Невеста для коменданта

Павел Боровец

НЕВЕСТА ДЛЯ КОМЕНДАНТА

1

На грозовом небе метались тучи. Грязно-серого цвета, они извивались и крутились по такому же серому небу, стараясь улизнуть от безжалостно пронзающих их молний. Но те, словно само возмездие, настигали несчастных беглянок и насквозь прорезали своими узкими и сверкающими телами.

Однако не в небе сейчас шла борьба не на жизнь, но насмерть. В бескрайнем, бушующем и ярившемся океане по гигантским волнам носило большой рыбацкий баркас со спущенными парусами. Казалось, что следующий водяной вал накроет судно с головой, раздавит, сметет, разбросает… Но корабль в последний миг все же выскакивал на гребень волны, чтобы еще раз попробовать сыграть в игру со смертью. Только судьба баркаса была предопределена. Водная стихия явно развлекалась со своей жертвой, понимая словно разумное существо, что в любой момент сможет уничтожить ее. Но даже если бы волны не утопили судно, то, по крайней мере, они выбросили его на ледяные скалы, густо устилавшие побережье. Или какая-нибудь дрейфующая льдина пропорола бок баркаса как яичную скорлупу и корабль быстро набрал бы воды.

Но бой продолжался. Ревел ветер, вниз струились дождевые потоки, смешанные с мокрым снегом, изрезали небеса молнии, вставали неприступными стенами волны, а судно все держалось на плаву.

На его пустынной палубе стояли два человека. Оба они держали корабельный руль, пытаясь противостоять стихии. Отпустить руль означало предоставить корабль на растерзание волнам. Они знали, что пока контролируют баркас, небольшой шанс на спасение у них остается.

Мужчины были высоки и широкоплечи. Морские штормовки облегали их мускулистые тела — люди промокли до нитки и одежда словно прилипла к ним, слегка задубев на морозе. Колючий мокрый снег нещадно бил им в лицо, несмотря на то, что головы прикрывали капюшоны штормовок, но рыбаки не сдавались. Они упрямо сгорбились у уключины руля, вцепившись скрюченными пальцами в скользкое дерево. Их густые и нечесаные бороды покрылись инеем, некоторые участки и вовсе превратились в гроздья сосулек.

— Клянусь подводным Тритоном, такого шторма в жизни своей не видел! — проорал один из рыбаков, склонив голову к уху товарища. — Ты погляди вокруг, куда нас занесло! Это же север! Льдины, снег — мы на самом краю мира! Ха-ха-ха! Я всегда мечтал заглянуть за черту неизведанных земель!

— Вечно ты придумаешь, — сквозь зубы прохрипел второй. — Смотри, Сигер, как бы мы не попали в царство этого самого Тритона!

— Не волнуйся, капитан! Мы люди моря: родились в нем, кормимся от него и уйдем в него! — оскалился Сигер. — Демон побери, нет ничего лучше, чем окончить свою жизнь именно в такой шторм, борясь с этой дивной стихией. В этом океане мы останемся — это наша судьба!

Сигер раскатисто рассмеялся на всю палубу. Его задорный смех заглушил — всего лишь на мгновение, но все же! — рев бушующего океана. Словно стихия признала своего достойного противника и уважительно притихла перед ним. Но тут же ветер вновь завыл, снег ударил в глаза, а палубу баркаса окатила очередная ледяная волна.

— Кормчий, не пытайся соревноваться с богами! Не зли Тритона и его морских демонов! — Капитан корабля укоризненно мотнул головой. Он был старым морским волком, избороздил неисчислимые водные пространства, не дрогнул бы ни перед одним чудовищем, что скрываются в темных глубинах, но все же знал, что спорить с богами очень опасно. Редкие счастливцы выходили победителями из подобных сварок, большинство же кормили рыб на дне.

— Руфарус, мы уже сделали это, подняв со дна статую! Клянусь тебе, чует моя печенка, именно она накликала на нас такую карусель. Но что сделано, то сделано. Все же попытаемся ухватить удачу за хвост и остаться живыми! — Сигер сверкнул светло-серыми глазами. Его лицо словно превратилось в камень, губы плотно сжались, а скулы буграми проступили под кожей.

Как удар грома откинулась крышка на палубе, скрывавшая спуск в кубрик, где ютилась бесполезная сейчас команда. Оттуда стали появляться фигуры матросов. Многие из них сжимали в руках короткие палки и уключины, кое-где хищным блеском мерцала сталь острых морских ножей. Впереди всех возвышался огромный Ханод из Лаокая, первый задира и забияка на баркасе. Ходили слухи, что в прошлом он был кровожадным пиратом в Восточном море и какое-то темное дело заставило его бежать на эту часть континента. У него был злобный и склочный характер, он трудно подчинялся командам, и только страх перед Сигером заставлял его помалкивать. Но сейчас, похоже, ему удалось добиться своего и поднять команду на бунт. Раскосые глаза тайарца светились яростью, выпяченные вперед губы кривились в презрительной ухмылке.

— Ого, значит эта сволочь все же сумела настроить команду против нас! — Кормчий выпрямил плечи, отпуская руль. Руки потянулись к поясу, где висели ножны с кинжалом. — Что тебе надо на палубе?! Вам же был приказ сидеть внизу!

— Заткнись, не ты здесь командуешь! Впрочем, капитан Руфарус тоже! — Ханод противно захихикал.

— Как ты осмелился это сказать, червь?! — гневно заревел капитан. — Паршивая собака, давно пора было выгнать тебя с корабля! Гнойная крыса!

— Так считаю не один я, — здоровяк обвел рукой толпу рыбаков. — Я лишь передал вам их мнение. Команда очень недовольна тобой, капитан. Нам не следовало поднимать со дна затонувшего города ту проклятую статую. Она навела на нас демонов и они сбили корабль с курса, натравив шторм на баркас. Посему экипаж считает, что ты более не достоин быть нашим капитаном!

— Что?! — Руфарус, казалось, задохнется от возмущения. — Команда так считает? Неужели, ты, Жалуд, ты, Вен, считаете меня недостойным, чтобы быть вашим начальником?!

— Да, Руфарус, Ханод прав, — Жалуд, старый рыбак с седыми спутавшимися волосами, виновато опустил глаза. — Статуя и впрямь проклята. Она принесет нам скорую гибель. Нужно как можно быстрее выбросить ее за борт!

— Но мы не говорили, что не считаем тебя больше нашим капитаном, — встрял в разговор коренастый Вен. — Это придумал Ханод! Это только его слова!

Лаокаец молниеносно выбросил руку в сторону и острие кинжала впилось в кадык Вена. Тот захрипел и, орошая палубу брызгами крови, завалился на бок.

Толпа мгновенно распалась на две части. Некогда сплоченная рыбацкая команда разделилась на враждующие стороны, жаждущие пустить кровь своим противникам. Одни поддержали бунтаря Ханода, другие решили сохранить верность своему капитану. В воздухе отчетливо завитал дух сумасшествия. И если бы кто-то из рыбаков сейчас находился в трюме, то непременно заметил бы странное голубоватое свечение, что вдруг запылало в той каморке, где содержалась злополучная статуя.

Как только на окровавленной палубе затих умерший Вен, моряки кинулись друг на друга. Замелькали дубины и уключины, пробивали брюха и перерезали горла рыбацкие ножи, кулаки дробили носы и сворачивали челюсти, горстями вылетали зубы из ртов бывших товарищей. В ход пошли ногти, локти, колени, пятки, зубы, лбы и другие части тела. Соперники не гнушались и плевать друг другу в лицо.

Руфарус не участвовал в драке, так как не мог отпустить руль, но наблюдал за всем со стороны. Он видел как гибнут его люди, его друзья, его мечты. Мечты о мирной добыче рыбы, продаже ее в богатых портах, и дальнейшей старости где-нибудь на берегу. Он уже сам клял себя, что взял статую на борт. Руфарус хотел продать ее какому-нибудь торговцу или коллекционеру, надеясь выручить за нее хорошую сумму. В который раз ему пришлось убедиться, что легких денег не бывает.

Бой продолжался и капитан видел, как Ханод и Сигер постепенно сближаются, предварительно разбираясь с противниками, которые имели несчастье оказаться у них на пути. Руфарус понимал, что от этого поединка будет зависеть весь исход драки.

Сражение дошло до того места, где правил рулем Руфарус, и он оказался в самой гуще тел, кромсающих друг друга с безумной жестокостью. Капитан потерял Сигера и Ханода из вида и теперь старался просто не попасть под горячую руку дерущимся. Но тут кто-то налетел на него и опрокинул с ног. Руфарус откатился к самому борту, с ужасом понимая, что корабль таки достался стихии. Уключина безвольно мотылялась из стороны в сторону, предоставленная сама себе. Капитан ошалело оглядел палубу. И в тот миг, когда раздался ужасный треск и Руфарус погрузился в темноту, он успел увидеть, как Сигер вонзает кинжал в грудь Ханоду, с ненавистью глядя в стекленеющие глаза лаокайца.

2

Жизнь в приграничном форте Краме не отличалась разнообразием от жизни других таких же фортов, разбросанных по необъятным просторам Северной провинции империи Талузии. Лесорубы ходили в лес за дровами, женщины вели хозяйство, дети устраивали битвы деревянными мечами, а пограничники добросовестно стерегли границы от вторжения чужаков. Опасность прочно вошла в их жизнь, став неотъемлемой ее частью. Они смирились с потерей своих родственников и друзей, привыкли к набегам безжалостных туземцев, знали, как сражаться за свои жизни, и умели, как не странно, умирать. Все хорошо понимали, что если попадут в плен к дикарям, то их головы украсят жилище какого-нибудь головореза. Но также знали, что пощады давать дикарям тоже нельзя — любой мальчишка или девушка, не говоря уже о более взрослых поселенцах, без единого колебания оборвали бы жизнь врага острым ножом.

Это была их жизнь. Они не роптали на нее, ибо она их устраивала. Поселенцы просто не знали другой жизни и вряд ли бы согласились изменить ее, будь у них возможность выбора. Такое существование сделало из них мужественных и сильных людей, серьезных и готовых прийти на выручку в трудную минуту. Однако веселиться и отдыхать они тоже умели, делая это с таким желанием, которое было присуще лишь тем людям, что по настоящему ценили жизнь.

Но не все обитатели Крама были его коренными жителями. Пограничники в Северной провинции часто набирались из наемников, так как мужской процент населения фортов быстро уменьшался за счет кровожадности дикарей. Наемники были людьми пришлыми, с разных уголков Семи Империй, воевали исключительно за деньги, но быстро и безболезненно вливались в общество. Многие из них заводили семьи, оседая в фортах, другие же были истинными псами войны, служили определенное время, а затем вновь пускались в странствия.

Одним из таких наемников являлся фарсунианец Тэрон. Он был еще почти юношей, девятнадцати лет от роду, но уже по праву считался одним из лучших воинов Крама. Младший отпрыск мелкого дворянина, он получил хорошее образование, — включая военное, — но прослыл отпетым сорвиголовой. Тэрон обожал всевозможные авантюры и приключения, включая романтические. Слабый пол считал очень привлекательными его зеленые глаза и лицо с правильными чертами, обрамленное копной густых черных волос. Немало юных девичьих сердец радостно замирало, когда повеса пробирался в их комнаты через окно. Именно по этой причине ему и довелось покинуть родные места, пустившись во все тяжкие. Папаша очередной его пассии застукал Тэрона со своей дочкой, когда парочка вовсю резвилась на мягких перинах. Юноше удалось ускользнуть. Однако разъяренный папаша пообещал женить его на «посрамленной» девице или привселюдно подвергнуть пренеприятнейшей процедуре, именуемой в простонародье «кастрацией». Взвесив все обстоятельства, Тэрон пришел к выводу, что пора делать ноги. И поэтому на следующую ночь, прихватив коня, меч, и кое-какие деньжата из семейной казны, отправился на север. Проехав весь Фарсун, он очутился в Талузии. В городе Джадаре он устроился стражником в храме местного святого, именем которого город и назывался. Но и там надолго не задержался. Вместе с напарником он похитил некий священный талисман и старую карту — главные реликвии храма. Распрощавшись с поддельником, Тэрон направился в Северную провинцию и очутился в Краме. Надо отметить, очутился не случайно, но преследуя какую-то цель, ведомую лишь ему одному.

Жизнь в приграничном форте ему понравилась. За несколько лун он стал превосходным следопытом, заслужив уважение у соратников и лютую ненависть у туземцев. С ним произошло немало разных происшествий и злоключений, редко выпадающих на долю даже прожженному ветерану, и пока ему удавалось выходить из всех передряг сухим из воды.

Холодные и темные вечера пограничники, свободные от обязанностей, коротали в единственном на весь Крам кабачке, спасаясь от тоски и рутинной службы. Там подавали довольно сносное пиво и прожаренное сочное мясо, которое подносили хорошенькие девушки, готовые не только удовлетворить желудки клиентов, но и согреть в жарких объятиях поздней ночью. В кабачке всегда стоял веселый гул, раздавались смешки, стучали кубики костей по доскам столов. Чего здесь почти не было, так это стычек и драк. Каждый обитатель Крама знал суровый, но справедливый нрав коменданта форта Анворда. Он любил порядок и дисциплину, которые жители Крама не осмеливались нарушить, не из-за страха, но уважения.

В один такой вечерок Тэрон сидел в кабачке среди приятелей-сослуживцев, мерно потягивая пиво из кружки. Совсем недавно он вернулся из двухдневной вылазки в лес, который был буквально наводнен жестокими дикарями. Там он выведывал расположение новой деревни, основанной сыном умершего вождя клана Волчьего Клыка. Задание он выполнил успешно, поэтому мог себе позволить несколько дней полного бездействия. Ему было отчего-то немного грустно и он спасался от плохих мыслей, слушая рассказ пограничника по имени Каппан.

— Говорю тебе, Тэрон, она сама прислала мне записку, в которой написала, что жаждет со мной встречи, — скаля зубы, ведал Каппан. — Но, ты же знаешь — у меня с этими закорючками нелады, поэтому я дал прочесть бумажку знакомому торговцу на рынке…

Тэрон слушал все это вранье, слегка прикрыв глаза. Каппан был отъявленным бахвальщиком, и поэтому все пограничники всегда снисходительно улыбались, когда он рассказывал что-либо, позволяя вешать себе на уши подобную лапшу.

— Какому торговцу, Каппан? Ведь все купцы при твоем появлении хватаются за товар, заслоняя собой. Да на твоем лице прямо написано, что ты хочешь стащить что-нибудь, — встрял в разговор пограничник по имени Вашор. Все присутствующие радостно загоготали.

— А на твоей харе написано, что ты урод каких свет не видывал, — парировал надувшийся Каппан.

— Зато твоя немытая рожа блестит, как чан, в котором варили смолу, — не унимался долговязый Вашор, чьей родиной была бедная Морайя.

— Мать твою, Вашор! Ты хочешь, чтобы я засадил тебе нож в пузо? — Лицо Каппана налилось кровью. Потные ладони сжались в кулаки.

— Ладно, хватит вам! Успокойтесь! — Тэрон примирительно поднял руку, привлекая к себе внимание спорщиков. Те вмиг притихли. Все знали, что шутить с Тэроном не всегда безопасно, а уж перечить тем более. — Каппан, мне интересно, чем же закончилась та «правдивая» история, о которой ты нам рассказывал? Прошу тебя, не томи, продолжай!

Каппан застенчиво улыбнулся, растягивая щербатый рот едва ли не до ушей — ему очень польстило сказанное Тэроном слово «правдивая». Однако иронии в этом слове он не почувствовал, так как от природы был глуп. Еще никто не называл его истории правдивыми. Это добавило ему ложной уверенности, и он уже готов был сам поверить своему вранью.

— Так вот… Торгаш прочитал мне такое, что даже моя рожа покраснела от стыда. Никогда не мог подумать, что такая благообразная воспитанная дама, хочет сделать ТАКОЕ с простым солдатом, столько раз и таким образом! Я прямо обалдел от неожиданности!

Все слушатели замолчали, каждый думая о чем-то своем. Каппан самодовольно, словно он только что выиграл битву с многочисленными врагами, обвел всех взглядом. И только Вашор вновь принялся за свое.

— Я слыхивал про таких, как эта женщина. Говорят, многие дворянки любят предаваться плотским утехам с животными — есть у них такая потребность. Где ты встретился с ней?

— На базаре. Я едва не столкнулся с паланкином, в котором ее несли, и охранники пару раз огрели меня палками по спине, — ответил Каппан, все еще не понявший ход мыслей вопрошавшего.

— О! — торжествующе воскликнул долговязый морайец, сцепив пальцы рук в замок, отчего стал похож на довольного философа, только что выведшего основополагающую Истину Бытия, которую простые люди приняли бы за бред умалишенного. — Она, видимо, подумала, что ты аньянская лесная горилла, выставленная на продажу, и, естественно, возжелала тебя!

Каппан ошарашено смотрел на ухмыляющуюся физиономию Вашора, находясь в состоянии шока от умственного вывода лигурейца. Его лицо постепенно наливалось кровью, руки вновь сжались в кулаки. В воздухе запахло дракой. Все присутствующие в кабаке понимали, что теперь стычки спорщикам не избежать. Во всем был виноват острый язык Вашора, и теперь даже Тэрон не собирался воспрепятствовать тому, чтобы Каппан надрал задницу наглому морайцу.

Но все же драки не произошло. Когда противники уже готовы были накинуться друг на друга, входная дверь кабака распахнулась от толчка мощной руки, и в зал вошел сам комендант форта Анворд. Его суровое, обветренное северными ветрами лицо скривилось при виде двух драчунов, которые едва не нарушили его приказ о порядке. Казалось, что он даже обрадовался, что застукал нарушителей на горячем. Неспешно струсив хлопья снега с мехового плаща, он прошел к столу, где сидели пограничники.

— Что я вижу, ребятки? Кто-то, видимо, плохо понимает те указания, которые я всем сообщил. Уж не ты ли это, Каппан? — Глаза Анворда недобро вспыхнули, губы изогнулись в ложно доброй улыбке. — Тебе не с кем размять кулаки? Я найду тебе подходящего соперника.

Было видно, что у коменданта неважное настроение, и он искал повод, чтобы набить кому-то морду. Выпустить пар, так сказать. И этот повод был найден. Каппан все понял мгновенно. Он решил, что свои зубы стоит поберечь, но вот чужие неплохо было бы немного подправить.

— Комендант, смею вас уверить, я никоим образом не пытался нарушить порядок и тишину на вверенной вам территории форта, — доложил вытянувшийся в струнку Каппан, заискивающе улыбаясь и показывая изрядные прорехи в рядах зубов. Он старался, чтобы Анворд увидел эти пустоты и не захотел еще более увеличить их.

Комендант понимающе усмехнулся и Каппан понял, что спасен. Сегодня, злорадно подумал он, в морду должен получить другой. И Каппан знал, кто это будет. Знал это и Вашор, отчего по всему его телу прошла волна сокрушительной слабости.

— Я, комендант, просто рассказывал приятелям занимательную историю, что случилась со мной в далекой юности, — продолжил оправдываться осмелевший Каппан (хотя никто его об этом не просил), ехидно поглядывая на побелевшего морайца, — когда Вашор начал встревать в разговор, постоянно перебивая меня гнусными шуточками. При этом он старался меня оскорбить. Сдается мне, он специально хотел спровоцировать стычку.

Каппан почти умоляюще посмотрел на Анворда. И комендант не разочаровал его.

— Вашор!

— Да, комендант? — Морайец стоял как на казни.

— Каппан говорит правду? Было такое?

— Было… — вздохнул Вашор, мысленно прощаясь с зубами, которым скоро предстояло покинуть свои насиженные места в челюстях. Отпираться не было смысла.

— Ну ты и баламут, Вашор! Сколько уже неприятностей доставил тебе твой длинный язык, а? Все никак не научишься… — Анворд говорил как учитель, выговаривающий нашкодившего ученика. — Придется наказать!

Никто из наблюдавших за разговором не успел заметить, как правая рука коменданта метнулась вперед и впечаталась в левую щеку морайца. Ойкнувший Вашор отлетел на несколько локтей назад и приземлился спиной на дощатый пол. Приподнявшись на один локоть, он ощупал напухшую щеку. Затем выплюнул на пол несколько белых осколков и немного кровавой слюны. Вся экзекуция обошлась потерей всего двух зубов. И то неплохо.

— Надеюсь, Вашор, ты на меня не в обиде? Или я поступил неправильно? — Глаза Анворда испытующе сузились, ожидая ответа пострадавшего пограничника.

— Нет, комендант, все было по совести. Я полностью с тобой согласен, — сказал морайец, вставая и вытирая рукавом окровавленные губы. Он говорил правду, потому что был честным, хотя и болтливым, и признавать свою вину умел.

Анворд похлопал его по плечу.

— Ты — толковый солдат, Вашор. Но был бы немым — цены тебе не было! — Комендант раскатисто рассмеялся. Ему вернулось хорошее настроение, что тоже, в свою очередь, заставило облегченно расслабиться всех остальных пограничников. Все же они чувствовали себя комфортнее, когда их командир был в добром расположении духа.

— Кстати! Чего я сюда пришел? Ты мне нужен, Тэрон. — Палец Анворда выхватил фарсунианца из группы пограничников. Тэрон удивленно вскинул брови. Интересно, по какой причине он понадобился коменданту? Но от расспросов воздержался. Это не очень хорошо бы отразилось на мнении Анворда о фарсунианце. Только зеленые юнцы сразу же задают вопросы. Опытному и уверенному в себе воину следовало сохранять спокойствие, даже если оно было только напускным.

— Пойдем, Тэрон, поговорим у меня в доме, — приглашающе махнул рукой комендант. Казалось, он прочитал мысли фарсунианца, и в его глазах мелькнуло едва различимое одобрение.

Фарсунианец встал из-за стола и пристегнул ножны с мечом к кожаному поясу. Потом, как бы невзначай, спросил коменданта, который уже направлялся к выходу:

— А как быть с Каппаном? — Тэрон желал, чтобы и того не минула расплата за ябедничество. Он тоже любил справедливость.

— С Каппаном? — бросил через плечо Анворд. Затем обернулся и хмыкнул. Вновь он полностью понял мысли фарсунианца. — Каппана я лишаю недельного жалования. Он наверняка рассказывал какую-нибудь похабную историю? Ведь других он попросту не знает. Вот за это и наказан будет…

Тэрон только руками развел. Трудно было придумать что-нибудь получше такого справедливого наказания. Пограничники знали, что Каппан очень любит деньги, и лишение недельного жалования было для него даже похуже, чем приличная взбучка.

3

Жилищем коменданта Крама Анворда являлись несколько комнат расположенных в похожем на миниатюрную крепость здании, которое еще выполняло функцию казармы для пограничников. Это было единственное большое строение на весь форт, поэтому неслучайно оно занимало место в самом центре поселения. Планировка его была такова, что к коменданту и младшим офицерам можно было попасть только через двери расположенные в лицевой части строения, а в казарму необходимо было идти через задний двор. Получалось, что здание разделялось на две изолированные половины: жилища командующего состава и казарма для простых пограничников. С каким это было сделано умыслом, сказать не мог никто. Хотя некоторые злые языки выдвигали одну версию, основанную на убеждении, что подобная изоляция позволяла не опасаться внезапного нападения солдат на своих командиров в случае бунта. Однако бунт в Краме был маловероятен. За всю историю Северной провинции ни в одном форте никогда не происходило такого, чтобы пограничники восставали против своего начальства. Не тот у них был характер.

Впрочем, как бы то ни было, но в части здания командующего состава Тэрон гостил не так уж и часто. Вместе с Анвордом они прошли длинным коридором и вошли в покои коменданта. Обстановка комнат оказалась довольно скромной, если брать во внимание то, кто здесь проживал. Простой дубовый стол, пара стульев, небольшой топчанчик рядом с окном и слегка перекосившийся на один бок шкаф, грозивший развалиться прямо на глазах.

Анворд снял пояс с ножнами и бросил его на топчан. Туда же последовал и меховой плащ. Затем комендант вышел в другую комнату и вскоре вернулся оттуда с кувшином и двумя кружками. Тэрон подумал, что в соседней комнате Анворд организовал что-то наподобие маленького винного погреба. Эта мысль понравилась фарсунианцу.

Комендант сел за стол и взглядом указал Тэрону на второй стул. Когда Тэрон расположился напротив Анворда, тот выдернул пробку из узкого горлышка кувшина. С печальным вздохом она повиновалась сильной руке человека, открывая путь обворожительному аромату крепкого вина. Анворд налил две кружки, чокнулся с фарсунианцем и сказал:

— Вздрогнули! — и залпом опорожнил кружку. Такую же процедуру проделал и Тэрон. Вино приятно обожгло стенки горла, а огненная жидкость заполнила желудок. Почти сразу же ударило в голову.

— Прекрасное вино, начальник, — поблагодарил Тэрон с легким кивком головы. В его голосе не было и тени раболепства.

Анворд внимательно всмотрелся в лицо фарсунианца. Он словно изучал Тэрона, как будто желал запомнить каждую морщинку на лице пограничника. Но фарсунианец сумел выдержать этот тяжелый взгляд.

— Я думаю, Тэрон, на тебя все же можно положиться… — низким басом заговорил Анворд, по-прежнему на сводя глаз с лица собеседника. Тут он прервался и Тэрон понял, что комендант с трудом подбирает слова к разговору. Это несколько удивило фарсунианца. Что это могло так затруднить коменданта Крама, того, кто всегда выражался кратко и понятно?!

— Дело в том, что я… я… — почти прохрипел Анворд не осмеливаясь сказать, — …влюблен! — выплюнул он с таким видом, словно только что выдал важную государственную тайну.

Тэрон и бровью не повел. Чувство выдержки и такта не подвело его и в этот раз. Хотя признание коменданта ошеломило фарсунианца. Он всегда считал своего командира монолитной скалой, гранитом, готовым сразиться с дюжиной врагов в одиночку, спать без покрывала на голом снегу, терпеть любую боль молча, но только не вздыхающим от любви. Анворд был закоренелым холостяком и Тэрон даже не слышал, чтобы у него была какая-то женщина. А тут, на тебе… Похоже, гранит дал трещину.

— Я знаю о чем ты подумал! — словно взревел комендант. — Но это правда, Тэрон, чистая правда! Ничего не могу с собой поделать!

Анворд склонил голову вниз и закрыл глаза правой ладонью. Нешуточная буря разыгралась в его душе, лишив спокойствия и хладнокровия.

— Никогда со мной такого не было! Никогда, клянусь родной Талузией, никогда! Ты ведь знаешь меня, Тэрон, — с надеждой взглянул комендант на фарсунианца. Тот коротко кивнул головой. — Я готов драться хоть со всем миром, не боюсь смерти, неприхотлив во всем, но она просто сводит меня с ума! Это какое-то наваждение!

— Кто же она такая, мой командир? Принцесса, королева, богиня?

— Если бы! Нет, нет, конечно же, нет! Она дочь Ефроста, коменданта форта Сенстала. Прошлой луной я посещал Сенстал по делам провинции. Мне необходимо было обговорить с Ефростом один важный вопрос. Так вот, я подъезжал к дому коменданта, когда она вышла на крыльцо. Мои боги! Меня словно пронзило молнией, испепелив весь мозг без остатка. Я едва не свалился с лошади, лишь чудом успев ухватиться ослабевшей рукой за поводья. Она с детской непосредственностью поздоровалась со мной и спросила как меня зовут. А я — о, болван! — стукнул себя кулаком по лбу Анворд, — покраснел от смущения, потупил взор и что-то промямлил в ответ. Клянусь богами, я слышал, как посмеиваются в бороды мои спутники! Но тогда мне было все равно…

Собравшись с усилиями, я все же взглянул на нее. Ее образ до сих пор стоит у меня перед глазами! Прекрасное, милое и чистое личико с огромными серыми глазами укрывали длинные волны блестящих каштановых волос. Она казалась такой хрупкой в своем узком платьице, что если бы я прикоснулся к ней своими грубыми руками, то наверняка что-нибудь сломал. Она меня покорила, ослепила, разрушила и разметала! Словно все во мне разбилось на мелкие осколки, больно колющие в самое сердце.

Словно на ватных ногах я проследовал за ней в комнату, где ждал меня Ефрост. Мы говорили с ним, однако я отвечал что-то невпопад, думая лишь только о ней. Наконец, я не выдержал и спросил Ефроста о девушке. Казалось, он очень удивился моему вопросу, но все же ответил, что девушка эта его дочь, зовут ее Ламинией, ей восемнадцать лет и он души не чает в своей дочурке.

Возвращаясь в Крам, я всю дорогу повторял ее имя. Ламиния, Ламиния! Это слово раскаленным гвоздем жгло мне голову. С того самого времени я хожу сам не свой, потерял покой и сон, у меня даже ухудшился аппетит. Одним словом, я страдаю! Страдаю от любви!

Анворд уставился в стену безнадежно-тоскливым взглядом. Он весь осунулся и сгорбился, мигом потеряв всю солдатскую выправку. Тэрон понял, что настала его очередь говорить.

— Так в чем же дело, командир? Езжай в Сенстал, признайся Ламинии в любви, да попроси Ефроста отдать девушку тебе в жены.

— О! — воскликнул Анворд, посмотрев на фарсунианца мутными глазами, в которых плясали какие-то дьявольские огоньки. Такие глаза обычно бывают у сумасшедших и одержимых. — Для этого ты мне, Тэрон, и нужен. Дело в том, что я боюсь туда ехать. Я смущаюсь даже посмотреть на нее, не говоря уже о признании в любви. Это выше моих сил, выше меня! Поэтому, это сделаешь за меня ты. Тэрон, ты поедешь и посватаешь за меня Ламинию!

4

Едва Тэрон приблизился к воротам Сенстала, как понял — что-то не так. Начиная с того, что ворота форта были наглухо закрыты в ясный день. Хотя обычно, пока не наступали сумерки, ворота во всех северных фортах всегда оставляли открытыми. Если, конечно, форт не находился в осаде. А Сенстал явно не осаждался, иначе вряд ли Тэрон беспрепятственно добрался бы к нему так близко. Однако стражники трижды переспросили фарсунианца кто он такой и для чего приехал, прежде чем впустить внутрь. При этом рожи у них были подозрительные и донельзя мрачные, будто они подозревали Тэрона в сговоре с местными дикарями. Фарсунианец удивился такому обращению, но виду не подал.

Сенстал являлся самым западным фортом Северной провинции и располагался практически на самом берегу океана. Местность здесь была угрюмая даже для этого сурового края: лишь голые заснеженные скалы и холмы, укрытые редким лишайником. Севернее начиналась ледяная тундра, откуда прилетели самые буйные и злобные ветры. Бывало, на Сенстал совершали набеги людоеды, но это случалось очень и очень редко. Форт стоял на открытом месте и не было никакой возможности подобраться к нему незаметно. К тому же, ближайшее племя дикарей жило во многих днях пути отсюда, поэтому им было не очень удобно нападать на Сенстал.

Проезжая по форту, Тэрон заметил, что угрюмость и подозрительность присущи не только стражникам у ворот, но и всему населению поселка. Люди ходили какие-то заторможенные и подавленные, бросали друг на друга злые и недоверчивые взгляды. Словно какая-то неведомая болезнь охватила их всех одновременно.

У одного рыбака, чинившего сеть у своего дома, Тэрон спросил где живет комендант. Тот неохотно указал ему путь, хотя, с большей радостью — Тэрон видел это по глазам рыбака — вцепился бы фарсунианцу в глотку.

Найдя дом коменданта, Тэрон спешился и привязал своего коня Быстрого к деревянным перилам крыльца. Неожиданно дверь дома открылась и оттуда вышли два огромных воина. Их мощные тела обтягивались блестящими кольчугами, квадратные лица с крупными чертами были выбриты до синевы, маленькие глаза-щелочки недружелюбно смотрели на пришельца, а руки сжимали большие топоры, какими обычно пользуются простые лесорубы.