время прочитать без малого две тысячи страниц трехтомника Ф. Броделя, ожидает не беззаботное удовлетворение любознательности, не легкая прогулка в прошлое, а сложный, труднопреодолимый путь, подобный путешествию на плотах по огромной, полноводной и в то же время извилистой и порожистой реке, которая, то замедляя течение, разливается так, что ее берега теряются из виду, то, оказавшись зажатой меж скал, углубляется, набирает огромную скорость.
Как преодолеть такую реку? Как достигнуть цели-глубже понять и на этой основе критически осмыслить результат многолетнего труда талантливого ученого?
Для этого, очевидно, следует, во-первых, уяснить основные, наиболее важные теоретические принципы, которыми руководствовался Ф. Бродель, приступая к этому очередному своему исследованию, и, во-вторых, попытаться понять общую структуру и отыскать главную идею всей работы, ту ее центральную ось, доминанту, которая если не объясняет все, то все ставит на свои места, всему придает определенный смысл.
Во введении к своему сочинению Ф. Бродель написал, что оно задумано им «вне сферы действия теории, любых теорий-единственно под знаком конкретного наблюдения и одной только сравнительной истории. Истории, сравнительной во времени… сравнительной для возможно более обширного пространства, ибо исследование мое… охватывает весь мир, оно имеет «всемирный» масштаб. Как бы то ни было, на первом плане остается конкретное наблюдение»22.
Очень многие зарубежные авторы, выступавшие с рецензиями на рассматриваемую работу Ф. Броделя, ухватились за эти слова — «конкретное наблюдение… вне каких бы то ни было теорий» — как за своего рода девиз, авторское кредо, как гарантию подлинной научности, непредвзятости, объективности. Однако ничего, пожалуй, не может быть более ошибочного, чем пытаться представить эту работу в виде образчика некоего ползучего эмпиризма. Собственно, и сам Ф. Бродель говорит, что конкретное наблюдение остается лишь на первом плане. А что представляет собой задний план?
Внимательное ознакомление с сочинением Ф. Броделя (на основе изучения его творчества в целом) дает все основания утверждать, что фундаментом этого труда, его каркасом является если и не одна, единая, методологически связная теория, то, уж во всяком случае, некая совокупность основополагающих теоретических положений, над разработкой и обоснованием которых Ф. Бродель трудился многие годы. И начал он эти разработки задолго до того, как приступил к написанию «Материальной цивилизации».
Читателям работы Ф. Броделя, возможно, будет небезынтересно предварительно, хотя бы в самом общем плане, узнать, что представляют собой эти основополагающие, цементирующие его труд теоретические положения, как и когда они разрабатывались.
Так вот, первый и едва ли не один из решающих шагов в этом направлении был сделан Ф. Броделем в конце 30-х годов в процессе переосмысления темы своей диссертации.
Ближайшим видимым результатом этого стало то, что на первом месте в диссертации оказался не Филипп II с его средиземноморской политикой, а Средиземное море и мир Средиземноморья, история этого региона в XVI в. Казалось бы простая перестановка слов в названии темы, не более того. На самом же деле — это внешнее проявление глубокого переосмысления самого назначения исторического исследования, которое, как озарение, стало для Броделя — и не только для него одного — чем-то вроде «Сезам, откройся!» и позволило совершенно другими глазами взглянуть на самый предмет научных изысканий, усмотреть невидимую ранее, но гораздо более удобную для исследователя обзорную площадку, неизмеримо расширившую исторические горизонты. Испанский монарх из всемогущего властелина, из центрального персонажа вселенной превратился в своего рода фигуранта. И произошло это вовсе не потому, что новый ракурс рассмотрения истории затмил или сделал менее примечательными деяния этого владыки. Просто они обрели новый, если и не вполне адекватный, то по крайней мере более соответствующий им масштаб. Политические события, если на них посмотреть с новой, броделевской точки обзора, выглядели как относительно мелкие свершения, лишь поднимающие пыль на очень тоненьком, поверхностном слое исторической реальности. Взору открылись глубинные, гораздо более мощные ее пласты, где зарождались и набирали силу все наиболее перспективные, жизнеопределяющие потоки, где медленно приспосабливались к естественной среде сменяющие одна другую ирригационные культуры, где оживали горы, изрезанные за столетия сетью троп и дорог.
В «Средиземноморье» отчетливо просматриваются все наиболее важные составляющие броделевского видения истории. Главная точка прицела здесь — это «конфронтация» географии и истории, диалектика пространства и времени, постигаемая в самом широком толковании этих двух категорий. Этот сюжет (по меньшей мере со времен Монтескьё) давно и прочно удерживается во французской гуманитарной мысли. До Ф. Броделя он получил наиболее полное воплощение в «географии человека» П. Видаля де Лаблаша, которая, по словам Ф. Броделя, «помогает отыскать самые медлительные структурные реальности» 23: эти неустойчивые, но долговременные равновесия между людьми, между климатом и почвой, землей и морем, животными и растениями, равновесия, фиксирующие возможности и пределы цивилизации.
В трудах Ф. Броделя диалектика пространства и времени углубляется и получает дальнейшее развитие. Три основные части его книги о Средиземноморье — «Доля среды», «Коллективные судьбы и общее движение», «События, политика и люди» — это три разных плана, три уровня, в которых одна и та же историческая реальность схватывается по-разному, содержательные и пространственно-временные ее характеристики (быстротечные событийно-политические на самом верхнем уровне, значительно более долговременные социально-экономические на более глубоком и почти вневременные природно-географические на самом глубинном уровне) изменяются.
Различение этих трех уровней (фактически Ф. Бродель усматривает еще несколько уровней и в каждом из этих трех) — это не искусственное рассечение живой реальности, а рассмотрение ее в разных преломлениях. Во второй части книги, где речь идет об экономике, об обществах и цивилизациях, Ф. Бродель старается ответить на вопрос, как приходящие из этой глубины волны возбуждают всю совокупность средиземноморской жизни, каким образом все эти глубинные силы преломляются в таком, например, сложном феномене, как война24. С учетом рассмотрения реальности в трех планах война-это область поверхностной, событийной истории, но в этом событии просматриваются и все остальные реальности. Война принимает относительно стабильные формы, которые придают ей сталкивающиеся между собой общества и цивилизации, с их людьми, техникой, финансовыми средствами. И даже такой природный фактор, как времена года, находит (точнее будет сказать, находил) свое проявление в войне: воюют летом, чтобы зимой торговать.
Многие темы, разработанные Ф. Броделем в «Средиземноморье», получили дальнейшее развитие в «Материальной цивилизации». Из всех наиболее важных в методологическом отношении концептуальных установок, руководствуясь которыми Ф. Бродель работал над сочинением «Материальная цивилизация, экономика и капитализм», обратим особое внимание на две: концепцию «глобальной истории» и категорию длительной временной протяженности —
Концепция «глобальной истории» получила теоретическое обоснование и конкретно-историческое насыщение в 30-е и последующие годы в трудах М. Блока, Л. Февра, Ф. Броделя и других историков школы «Анналов». Самим французским историкам эта концепция представляется примерно следующим образом. Прежде всего заметим, что ее приверженцы вовсе не требуют, чтобы было сказано «все обо всем», хотя слова «глобальная» и «тотальная» подводят как будто именно к такому толкованию. Чтобы видеть «глобально», вовсе не обязательно охватывать взором всю ойкумену. Глобальный взгляд возможен и на какой-то отдельный объект или определенную проблему с тем, однако, условием, что при этом не искажается жизнь всего общества, не нарушается единство, связность истории, а сам человек не расчленяется на homo religiosus, homo oeconomicus, homo politicus и т. д. Эпитет «тотальный» предполагает, что историческая наука охватывает все стороны жизни человека и общества, в том числе и такие, которые, казалось бы, не имеют, или почти не имеют, истории, — свадебные ритуалы, меню постоялых дворов, очертания полей, т. е. те исторические реальности, которые с трудом поддаются изменениям с течением времени и выступают в истории в роли своего рода инертного заполнителя, балласта, а зачастую даже тормоза исторического движения. Речь идет о ментальных, демографических структурах, технологических приемах.
«Глобальная история» предполагает, далее, наличие в исторической действительности нескольких уровней, т. е. ее эшелонированность в глубину, слоистость, ступенчатость. Эта история означает преодоление не только фрагментарности, но и плоскостного взгляда на историю. Это не фотография, а объемное изображение. В «Материальной цивилизации» есть глава, которая называется «Общество, или Совокупность систем», где говорится, что «глобальное общество» — «большая совокупность» — делится на несколько систем, в числе которых наиболее исследованными являются четыре: экономическая, социальная, политическая, культурная. Каждая из них в свою очередь делится на подсистемы, и так до бесконечности. «Согласно этой схеме — пишет Ф. Бродель, — глобальная история (или, лучше сказать, история, имеющая тенденцию к глобальности, стремящаяся к тотальности, но никогда не могущая стать таковой) — это исследование по меньшей мере этих четырех систем самих по себе, потом в их взаимоотношениях, в их взаимозависимости, их чешуйчатости»25. «Глобальная история» — это, наконец, еще и динамика взаимосвязанных уровней исторической действительности, которая осуществляется не в виде их единонаправленной и равноускоренной эволюции, а представляет собой неравномерные, смещенные во времени движения, поскольку каждой исторической реальности свойствен свой временной ритм.
Таким образом, «глобальная история» представляла собой шаг вперед по сравнению с французской буржуазной историографией начала XX в., для которой характерны были ограничение объекта исторических исследований, как правило, политической сферой, фрагментарность, упрощенное представление о характере исторических связей, сводимых к элементарной казуальности, и др. Концепция «глобальной истории» повлияла на самый характер мышления значительной части историков, на общую направленность их научного поиска, способствовала существенному расширению объекта исторической науки.
Если рассмотреть эту концепцию в общем течении исторической и социологической мысли, то мы увидим, что многое в ней восходит к Вольтеру и Э. Дюркгейму, к Ф. Гизо и А. Токвилю, к Видалю де Лаблашу, М. Моссу и др.
На формировании концепции «глобальной истории» сказалось и влияние марксизма, и просматривается оно по нескольким направлениям. Сказалось оно прежде всего в том, что предмет преимущественного внимания истории, которая строится по этой концепции, — история народных масс. Сам факт переориентации от истории героев и разрозненных событий к истории масс и длительным процессам является знаменательным. Именно повышенный интерес к народным массам побуждает обратить внимание на материальные условия их существования, ведет к исследованию социально-экономической истории. И пожалуй, самое главное-именно под влиянием марксизма французские историки пришли к осознанию значимости теории истории, к необходимости разработки теоретических подходов к конкретно-историческим изысканиям. Один из таких подходов они усмотрели в концепции «глобальной истории».
Однако читатель, руководствующийся марксистским материалистическим пониманием истории, увидит, что в рамках того историографического направления, олицетворением которого является Ф. Бродель, историки не смогли найти убедительного решения проблемы целостного охвата общества. Общий взгляд на историю у представителей этого направления лишен монизма: в истории, по их мнению, действует множество сил, факторов, которые способны переливаться друг в друга, и каждый может стать определяющим. Хотя при этом и делается акцент на материальных условиях, экономике, но сама история материальной жизни понимается эмпирически, упрощенно, в плане непосредственного вещного ее выражения. Из экономической и социальной истории выпадает важнейшее звено-отношения людей в процессе производства. Особенно уязвимой в концепции «глобальной истории» является недооценка способа производства как основы общества, предпочтение отдается структурно-функциональному подходу в ущерб историческому; генетическому. Концепция «глобальной истории» представляет собой вполне определенный методологически и ценностно ориентированный подход к истории. Это одновременно и выбор, и ограничение: экономика за счет политики, структура за счет события, проблема за счет хронологии и т. п.
Идея «глобальной истории» достигла апогея в своем развитии в 60-е годы. Монографические исследования, осуществленные на ее основе26, получили самое широкое признание, а сторонники этой идеи стали олицетворением школы «Анналов» или, как принято говорить в последнее время, французской «новой исторической науки». Позднее отдельные приверженцы этого направления стали развенчивать концепцию «глобальной истории» как познавательную категорию, а примерно с конца 60-х годов произошли изменения и в ориентации исторических исследований-предпочтение отдается локальной проблематике.
Из наиболее ярких примет броделевского видения истории на второе место после «глобальной истории» следует поставить категорию социального времени, и прежде всего такую его характеристику, как
Основоположники школы «Анналов» М. Блок и Л. Февр стремились превратить историю в социальную науку. Это было сердцевиной их программы: история должна, по их убеждению, выйти за пределы учения о том, что было однажды, преодолеть / стадию идиографического (индивидуализирующего) мышления и стать в один ряд с науками номотетическими (обобщающими). Непременным условием осуществления этой программы, по их мнению, был решительный отказ от истории-повествования о единичных событиях, от «историзирующей», событийной истории (так уничижительно называли они предшествующую им позитивистскую историографию). Нет науки без теории, история-это не повествование, это постановка и решение определенных проблем. Отсюда и концепция «глобальной истории» как первый шаг на пути превращения истории в науку. Но глобальный подход не есть монополия исторической науки. Он характерен, в частности, и для социологии. Поэтому главное условие самоутверждения истории в качестве равной, а точнее, даже в качестве лидера во всей совокупности социальных наук основатели «Анналов», и особенно их продолжатель Ф. Бродель, усмотрели в концепции социального времени.
В 1958 г. была опубликована статья Ф. Броделя «История и социальные науки. Длительная временная протяженность»27, которая получила широкую международную известность. Эта статья представляет собой, с одной стороны, подведение итогов и теоретическое обобщение конкретно-исторических изысканий как основателей «Анналов», так и самого автора, а с другой стороны, своего рода программу, во многом определившую своеобразие творчества Ф. Броделя. В статье говорится, что начиная примерно с 30-х годов во французской историографии коренным образом изменилось представление об историческом времени. Раньше оно воспринималось упрощенно и однозначно, как равномерно протекающее календарное время, как заранее данная шкала или ось, на которую историку надлежит лишь нанизать факты — события прошлого. На смену представлению о времени как о бессодержательной длительности пришло представление о социальном, содержательно-определенном времени, а точнее, о множественности времен, разнообразных временных ритмах, присущих разного рода историческим реальностям, о прерывности в течении социального времени.
Это более сложное и в то же время более соответствующее объективной реальности понимание времени по-разному воплотилось в работах французских историков. Труды самого Ф. Броделя пронизаны идеей о диалектике трех различных временных протяженностей, каждая из которых соответствует определенному глубинному уровню, определенному типу исторической реальности. В самых нижних ее слоях, как в морских глубинах, господствуют постоянства, стабильные структуры, основными элементами которых являются человек, земля, космос. Время протекает здесь настолько медленно, что кажется почти неподвижным; происходящие процессы-изменения взаимоотношений общества и природы, привычки мыслить и действовать и др-измеряются столетиями, а тогда и тысячелетиями. Это очень длительная временная протяженность. Другие реальности из области экономической, социальной действительности имеют, подобно морским приливам и отливам, циклический характер и требуют для своего выражения иных масштабов времени. Это уже «речитатив» социально-экономической истории, этими же временными характеристиками отличаются общества и цивилизации. Наконец, самый поверхностный слой истории: здесь события чередуются, как волны в море. Они измеряются короткими хронологическими единицами; это политическая, дипломатическая и тому подобная «событийная» история.
Ф. Бродель понимал, что такая схематизация-упрощение исторической действительности, в которой, по его же мнению, можно выделить десятки, сотни различных уровней и соответствующих им временных ритмов. Кроме того, и внутри каждого данного уровня исторической действительности могут сосуществовать, переплетаться, накладываться одна на другую, как черепица на крыше, несколько временных протяженностей, поскольку они есть не что тое, как формы движения различных областей социальной действительности. Согласование времен, содержательное объяснение подлитых временных ритмов и есть, по мнению Ф. Броделя, надежнейшее средство проникновения в глубины исторической реальности.
Сам Ф. Бродель достаточно четко определил сферу своих личных интересов-эту «почти неподвижную историю людей в их тесной взаимосвязи с землей, по которой они ходят и которая их кормит; историю беспрерывно повторяющегося диалога человека с природой… столь упорного, как если бы он был вне досягаемости для ущерба и ударов, наносимых временем». Ф. Бродель категорически утверждает, что историю в целом можно понять только в сопоставлении ее с этим необозримым пространством почти неподвижной реальности28.
Вместе с Ф. Броделем в царство «неподвижной истории»29 (так назвал Э. Леруа Ладюри свою вступительную лекцию, прочитанную в Коллеж де Франс в 1974 г.), которая просматривается лишь сквозь призму longue durée, целиком и надолго погрузилась почти вся французская «новая историческая наука»._Практически все осуществленные в 60-е и 70-е годы изыскания посвящены выявлению долговременных процессов и явлений. Последствия этой переориентации противоречивы. Ф. Броделю и его коллегам, озабоченным превращением истории в науку, не уступающую другим дисциплинам по уровню доказательности и степени вооруженности современными средствами научного анализа, видимо, в наибольшей мере импонировала та сфера исторической реальности, где не было простора для случая, для внезапных зигзагов, где, пусть ценой огромных трудностей, но все-таки можно было отыскать прочные связи, стабильные структуры. В долговременной перспективе лучше просматриваются закономерности, продолжительные тенденции в сфере народонаселения, производства, семейных отношений, умонастроений.
Категорию
Для «новой исторической науки», в отличие от марксизма, этот вопрос остается не только не решенным, но даже и не сформулированным научно. Это относится и к тем трудам, которые считаются высшими достижениями этой науки. В них много говорится о прерывности и непрерывности времени, о разной длительности временных протяженностей, об их цикличности, «наложениях», «сосуществованиях», «переплетениях», «пульсациях» и т. п. Благодаря такому разнообразию временных оттенков воспроизводимая историческая реальность становится богаче, вырисовывается конкретнее, детали предстают перед читателем более образно, ярко. Но при этом, как правило, нет главного — ответа на вопрос, как же согласуются все эти времена, что является для них общим знаменателем.
Французские историки-марксисты неоднократно указывали на методологические слабости концепции различных продолжительностей социального времени. П. Вилар, например, отмечал, что иногда историю пытаются превратить в производное от времени, a не наоборот — посмотреть на время, а именно на его дифференциацию, как на производное истории. Вилар ссылается в этой связи на французского философа-марксиста Л. Альтюссера, который однажды упрекнул историков в том, что они «довольствуются констатацией, что есть время большой, средней и короткой протяженности, и выводят из этого заключение об интерференциях как о продукте встречи этих протяженностей, вместо того чтобы увидеть в них продукт того, что их обусловливает, — способ производства»31.
Многие из реально существующих в истории противоречий (например, события и структуры, эволюция и революция, изменения и постоянства и др.) решаются на основе концепции longue durée не диалектически, не конкретно-исторически. «Вся историография, — пишет один из адептов «новой исторической науки» П. Нора, — обрела свой современный облик именно путем избавления от события, отрицания его значимости, путем его растворения»32. Налицо и реальные последствия этой модернизации. Событие — господин для традиционной историографии — превратилось в несобытийной «новой исторической науке» в пену на гребне волны, его можно теперь вовсе не замечать, оно, даже если таковым оказывается, например, революция, лишь отвлекает внимание от обозрения в перспективе longue durée суперструктур, неподвижностей, больших амплитуд, повторений и закономерностей, циклов и интерциклов.
Опираясь на эту концепцию
Работа Ф. Броделя «Материальная цивилизация» отличается не только обширностью и необычностью замысла, но и сложностью, оригинальностью построения. В первых двух томах осуществляется типологическое исследование трех предварительно смоделированных автором пластов экономической истории — повседневной жизни, рыночной экономики и капитализма; в третьем томе исследованные типологически реальности выстраиваются в хронологический ряд. Всю работу Ф. Броделя можно образно представить в виде многоэтажного сооружения, вписанного в естественный и опять-таки разноплановый рельеф местности. Три пласта экономической жизни-материальная повседневность, рыночная экономика и капитализм — все располагаются лишь на одном из уровней исторической реальности, постоянно находящихся в обозрении Ф. Броделя: процессы, явления и течения на экономическом уровне постоянно соприкасаются, перемешивают воды, взаимодействуют с тем, что происходит на социальном, политическом и культурном уровнях. И еще один план в броделевском рельефе: наблюдения, констатации и выводы также имеют свою иерархию, существенно различаются по характеру, полноте и многогранности. При первом прочтении этой работы взгляд останавливается прежде всего на реальностях множества конкретных историй — истории пшеницы, риса, кукурузы, истории питания вообще, истории жилища и пр., словом, истории некоторых общих проявлений материальной культуры от эпохи Возрождения до промышленной революции. В этом же ряду рассматриваются история рынков, ярмарок, биржи, международной торговли, история социо-экономических образований, связанных множеством невидимых нитей, без четко очерченных пределов и как бы накладывающихся на существующие административные границы, и т. п. Все это — конкретно-исторический срез. Но в работе просматриваются еще по крайней мере два уровня теоретических обобщений. Один из них — это общий взгляд на мировую экономическую историю с XV по XVIII в.: общая конфигурация этого исторического периода, обоснованность его хронологических рубежей, отличительные сущностные характеристики. И наконец, самый высокий уровень теоретических обобщений: об историческом движении в целом, о социально-экономической структуре общества, о соотношении эволюции и революции, об обусловленности и общей направленности общественного развития и др.
Все сказанное призвано подчеркнуть, что к «Материальной цивилизации» Ф. Броделя можно отнести слова Л. Февра о «Средиземноморье»: это «книга, которую надо читать с карандашом в руках, книга, над которой надо долго размышлять» 34.
Какова же ее главная, стержневая идея? Поначалу кажется, что ключ к разгадке этого вопроса лежит на поверхности, в самом названии книги: три этажа экономической истории — материальная жизнь, экономика, капитализм. Все это действительно не обочина, а главное содержание работы, и на первый взгляд представляется вполне возможным принять эту тройственность за главную идею работы, тем более что и сам Ф. Бродель во введении как бы нацеливает читателя именно на этот сюжет как на центральный, все объясняющий. «Эта трехчастная схема, — пишет он, — которая мало-помалу вырисовывалась передо мной по мере того, как наблюдаемые явления почти сами собою „раскладывались по полочкам“…».
Однако не будем спешить. В Заключении ко всей работе автор говорит уже о капитализме как о главном звене, как о структурообразующем начале всех трех томов. «Можно ли, — задается он вопросом, — сделать из него главнейшую модель многовекового пользования?» И тут же отвечает: «Капитализм, такой, каким я его понял, проявил себя на протяжении всей этой работы хорошим индикатором».
Именно эти две темы: одна — тройственность, другая — капитализм, — подсказанные самим же Ф. Броделем, приняли за стрежневые практически все рецензенты этого труда на Западе. Но пристальное его изучение, как и других работ Ф. Броделя, позволяет по меньшей мере усомниться в том, что именно эти темы могут прояснить общий замысел, сущность, центральную мысль «Материальной цивилизации».
Трехэтажная схема экономической жизни и капитализм действительно выполняют функции теоретических моделей, которые служат индикаторами. Но ведь проблема состоит в том, что выверяется с их помощью, на какие вопросы, кроме касающихся самих этих моделей, ищет ответы автор в ходе всего исследования.
Наиболее четко цель всего исследования сформулирована в предисловии, которое предпослано первому тому издания 1967 г. Отметив уже в самом начале предисловия, что всеобщая история всегда требует какой-то общей схемы, по отношению к которой выстраивается все объяснение, Ф. Бродель пишет: «Такая схема неизбежно навязывает себя сама: с XV по XVIII в. жизнь людей была отмечена некоторым прогрессом, если, конечно, не понимать это слово в современном его смысле непрерывного и быстрого роста. Длительное время имел место медленный, очень медленный прогресс, прерываемый быстрыми попятными движениями, и только в течение XVIII в., и опять-таки лишь в некоторых привилегированных странах, была найдена, чтобы уже никогда не потеряться из виду, хорошая дорога… Всестороннее исследование этого прогресса, дискуссии, которые он вызывает, отблески, которые его освещают, очевидно, и расположатся по главной оси этой работы» (р. 9).
Итак, основной целью всего исследования в 1967 г. Ф. Бродель считал выяснение того, «каким образом тот строй, та сложная система существования, которая ассоциируется с понятием Старого порядка, каким образом она, если ее рассматривать во всемирном масштабе, могла прийти в негодность, разорваться; как стало возможным выйти за ее пределы, преодолеть препятствия, свойственные этой системе? Как был пробит, как мог быть пробит потолок? И почему лишь в пользу некоторых, оказавшихся среди привилегированных на всей планете?» (р. 12).
В издании 1979 г. такой четкой постановки задачи уже нет. Почему? Трудно с полной определенностью ответить на этот вопрос. Возможно, это объясняется тем, что в 50-60-х годах усиленно разрабатывались и получили широкую популярность всевозможные теории экономического роста (У. У. Ростоу, Р. Арон, С. Кузнец, Ф. Перру и др.)35. Все тогда буквально млели перед этим ростом. Не исключено, что и Ф. Бродель не устоял, откликнулся на эту захватывающую для того времени тему, о которой тогда еще можно было говорить во весь голос. В конце 70-х годов, когда капиталистический мир переживал глубокий структурный кризис, об экономическом росте уже не принято было говорить так громко. Четкой формулировки главной исследовательской задачи нет во втором издании, может быть, и потому, что только в ходе самого исследования Ф. Бродель стал в полной мере осознавать грандиозность первоначального своего замысла. В самом деле: поставить перед собой цель воспроизвести на основе конкретно-исторического материала общую картину экономической жизни мира продолжительностью более чем в четыре столетия, представить ее в виде единой системы, установить моменты нарушения в этой системе, указать на узловые точки, в которых произошли разрывы, и при этом ответить на вопрос «почему» — такая задача кажется вообще непосильной для одного, пусть даже очень талантливого ученого. Может быть, все это и повлияло в какой-то степени на то, что формулировка основной задачи всего исследования во втором издании звучит более приглушенно, ее уже надо прочитывать на многих страницах, реконструировать по смыслу всего содержания работы. Но она все-таки осталась неизменной — вопрос о том, почему и как одна система пришла на смену другой, остался главным, а все содержание работы — это и есть попытка ответа на него. Чтобы убедиться в этом, достаточно обратить внимание, как формулируются главные задачи каждого из трех томов, и изучить содержание шестой главы третьего тома «Промышленная революция и экономический рост», которой принадлежит особое место во всей работе: она представляет собой не одну из множества глав, а скорее общее заключение, наиболее полный ответ на основной вопрос всего исследования.
В первых двух томах — «Структуры повседневности: возможное и невозможное» и «Игры обмена» — выявляются такие элементы общей структуры мировой экономики ХV-ХVІІІ вв., которые выступали в роли побудителя или тормоза исторического движения. Первый том — это «взвешивание мира», «попытка выявить пределы возможного в доиндустриальном мире» (т. I). Ф. Бродель рассматривает самые разнообразные сферы материальной, повседневной жизни людей — питание, одежду, жилище, технику, деньги — и всегда с одной целью: отыскать «правила, которые слишком долго удерживали мир в довольно трудно объяснимой стабильности» (т. I, с. 38). В этом томе внимательно исследуются и те медленные изменения отдельных элементов структуры мира, накопления, неравномерные продвижения вперед, которые незаметно, но все-таки создали ту критическую массу, взрыв которой в XVIII в. изменил облик мира.
Во втором томе («Игры обмена») «делается очная ставка» «рыночной экономики» с «капитализмом», дается объяснение этим двум пластам экономической жизни путем выявления того, как они перемешиваются между собой и как противостоят друг другу.
Это подразделение экономической жизни на рыночную экономику и капитализм, как полагает сам Ф. Бродель, читатели, вероятно, сочтут наиболее спорным моментом в его работе. Разве возможно, формулирует он сам предполагаемый вопрос оппонента, не только противопоставить рыночную экономику и капитализм, но даже провести слишком четкое различие между ними? После долгих колебаний, признается Ф. Бродель, он все-таки пришел к убеждению, что рыночная экономика развивалась в рассматриваемый период, встречая противодействия как снизу, так и сверху, т. е., с одной стороны, за пределами ее досягаемости оставалась огромная масса инфраэкономики — материальная, повседневная жизнь, которую рыночная экономика не могла ухватить, а с другой стороны, рыночная экономика противодействовала капитализму, которым в то время (как, впрочем, по мнению автора, и теперь) не охватывалась вся экономическая жизнь общества.
Так представляется спорность этой проблемы самому Ф. Броделю, он ее усматривает в самой правомерности различения этих двух пластов экономики. Здесь действительно есть тема для дискуссии. Но главная проблема все-таки не в этом. На уровне анализа такое различение допустимо, а вот на уровне синтеза, на уровне теоретических обобщений, на первый план выдвигается совсем другой вопрос: что представляет собой по существу капитализм, который, по мнению Ф. Броделя, отличается от рыночной экономики и противостоит ей? В ответах Ф. Броделя на этот вопрос, а он возвращается к нему многократно на протяжении всей работы, проявляются едва ли не самые слабые и, с марксистской точки зрения, наиболее ошибочные положения его видения истории. Типологически — в соответствии с построением второго тома — Ф. Бродель рассматривает капитал и капитализм как один из секторов экономической жизни, как ее третий, верхний этаж, и размещает его преимущественно в сфере спекуляции, торговли на дальние расстояния, в сфере банковского кредита. Производственной сфере Ф. Бродель существенного внимания в работе не уделяет. Даже с учетом того, что речь здесь идет о доиндустриальном периоде истории, необоснованность такого смещения акцентов налицо. Далее, капитал для Ф. Броделя — это главным образом «результат предшествовавшего труда и труд накопленный» (t. II, р. 207), а не результат определенных общественных производственных отношений, не результат эксплуатации наемных рабочих, лишенных средств производства и вынужденных продавать свою рабочую силу. Именно поэтому, очевидно, Ф. Бродель, говоря на протяжении всех трех томов о бедных и богатых, о роскоши и нищете, о социальном неравенстве вообще, отлично понимая, что благополучие немногих покоится на лишениях большинства, воспринимает эти реальности как вполне естественные явления, в лучшем случае как неизбежное зло, но не как состояние общества, которое должно и можно преодолеть. — Если вернуться к исходной проблеме второго тома-к сопоставлению рыночной экономики и капитализма, — то она разрешается в строгом соответствии с главной идеей всей работы. По существу, здесь делается попытка воссоздать складывающиеся в веках пространственно-временные конфигурации социально-экономической картины мира и представить этот процесс как необходимый этап на пути к смене одной экономической системы, в рамках которой возможен лишь традиционный рост, другой системой, характеризующейся современным типом экономического роста. Сопоставление рыночной экономики и капитализма позволяет увидеть, как формировался потенциал экономического роста, каким образом медленно, шаг за шагом устанавливалось и развивалось равновесие, «достигавшееся непрерывным взаимодействием различных факторов и агентов производства, трансформацией структурных отношений между землей, трудом, капиталом, рынком, государством и другими социальными институтами» (t. III, р. 512).
В третьем томе — «Время мира» — ставится задача «организовать историю мира» во времени и пространстве (безусловно, при этом упрощая ее, как признает сам Ф. Бродель) так, чтобы «расположить экономику рядом, ниже и выше других соучастников дележа этого времени и пространства: политики, культуры, общества» (t. III, р. 8–9). В ходе реализации этого замысла третий том стал своего рода перекрестком, на котором встретились общие пространственно-временные характеристики из теоретического арсенала Ф. Броделя с конкретными реальностями из рассматриваемого периода. Приливы и отливы в истории мировой экономики, взаимозависимость производства и распределения материальных благ в разных регионах проявляются то в виде сравнительно кратковременных событий продолжительностью 3–4 года, 10, 25–30 лет, то в виде вековых циклов с кризисными вершинами в 1350, 1650, 1817 гг., то как вектор еще более длительной временной протяженности.
Все эти подвижки на уровне экономической истории, накладываясь на общую ось времени, иногда объединяются и дополняют одна другую, иногда, наоборот, вступают в противоречия и разбиваются друг о друга.
Поделиться книгой: