— Кто… когда… и как… распорядился пропустить белый «форд» на территорию?!

— Никто! — От ужаса глаза управляющего округлились, зубы стучали, руки дрожали, рубашка взмокла: видно через костюм. Он не говорил, а медленно, с паузами, лепетал еле слышным голосом: — Никто! Ничего я не давал!

— Я вас спрашиваю: Кто… когда… и как! — заорал, не замечая того, следователь. Глаза управляющего расширились необычайно и — сжались, всего передернуло, зубы как-то мгновенно перестали стучать, он обмяк.

— Не знаю! Ничего не знаю! — В голосе бесконечная усталость, он уже не в силах бояться: лицо побелело, руки обессиленно лежат на столе. — Я все расскажу. Все. Но это не знаю. Не знаю…

— О какой машине вы собирались предупредить Белова?

— Ни о какой. Он все напутал, я ничего такого ему не говорил…

— Я вас пока по-хорошему спрашиваю, — предупредил Вениамин Аркадьевич, — но очень скоро мое терпение иссякнет.

— Но это не моя тайна, понимаете?

— Что вы несете?! Скажите еще «речь идет о даме», мыльных опер насмотрелись?! Вы понимаете, вообще, кто убит? Вы знаете, что дело на контроле у генерального прокурора и в администрации президента? Вы действительно готовы пожертвовать своей должностью, а может, даже свободой ради сохранения чьей-то тайны? Думаете, в колонии вас будут согревать воспоминания об этом дурацком проявлении скромности?

— Ну, хорошо, хорошо. — Георгадзе отер взмокшие от пота лоб и шею. Один из наших жильцов… Он уважаемый человек, понимаете? Скульптор, член Союза художников, но понимаете, у него есть маленькая слабость… Он, ну как бы это помягче сказать, любит общаться с проститутками, причем сразу с несколькими, понимаете, о чем я? Но дело в том, что он, во-первых, личность узнаваемая, чтобы заниматься этим в городе, а во-вторых, он инвалид и прикован к инвалидному креслу. И еще у него есть молодая жена-актриса, которая ни о чем не догадывается. В общем, он попросил меня как-то облегчить ему жизнь и избавить от волнений: не станет ли охрана слишком рьяно выяснять, кто такие его гостьи и к кому они прибыли, не устроят ли сами девочки шумный скандал, о котором узнает любимая жена. Он просто предупреждал меня время от времени, что ждет гостей, а я предупреждал охрану. Приезжали и уезжали девочки всегда ночью, ненадолго, и никогда проблем не возникало.

— Фамилия скульптора? — справился Штур.

— Может, обойдемся? — взмолился Георгадзе. — Человек просто хотел развлечься, а я просто хотел ему помочь. Ведь к убийствам это никакого отношения не имеет?

— Фамилия?!

Управляющий склонился к самому уху Вениамина Аркадьевича, еле слышно выдохнул фамилию и отвалился в кресле, закатив глаза и вздрагивая всем телом.

Пожалуй, перестарался, подумал Штур. Имея столько данных, фамилию эту можно было бы выяснить за пять минут. А теперь Георгадзе совсем раскис. Выглядит так, что создается впечатление — еще минута, и он заснет. Неужели такой хлипкий? Или все-таки притворяется? Еще в обморок упадет. Впрочем, заслужил.

Да, он же хотел что-то рассказать. Послушаем.

— Хорошо, рассказывайте дальше.

— Что?

— Все! Вы пять минут назад обещали, что все расскажете. Вот это «все» и рассказывайте. Особенно будет кстати, если это имеет отношение к делу.

— Ну, после стрельбы пришел Белов. Лицо страшное. Говорил о сообщении, поступившем на его пейджер. Я подумал: пытается шантажировать. И сказал: знать ничего не знаю. И следователю ничего не сказал. Белова боялся… выдавил из себя управляющий еле слышно.

— Кто знал, что вы предупреждали Белова о машине, которая должна была прийти в ближайшее время?

— Думал, никто.

— Кто от вашего имени мог дать сообщение на пейджер Белову?

— Думал, никто.

— «Думал, никто, думал, никто», — начал, передразнивая, Штур. Он успокоился, но устал. Раскисший управляющий вызывал у него отвращение. Теперь что думаете?

— Теперь — ничего не знаю.

— Когда Марков приезжал к Арбатовой?

— Не помню. Я же не комендант общежития. Я не слежу за жильцами, убедительно начал Георгадзе, но, наткнувшись на жесткий взгляд Вениамина Аркадьевича, опять признался: — Несколько раз.

— Оставался на ночь?

— Да.

— В каких они были отношениях?

— Не знаю. — Все чувства, кроме усталости, пропали.

— Едем в прокуратуру.

— Да…

Штур вез его, чтобы допросить официально. По дороге Георгадзе, как будто опомнившись, поинтересовался:

— Меня арестуют?

— Посмотрим, — только и смог ответить следователь. Он действительно еще ничего не решил.

Допрос с записью в протоколе ничего не добавил. Тем же вечером несчастного управляющего отпустили.

Войдя в квартиру, Штур почувствовал доносившийся с кухни запах яблочного пирога. А вот выпорхнула, одетая в праздничное, сама хранительница очага:

— Переодевайся — и к столу.

Приподнятое настроение, живость движений и яблочный пирог, конечно, выдали ее с головой — пришел в гости Евгений, сын. От домашнего уюта, приветливого голоса жены и ожидаемой встречи с сыном стало легко и спокойно. Переодевшись и вымыв руки, Штур зашел на кухню, поздоровался с сыном. Вернулась жена, неся бутылку кагора. Раскладывая по тарелкам еду, скомандовала:

— Открывайте и разливайте! Мужчи-ны-ы-ы, живей!

За столом Клавдия не сводила влюбленных глаз с Евгения, все время ему что-то подкладывала, подливала. Вениамин Аркадьевич сына тоже, конечно, любил, даже гордился им, но столь откровенное проявление чувств считал не то чтобы совершенно неуместным, но в данном случае излишним. Он молча слушал рассказ сына и молча ему сочувствовал.

Все те же трудности с финансированием вполне перспективных проектов, все то же сворачивание фундаментальных исследований, падение уровня подготовки абитуриентов, сокращение аудиторной нагрузки, сокращение средств на закупку литературы библиотекой, нехватка компьютеров, безнадежное устаревание техники и невозможность ее обновления… Сын работал ассистентом кафедры прикладной математики в МГУ.

Мысли и переживания его всегда были связаны с работой. В этом он напоминал Вениамину Аркадьевичу его самого. В принципе рассказы Евгения всегда были об одном и том же. Менялись только детали. И жена всегда слушала сына с радостью. Вдумывалась ли она в то, что он рассказывал? Скорее всего, не особенно, хотя и вставляла фразы к месту и по смыслу. Штура же эти разговоры сильно угнетали.

Ему было совершенно непонятно, например, почему свернуто отечественное производство компьютеров. Они ведь наверняка были бы дешевле импортных, и ими вполне можно было бы оснастить вузы и предприятия. Неужели так и будем продолжать закупать китайские дисководы, южнокорейские клавиатуры и прочую «желтую» оперативную память и мастерить из этого «инструменты» для продвижения вперед российской науки? А экспортировать нефть, газ, уголь, алмазы, драгметаллы… Почему Россия в этом новом мировом разделении труда должна играть роль сырьевого придатка. Почему так получается, что те, кому не безразлична судьба страны, кто понимает, что только развитие науки и современных технологий обеспечит самостоятельность державы и место ее как равной среди равных, влачат жалкое существование? Жалкое не в бытовых условиях, хотя и это прискорбно, жалкое в невозможности осуществить научные планы, регулярно принимать участие в спецконференциях, а порой и продолжать работать по выбранной специальности. И все это разворачивается на фоне открывающихся новых казино, ресторанов, магазинов модной одежды, гостиниц для домашних животных, роскошных празднований юбилеев городов.

Сын давно ушел, но вернуть душевное равновесие или хотя бы его иллюзию Вениамину Аркадьевичу не удавалось.

— Сердце мое, — не выдержав, обратился он к жене, — как так получается, что человек учится на отлично, потом работает, вкладывая все силы, весь свой талант, а потом приходит день и даже работать возможности ему не дают? А ведь человек этот верил, и доводы в пользу этой веры были вполне убедительные. Но ему объясняют — нет денег. Деньги на зарплату швейцару гостиницы находятся, а для работников конструкторского бюро, для учителей в школах, преподавателей вузов почему-то нет.

— Веня, не хандри! — Клавдия Степановна была по натуре оптимисткой и в любых неприятностях умела находить какой-то положительный смысл. Несчастным быть проще всего. Когда это в России перевороты или революции делали счастливыми честных людей? На поворотах истории в первые выбиваются не лучшие, а расторопные — те, кто смог оттолкнуть бежавших по внутреннему кольцу. Ну, сколько раз мы уже об этом говорили? Тебя Евгений так расстроил? Успокойся. Он пожалуется и пойдет дальше работать. Кому, как не нам, родителям, ему поплакаться.

— Не только Евгений… — Но говорить желание пропало. Да и права она, сколько можно из пустого в порожнее переливать! Не впервой России в революции да перевороты играть. Заново еще поднимет и науки, и искусства, и ремесла. Жаль только, что не скоро все это будет. Не увидеть своими глазами.

Денис Грязнов. 24 июня

— Добрый день, Лидия Ивановна. — Щербак являл собой ярчайшее воплощение галантности.

— Это опять вы? — По лицу секретарши Минчева невозможно было разобрать, неприятен ей новый визит сыщиков или наоборот. По крайней мере, посетовать на то, что ее по глупостям отрывают от работы, Лидия Ивановна вряд ли могла бы: никаких клиентов и в помине не было и вообще она пребывала в офисе в гордом одиночестве. — Как продвигается расследование?

— Семимильными шагами, Лидия Ивановна. Появилась новая интересная информация, мы вот с шефом, — Щербак кивнул на Дениса, — хотели бы ее проверить. Вы позволите нам тут кое-что осмотреть?

Секретарша смерила Дениса оценивающим взглядом и пожала плечами:

— Пожалуйста, осматривайте. Меня это, в конце концов, уже не касается. Если бы вы пришли завтра, вообще никого не застали бы.

— Все-таки закрываетесь? — посочувствовал Щербак.

— Спросите у Березина, я, во всяком случае, здесь больше не работаю. Только вот вещи соберу — и до свидания. — Она демонстративно сгребла со стола в картонный ящик какие-то бумажки, фотографию в рамке, большой калькулятор и встала, явно собираясь выйти в коридор покурить. — Не буду мешать, контора полностью в вашем распоряжении.

— Ну-с, с чего начнем? — поинтересовался Щербак.

— С начала. — Денис огляделся. Офис состоял из двух довольно больших комнат: директорского кабинета, в котором стояли два стола, то есть Минчев, видимо, делил кабинет с заместителем, и приемной, где заседала секретарша. — Ты посмотри в приемной, а я в кабинете.

Даже беглый осмотр кабинета давал больше десятка «нестандартных» мест, где можно было спрятать прибор для подслушивания, и еще больше «стандартных». Денис проверил телефоны, розетки, настольные лампы и прочие «стандартные тайнички» для «жучков» — ничего. Если даже что-то было, успели убрать.

Щербак, уже закончивший в приемной, с кислым видом торчал на пороге. Ему тоже не удалось ничего найти.

— Кофе будете, господа сыщики? — Секретарша вернулась и с нескрываемым любопытством наблюдала за Денисом.

— Вы пока варите, а там решим, — отмахнулся Николай.

Через три с четвертью часа тщательный обыск в кабинете был закончен, но ничего, что указывало бы на слежку, обнаружено не было.

Денис уселся в кресло Минчева и уставился в потолок. С потолка свисало загадочное сооружение, к которому он до сих пор не прикасался, — конечно же люстра Чижевского. Собственно, только там он и не смотрел.

— Лидия Ивановна! — позвал сыщик. — Дайте, пожалуйста, что-нибудь прикрыть стол, мне надо осмотреть люстру.

Секретарша выдвинула ящик минчевского стола и бесцеремонно вывалила из него кипу распечаток.

— Подойдет?

— Конечно, спасибо.

Денис взобрался на стол и открутил винт, державший декоративную накладку, прикрывающую отверстие в потолке у основания люстры. Опустив накладку, он осторожно разобрал провода. «Жучка» и тут не было, но кое-что все-таки было — новенький кусочек изоляции на пыльных заплетенных паутиной проводах. Денис осторожно снял изоляцию — так и есть: кембрик на фазовом проводе был аккуратно срезан, провод зачищен. Зачем, спрашивается? Отсюда-то «жучок» и питался.

Однако больше не питается — сняли. Только следы неаккуратно замели.

— Опоздали? — справился Щербак.

Денис утвердительно кивнул и снова позвал секретаршу:

— Лидия Ивановна, не припомните, в последнее время какие-нибудь электрики или слесари к вам не заглядывали?

— Почему же не припомню? Очень даже хорошо помню: за два дня до гибели Минчева был электрик. На всем этаже ночью отключился свет, и утром мы два часа не могли работать. Говорят, что-то случилось с проводкой.

Щербак с Денисом понимающе переглянулись.

— А электрика вы сами вызывали? — справился Щербак.

— Нет, наверное, кто-то из соседей, у нас на этаже восемь фирм, кто-нибудь, кто первым пришел и обнаружил такое безобразие, наверное, и вызвал.

— Как этот электрик выглядел, вы тоже помните?

— Обыкновенно выглядел, как все электрики: в комбинезоне, с чемоданчиком.

— Старый, молодой, худой, толстый, может, лысый?

— Я его не разглядывала, — фыркнула секретарша. — Мне не до того было. У меня в приемной какой-то урод сидел — прознал, что мы собираемся закрываться, и пришел выяснять, кто теперь будет осуществлять гарантийное обслуживание купленной у нас люстры. И, как назло, ни Минчева, ни Березина на месте не было.

— То есть этот электрик работал в кабинете Минчева один? — продолжал допытываться Щербак. — Он ведь везде проводку проверял?

— Один, конечно…

— Бог с ним, с электриком, — сказал Денис, — это вот что такое? — Он собирал со стола распечатки, на которые недавно наступал, и обнаружил какой-то список, где фигурировали сплошь фамилии знаменитостей.

— Это? — Секретарша мельком взглянула на бумажку. — Это список клиентов. Наша фирма устанавливала люстры Чижевского в Покровском-Глебове, там если не звезды, так шишки живут. Фактически это была наша последняя удачная сделка.

— А вот фамилия Арбатовой подчеркнута, это что значит?

— Не имею представления. Может, Минчев был ее поклонником и хотел предоставить ей какие-то скидки или дополнительный сервис, мне, во всяком случае, он об этом ничего не говорил. А Арбатова — это та самая певица, звезда наша.

— Последний вопрос, Лидия Ивановна, вещи Минчева, бумаги и прочее, где они? Его супруга сказала, что ничего не забирала из офиса.

— Вон в том картонном ящике, смотрите, если хотите.

— А компьютер? — Денис только теперь с удивлением заметил, что в офисе «Лючии» нет ни одного компьютера.

— Компьютеры Минчев продал, чтобы с долгами рассчитаться, и мебель продал, только ее все никак не вывезут. Да вот Сергей Константинович вам все расскажет лучше меня. — Она кивнула пижону лет тридцати пяти, влетевшему в офис. — Сергей Константинович, с сыщиками пообщаетесь?

Несмотря на некоторое пижонство, Березин Денису понравился. Друг и зам Минчева обладал ярко выраженным позитивным мышлением и явно не собирался ставить крест на своей карьере, и тем более жизни, из-за краха «Лючии». Оказывается, он уже устроился менеджером по продажам в московском представительстве Bosh&Siemens и забежал сюда буквально на минутку, сказать Лидии Ивановне, что и для нее присмотрел пару вполне достойных вариантов работы.

В то, что их прослушивали, Березин не поверил. Был убежден, что разорились они не по чьей-то злой воле, а просто потому, что в России маленьким фирмам просто трудно выжить. Надо или работать одному, чтобы ни от кого не зависеть: сам привез, сам продал, или работать на какого-нибудь гиганта вроде того же Bosh, у которого все давно схвачено и который не так-то просто потопить.

— А что долги «Лючии», — поинтересовался Денис, — кто их будет возвращать?

— А нет никаких долгов, — ответил Березин. — Игорь вернул кредит, даже бумажка об этом где-то в сейфе валяется. Отменил все работы по реконструкции производства, правда, пришлось отстегнуть компенсацию, но в основном деньги вернулись, продали все, что могли: все, что оставалось готового на складах, расходные материалы, сами склады тоже продали… В общем, я и не сомневался, что Игорь нормальный мужик и своих долгов на чужие плечи перекладывать не станет. Только я думал, он все сначала начнет, не сошелся же свет клином на этих люстрах в конце концов, а он…

Пока Березин рассказывал, Денис перебирал вещи Минчева. Всякие канцелярские прибамбасы, настольная зажигалка, фотография Ольги в рамке, телефонная книжка, связка ключей, дезодорант, пара галстуков.

— И у вас не было даже подозрений, что Минчев собирается застрелиться? — поинтересовался у Березина Щербак. — Может, он говорил что-то такое, что жить ему надоело, или, может, в какой-нибудь другой форме это выразилось: запой от безысходности или загул, например?

— Нет, ничего такого. У нас же вечеринка накануне его гибели была, он еще радовался, что выкрутились малой кровью, что счетчик нам не включили, банк долги мафии не продал и не придется до конца дней расплачиваться по процентам. Только не знал, как Ольге сказать, что у нее больше не будет машины и квартиру им придется купить поменьше. Да, кстати, вы меня о слежке спрашивали, так вот о ней как раз Игорь говорил, и когда у нас начались неприятности, он стал, по-моему, слишком осторожничать. Например, запасные ключи от квартиры и машины он всегда держал здесь, у себя в столе, мало ли что может случиться. Потеряет свои — не ломать же дверь в квартиру, если жены дома не окажется. Так вот он эти ключи забрал, даже не в сейф переложил, а вообще унес и мне об этом сказал, в смысле посоветовал тоже вести себя осмотрительнее.