Помоги проекту - поделись книгой:
Более сорока лет, начиная с первых поэтических публикаций, существуют и живут в современной литературе поэзия и проза Юрия Полякова, перевоплощаясь в кино- и телеверсии, в сценические постановки в театрах Москвы, России и зарубежья.
Более шести миллионов экземпляров книг Ю. М. Полякова, разных и хороших, – вот данные интернета, библиотек и реестра книжных палат. В оригинале и в переводе, на языках ближнего и дальнего зарубежья – от армянского до китайского.
В чём секрет неизменного успеха на литературном поприще, отечественном и мировом? Раскрыть его нам вряд ли удастся, ибо творческая мастерская любого Мастера – это всегда великая тайна и вселенская загадка. Не только для нас, читателей, но и для него, писателя, который всегда и везде «обречён на одиночество».
Однако предпосылки всего этого отчасти можно определить, зная не понаслышке судьбу и биографию Юрия Михайловича Полякова.
Самое главное, на мой взгляд: он никогда не предавал время своего становления, то самое время «отношения бытия к небытию». Вспоминается та самая весенняя капель поэзии, где в падающей капле с крыш ещё пока неосознанно виден сквозь свет фонаря отсвет будущих морей и океанов.
Прекрасное эссе «Как я был поэтом», которое я искренне рекомендую начинающим пиитам, молодым поэтам века двадцать первого, взять и прочесть в качестве настольного пособия, воистину может заменить и зримо напомнить о тех поэтических семинарах и совещаниях молодых поэтов, которые давно уже канули в вечность.
«Человека, который хоть недолго был поэтом, я узнаю с первого взгляда, – пишет Юрий Поляков. – И не важно, кем он стал после своей поэтической кончины – журналистом, прозаиком, политиком, инженером, бизнесменом, генералом, бомжом… Как заметил Флобер, на дне души самого жалкого бухгалтера лежат обломки великого поэта. А всё дело в том, что поэт счастливый невольник слова».
Действительно, «как молоды мы были, как искренне любили, как верили в себя». Первые поэтические сборники величиной с ладонь с внушительными по нынешним временам тиражами в двадцать – тридцать тысяч экземпляров, а то и все сто тысяч, разлетались по бескрайней стране Советов, по всем союзным и автономным республикам, да и сами авторы этих поэтических книг, молодые и красивые, странствовали «от Москвы до самых до окраин».
И эти встречи с читателями и с собратьями-поэтами запоминались на всю оставшуюся жизнь. В Москве, на Золотом кольце России, в Коктебеле и в Ялте, на Алтае и во Владивостоке. Вспоминаю встречи и в моей «горной окраине», в городе у подножья гор – Алма-Ате. Как бормотал когда-то Осип Мандельштам: «Халды-балды, поедем в Алма-Ату».
И по строчкам узнавали друг друга, «сменив слова на запахи и звуки». И свято верили, что потомки «души восстановят по стихам». Это уже из посвящения прекрасному поэту Сергею
Мнацаканяну – «Менделееву периодической системы русской и советской поэзии», как точно охарактеризовал его Станислав Лесневский.
А между тем уже были написаны и «Сто дней до приказа», и «ЧП районного масштаба». И ждали своего звёздного часа, задолго до перестройки и гласности. И трижды не правы те, кто, анализируя постсоветскую историю, утверждает, что именно пресловутая перестройка стала творческим ландшафтом для написания этих культовых произведений Юрием Поляковым.
Наоборот, публикация этих повестей в журнале «Юность» предвосхитила и помогла «властной гласности» быть гласностью. И не наша вина, во что всё это обернулось. Писатель и гражданин Юрий Поляков был и остаётся верен этим нравственным принципам русского интеллигента. Он человек поступка. И может элементарно не подать руки первому лицу государства, которое мы потеряли.
Однажды на книжной выставке-ярмарке «По Великому Шёлковому пути», что проходит раз в два года в Алматы, зашёл разговор у книжного стенда среди издателей о переводной литературе в Казахстане. Слово за слово, стали выяснять, кто из ныне здравствующих зарубежных классиков переведён на язык казахской литературы. Классика прошлых веков не в счёт, ибо почти вся она переведена на язык Абая и Мухтара Ауэзова и не раз издавалась и переиздавалась. От Гомера до Вознесенского.
Стали перечислять по пальцам: – Паоло Коэльо. Роман «Захир».
– Стихи Федерико Майора, бывшего Генерального секретаря ЮНЕСКО.
– А Поляков? – спросил кто-то из посетителей ярмарки, указывая на стенды российских издательств, где наряду с другими изданиями выделялись книги автора «Замыслил я побег…» и «Гипсовый трубач».
– А мы его больше знаем по фильмам и спектаклям. А книг в переводе пока ещё нет.
– Интересно было знать, как зазвучат его образы на языке казахов…
В переводе известного казахского писателя-переводчика Марала Хасенова, в творческом активе которого есть добротные переводы рассказов Ивана Бунина и Габриэля Гарсиа Маркеса, впервые на языке казахской литературы заговорили герои и персонажи повести Юрия Полякова «Небо падших». А казахские драматурги Шахимарден Кусаинов и Багдат Айнас создали инсценировку по повести «Подземный художник».
Это первая встреча писателя Юрия Полякова с казахским читателем. Полагаю, что не последняя.
Юрий Архипов
Реалист
Вообще-то в современных писателях трудно бывает угадать их профессиональную принадлежность: «Пока не требует поэта к священной жертве Аполлон…»
Юрия Поляков – один из немногих, в ком я почувствовал писателя – большого, настоящего, – прежде чем прочитал его хоть строчку.
Познакомились мы зимой 1987 года, когда оказались за одним обеденным столом в переделкинском Доме творчества. Расклад столов случился причудливый. Как в хорошем (или дурном?) сценарии, мне были посланы все мои оппоненты последнего времени. Величественная Светлана Семёнова, с которой мы заочно поспорили в «Литературной газете» о романе. Поспорили резонансно: на годовом собрании объединения критиков (были тогда такие) начальство принялось меня «прорабатывать», выдвинув дежурное обвинение – подрываю, мол, престиж многонациональной советской литературы. Спасибо, спас своим громогласием Митя Урнов.
Слева от меня сидел Арсений Гулыга, известный знаток немецкой философии, в пух и прах раскритиковавший мою главу о западногерманской прозе в академической «Истории немецкой литературы». Тут уж на выручку мне бросился редактор тома И.М. Фрадкин, в своём отклике показавший, насколько приблизительны бывают в своих суждениях о художественной литературе специалисты из смежных областей.
Справа восседал пижонистый журналист Александр Кикнадзе, которого я как-то обыграл в ЦДЛ в блиц со счетом 5:1, о чём и поведал в одном шахматном издании. Грузинское ретивое в нём взыграло, и он, заметив жующего обидчика, вызвал меня на матч из 100 партий – за отдельными баталиями оного всегда молча, но с большим интересом наблюдал Арсений Тарковский (матч закончился вничью: 50 на 50).
Ко всему прочему, за столом оказалась престарелая поэтесса, почему-то именно меня избравшая объектом своих гимназических виршей: смущаясь и краснея, подсовывала мне записочки с плодами своих вдохновений.
Меня, помнится, поразило, как мало времени понадобилось Юре Полякову, чтобы разобраться во всех тонкостях моих отношений с этими людьми. И какие посыпались с его стороны шпильки-подначки – незлобиво-добродушные, но острые, меткие. В них уже были всполохи истинного художества, которые и побудили меня потом взяться и за его прозу, и сходить в театры на его пьесы.
Вскоре после этого, в начале печально знаменитых девяностых, мне пришлось спасаться от нищеты гастролями в немецких университетах, где славистам всего желаннее были мои лекции о современной русской литературе. Тут уж мне пришлось вникнуть в творчество Юрия Полякова основательнее и вполне оценить его буйную метафорическую стихию.
Она, как я убедился, уходит корнями в ту прозу 20-х годов – от Булгакова и Зощенко до Бабеля и Олеши, – что была ближе к поэзии, чем к печатной публицистике в духе соцреализма. Подобные процессы происходили тогда и на Западе. Для пояснений немецким славистам я привлекал для сравнения Роберта Музиля – вершину интеллектуальной прозы XX века. Его модель метафоры: «Общество этого человека действовало на меня как слишком тугой воротничок». Подобные блёстки сопоставлений ментальных ощущений с физическими встречаются у Музиля, говорил я немцам, примерно один раз на три страницы, а у Полякова трижды на одной странице – и приводил им примеры из «Козлёнка в молоке», «Апофегея» или грандиозного социально-критического романа «Замыслил я побег…». Говорил я и о том, что Юрий Поляков – это живое и редкостное опровержение устойчивой обратной перспективы – уж так почему-то устроено наше читательское восприятие, что предшествующие, былые творцы – классики – кажутся нам крупнее, значительнее нынешних. Отчасти это связано с подражаниями известным образцам, а любые подражания всегда слабее оригиналов. Так, например, бум вокруг «Мастера и Маргариты» вызвал волну подражаний, получивших даже весьма шумный, но, увы, кратковременный успех и быстро канувших в Лету. А вот «Козлёнок в молоке» Полякова не только выдерживает сравнение с «Театральным романом» Булгакова, но и явно затмевает его накатом остроумнейшего бурлеска. Ничуть не уступает «Зойкиной квартире» или «Багровому острову» и поляковский «Хомо эректус» – одна из самых успешных пьес современного театрального репертуара.
Вообще намечается явная диахронная линия в нашей сатирической литературе двух последних веков: Гоголь – Чехов – Булгаков – Поляков.
Продолжения ждём-с.
Прародитель Гоголь всё пытался исправить, починить русскую жизнь – в частности, своими «Выбранными местами из переиски с друзьями». И, может быть, зря русская жизнь к нему не прислушалась. Всегда прозорлива и конструктивна и публицистика Юрия Полякова, представляющая собой ударные материалы «Литературной газеты», которой он руководит. Недаром его так любят приглашать в качестве эксперта на всевозможные телевизионные дискуссии-шоу.
Одного литературного дара тут мало. Нужно основательно знать жизнь во всех её проявлениях – от бытовых нужд «маленького человека» до государственных забот и упований. Нужно быть реалистом.
Признаюсь, я извлекаю из этого его реализма немалую личную пользу. Чуть приходит, к примеру, очередное загадочное письмо от начальства – за разъяснениями к нему, Полякову. Или узнать, какой лучше купить компьютер. Или где его починить. Или что лучше применять при гипертонии, и т. д. и т. п.
Припадаю всякий раз к его знанию реальности – в полной уверенности, что лучшего оракула мне не найти.
Сергей Есин
Ещё раз о важности бытия
Подумать только – Юрию Полякову уже шестьдесят лет! Бог мой, как недавно всё это было! Его знаменитая повесть, всколыхнувшая и ЦК, и политуправление армии, «ЧП районного масштаба», принесшая Полякову ранг знаменитого писателя, вышла в одно с моим «Имитатором» время, в 1985 году. Почти вчера, куда же ты летишь, время! Мы ещё вместе подумывали устроить какой-нибудь диалог по поводу недавнего совместного юбилея двух рифмующися работ.
Судьба, правда, раскатывала нас по разным дорогам, да и старше я Юрия на пятнадцать лет. Я пришёл в Литературный институт, а Поляков без излишних отвлечений продолжал заниматься литературой и общественной деятельностью. Вообще-то счастлив должен быть писатель, если хотя бы одно его произведение стало достоянием целой страны.
Изредка наши пути с Поляковым всё-таки пересекались. На съезде Союза писателей, на Комсомольском, Поляков говорил о потерявшей авторитет организации. Я на недавно состоявшемся собрании писателей говорил о том, что во всех организациях, имеющих дело с книгой, в которых по тридцать лет сидят и возглавляют их одни и те же люди, благополучия быть не может. Думаем, видимо, и разглядываем действительность во многом одинаково.
В своё время мы оба баллотировались в Думу – и оба не прошли. Здесь нужен особый талант и особое умение лавировать, а иногда и заискивать, которым, наверно, оба мы не обладаем. И как же хорошо, что этого ничего не случилось.
Десять лет назад, когда я так же, как сегодня, писал небольшую статью о Полякове, – уже тогда я высказал мысль, что не очень-то он вообще, как свойственно крупному писателю, прижился, даже возглавляя «Литературную газету», в писательской, а особенно в московской, ничего не прощающей и завистливой среде. Он как-то и в молодости выскочил в первый ряд, и никто ничего от него подобного не ожидал. Выскочил и вдруг принялся играть первые роли. Да и кто ожидал этого, когда по Дому литераторов бродили юноши из вполне интеллигентных семей, а тут счастливый выскочка с рабочей окраины! Правда, в советское время всё иногда могло происходить несколько по-другому, хотя о понятии «социальные лифты» и не говорили. Я вон тоже, при вполне, казалось, интеллигентных родителях, первый человек в семье с высшим образованием. Поляков тогда был поэтом, выпустил сборник, закончил пединститут имени Крупской, который теперь стал педуниверситетом.
Да все мы в молодости были поэтами! Правда, до сих пор, пожалуй, только Поляков, да ещё Станислав Куняев, с которым Поляков воюет по поводу Литфонда, могут часами бормотать в застолье зарифмованные горячие мысли изо всей антологии русской и советской поэзии. По себе знаю, как поэзия может помочь прозе, и своим студентам в Литинституте, будущим, конечно, знаменитым прозаикам, всегда говорю: читайте поэзию – и можете не читать Донцову.
Пожалуй, даже в этой юбилейной статье я не стану перечислять всего, что написал Поляков, публике это известно, а недруги знают наизусть. Многие его книги я читал, а пьесы, идущие в академических театрах Москвы, то есть на первых, ведущих сценах, видел. Здесь счастливое совпадение внутреннего интереса публики и той серьёзности слова, в отличие от сегодняшних драматических поделок, которая отличает классику от литературного ширпотреба. Всё-таки литература держится на слове, на умении говорить великим языком. В своих пьесах Поляков умеет ещё и говорить репликами и репризами. Собственно, здесь, в умении говорить и в умении думать, узел всего творчества Полякова. Своим студентам, повторяя Пушкина, я всё время твержу: проза – это мысль, мысль и мысль.
Какие мысли бродят в курчавой голове уже немолодого Полякова, мы прекрасно знаем по его книгам, телевизионным выступлениям, по его публицистике. Попутно скажу: и человечество в своей основе, и читающая публика в основном не любят предательства. Надеюсь, понятно, о чём я говорю. Особенно быстрого перерождения. Взрослый и седеющий Поляков по своим мировозренческим свойствам так и остался социалистом, как и полагается взрослому мальчику с московской окраины.
Игорь Волгин
Тридцать лет после приказа
В самом начале 80-х один мой родственник, работавший в ГлавПУРе (кто забыл: Главное политическое управление Советской армии) спросил меня «как литератора» – читал ли я Юрия Полякова и что думаю о его творчестве. Вопрос, пояснил вопрошавший, возник вследствие того, что в ГлавПУР поступила на заключение рукопись «Ста дней до приказа», и армейское начальство было крайне возмущено не только содержанием повести, но и самим фактом её появления.
Юрия Михайловича я знал тогда не столь близко, повести, разумеется, в глаза не видел, но, движимый чувством корпоративной солидарности, уверил своего собеседника в высоких достоинствах произведения. То есть использовал приём, в оценочном плане противоположный классическому «я Пастернака не читал, но…» и т. д.
Время доказало, что я не ошибся.
Юрий Поляков – писатель, разумеется, актуальный. Но не в том смысле, в каком на эту почётную роль претендуют авторы как гламурного, так и детективного чтива. Он прежде всего писатель социально обеспокоенный. Начав с художественной констатации недугов, глубоко поразивших позднее советское общество, автор «ЧП районного масштаба» – в отличие от многих своих коллег – отнюдь не пришёл в восторг при виде порядков, указанное общество заменивших. Напротив, «насмешливый реализм» Полякова стал ещё трезвее и жёстче, а ирония – безоглядчивей. Будучи одним из самых убедительных изобразителей генетических пороков нашего недавнего прошлого, он в то же время не склонен радостно топтать идеалы, которые совпадают с чувством справедливости и правды и которые, по его убеждению, попраны торжествующим социальным свинством.
Подобное мирочувствование – нравится нам это или нет – проистекает из глубинных потребностей национальной жизни и сопряжено с историческими переживаниями нынешних дней.
Недавно, возвращаясь из зарубежной командировки, на пересадке в Праге я разговорился с соотечественником, технарём, – как выразились бы в старину, не чуждым литературы. Он был весьма лапидарен: из всех современных писателей отдавал предпочтение Юрию Полякову. С такой категоричной оценкой можно бы и поспорить, но факт остаётся фактом: Поляков – один из самых читаемых в России авторов. Я, конечно, имею в виду тех писателей, чей профессионализм и вкус не приносятся в жертву вожделениям невзыскательной публики.
Далеко не всегда я разделяю оценки, даваемые обозревателями руководимой Ю. Поляковым «Литературной газеты»: в первую очередь, по отношению к тем или иным текстам или именам. При этом, однако, ни у кого не отбирается право на противоположную точку зрения. Это важно, ибо то, что Ахматова называла «добрыми нравами литературы», не очень характерно для нашего пишущего сообщества. Стоит вспомнить того же «Козлёнка в молоке».
Слава богу, Юрию Полякову, прозаику и драматургу, не приходится повторять горькие слова Маяковского:
Ни Главреперткома, ни Главпура давно уже нет. Тем выше собственная ответственность писателя. Юрий Поляков, мне кажется, об этом не забывает.
Екатерина Глушик
Талант. Страстность. Поступок. И это всё о нём
Его романы – это энциклопедии русской жизни. Не каждому писателю удаётся через частное показать общее. Чтобы и детали времени, и собирательность образов и явлений.
Середина девяностых. Моя приятельница, язвительная дама со вкусом и стилем, доктор биологических наук, скупая на хорошее словцо в адрес кого бы то ни было, с каким-то истерическим торжеством картинно берёт со своего массивного старинного стола книгу и выкидывает руку в мою сторону:
– Возьмите, Катя, читайте! Если умрёте, я не виновата. Я вас предупредила. Я сама чуть не подохла от хохота.
Беру истрёпанную книгу «Козлёнок в молоке» Юрия Полякова. Издана в текущем году, но вид – словно лет двадцать ходила по рукам. Я оказалась едва ли не сотой читательницей этого экземпляра, как мне позднее с тем же торжеством сообщила Тамара Борисовна.
Имя Юрия Полякова было мне знакомо, читала его «Сто дней…», «Работу над ошибками». Но в девяностые я перестала читать вообще. Пошёл какой-то макулатурно-обличительный вал, поражающий убогостью вторичности и скудостью изобразительных средств. И я уже просто боялась открывать издаваемые книги: со страниц на тебя набрасывались пошлость, безграмотность, предательство, авторы свои комплексы выплёскивали на тебя, к тому же и обвиняя тебя во всём, в чём виноваты сами.
И «Козлёнок в молоке» был первой за несколько лет прочитанной мною современной книгой. Прочитанной, перечитанной, цитируемой.
Так я открыла для себя новое имя известного писателя – по наводке. Потом я бегала в магазин издательства: со станции «Маяковская» к Садовому кольцу, потом налево, огромное здание мрачного вида – типография, скупала этих «Козлёнков» на подарки. Для меня этот роман придал новую актуальность расхожей фразе «книга – лучший подарок».
Позднее мне посчастливилось и познакомиться с Юрием Михайловичем, и услышать добрые слова в адрес моих работ, что я очень ценю. Он вообще в какой-то степени мой крёстный отец, потому что тоже работал учителем, тоже пришёл в литературу не из Литинститута, то есть вошёл без среды. И как-то у меня это отложилось: можешь и ты попробовать. А поскольку он первым опубликовал и мой рассказ на страницах «Литературной газеты», то он и вдохновил, и создал некоторую почву под ногами.
Его отличает искренность, порыв и добродеятельность. Если он может сделать доброе дело – обязательно его сделает, не упустит такой шанс. Но это не добренький блаженненький дядька, без разбору потакающий чьим-то желаниям. Умение отделить зёрна от плевел – тоже умение, которое не всякому творческому человеку свойственно. Витать в облаках главный редактор такой газеты, как «Литературная», попросту не может себе позволить.
Он умеет без мнения со стороны понять, «что такое хорошо и что такое плохо». Сейчас без указания, без ориентиров на мнение уже боятся критики и слово молвить: надо прежде знать – ругать или хвалить того, о ком высказываешься. И вот с таким мнением свыше – без запинки то восхваления, то порицания. А Юрий Михайлович видит и слышит без всякого навигатора.
Юбилейный вечер Проханова в ЦДЛ. По желанию Александра Андреевича музыкальным сопровождением романсы и русские народные песни поёт никому не известная певица Светлана Твердова. Поляков стоит в проходе, потому что ему надо ехать на телепередачу, и, чтобы не вставать посреди выступления и не покидать зал почти демонстративно, он стоит у выхода. Я встречала и размещала гостей, потому знаю, что он заглянул ненадолго, спрашиваю, не забыл ли о том, что ему уже идти. Он: «Хочу ещё одну песню в исполнении этой певицы послушать. Вот это голос!» И потом дал публикацию о Светлане Твердовой в газете, поддержал уникальную певицу.
Он рад всему хорошему, что происходит в нашей литературе и стране. Очень живо и искренне переживает за происходящее вокруг: и в городе, и в редакции, и в стране, и в мире… Редкий случай, когда творческий человек не завистлив, когда он не ревнив, не мелочен. Его могут не то что обругать, а бывает, и оскорбить печатно. Но, если человек талантлив, он всё равно будет его публиковать! Не называю издание, которое позволяло себе не заслуженные Поляковым уничижительные оценки. И вот произведения редактора этой газеты попадают к Полякову. Он их печатает, а самому обидчику говорит, что тот талантлив.
Юрий Поляков – человек поступка, жеста. Он только что назначен на должность главного редактора «Литературной газеты». Я – человек со стороны, но большая поклонница газеты «Завтра», её редактора Александра Проханова, перечитала всё, что у него вышло. Проханов под полным запретом, на него наложены клятвы в прессе, он из литературной публичной жизни вычеркнут. С простодушием несведущей в политических и творческих хитросплетениях провинциалки спрашиваю на одном из мероприятий в ЦДЛ Полякова: а почему бы не дать интервью с Прохановым в «Литературке»?
Юрий Михайлович прямо говорит: я не хозяин в газете, я её главный редактор. Мне не дадут опубликовать такое интервью. Через какое-то время я опять: а почему бы?
Поляков говорит:
– Делайте беседу, а я найду случай и повод её дать.
Проханов, которому я сказала, что хочу сделать с ним беседу для «Литературки», не верит, что публикация состоится. Но наговаривает блестящий текст, который я потом разбавила своими куцыми вопросами. У меня тогда и диктофона своего не было – я одалживала. Время идёт, беседу не дают. И вот всё-таки – публикация! Поляков провёл её как армейскую операцию. Признавался, что его вызывали и чуть не топали ногами: как так? Слетите с кресла! А он сказал, что он знал, на что шёл, готов и расстаться со своим местом, но Проханов – большой современный писатель, и «Литературная газета» не может идти на поводу политических мнений и печатать исключительно либералов, как многие годы велось.
И «Литературная газета» Полякова была первой, кто «снял клятвы» с Проханова. Это был личный поступок Юрия Полякова! Этакий бросок на литературную амбразуру. Осознанный, продуманный.
У него удивительное чувство слова. Выработан свой стиль – сочетание тонкой иронии, сарказма, юмора и внимательность к деталям, в то же время такие широкие мазки характеров, событий. Писатель и публицист – разные сферы. Сочетать мало у кого получается. У Полякова получается блестяще. Помнится, ходила по страницам изданий, где он становился колумнистом. Получала наслаждение от чтения. И от того, какая тема выбрана (хотя серьёзность, а то и трагичность тех или иных тем не могла насладить), и как она подана, раскрыта. Ты убеждался, что не один думаешь так, что буквально твои мысли и чувства излагает кто-то, но несравнимо более талантливо: и разящие, и щемящие, и призывающие на бой со злом и несправедливостью. И не митинговыми банальными фразами бросается, а говорит эмоционально и продуманно, свежо и мудро.
Талантливый человек, возможно, и не во всём талантлив, но он понимает, в чём он неплох, и не в свою сферу не лезет. Это вкус и достоинство, не позволяющие выставить себя посмешищем. А то смотришь: адекватный серьёзный человек, а вот убедили прихлебатели, мол, до чего вы хороши, когда поёте! И затянул человек козлиным голоском, и весь образ – на свалку кумиров. Сам Поляков рассказывает, что занимался живописью и даже был хвалим. Но рисуют они на занятиях, к примеру, руку. Его сосед и друг рисует – рука у него живая. А Поляков рисует: всё то же, всё так же, но рука на его листе – мёртвая. Он это видит, сам понимает и перестаёт заниматься живописью. Никто не сказал. Сам! Не окружающих обвиняет, что не дают хода таланту. Дать себе не совсем высокую оценку – это тоже поступок.
Он никогда не рисовался, мол, я выше политики, как очень ловко под эту присказку умеют убежать от ответственности за происходящее иные художники. Он был и остаётся выше дрязг, но не выше борьбы.
Это тот поэт, который сам обязывает себя быть гражданином, за личным благополучием не укрывается от проблем страны и её граждан. Да даже и не обязывает, а такое состояние – неравнодушия и причастности – для него естественно, органично. Как всегда было для больших русских писателей.
Дмитрий Каралис, Санкт-Петербург
Из писем Московскому другу
Грибной царь
…Я уже писал тебе однажды о прозе вашего Юрия Полякова и с большим удовольствием пишу вновь. На этот раз хочу поговорить о романе «Грибной царь», и не только о нём.
Начну с того, что у нас в Питере книготорговцы категорически не спешат открывать для читателей добрые, неподдельные имена сильных авторов. Утвердилась глупая столичная мода – подай читателю с душком, со скандальчиком, с вывертом, чтобы всё было как на похоронах бандита: и не хочется смотреть на покойника, а тянет.
Ты, конечно, заметил, что влетевшие в последние годы в издательский бизнес господа ровным счётом плевать хотели на автора. Зачем нам автор? Нам нужны деньги! Автора мы придумаем сами.
«Вот ты, который с чёлочкой, иди сюда! Писать умеешь? Хорошо. Как твоя фамилия? Слабовато… Ну, ничего, исправим. Обреешь голову и будешь Снопофф. А какую бы ты хотел? Херофф? Пока не дорос. Оправдаешь Снопоффа, будешь Хероффым.
А вот ты, бледноногая, хочешь в писательницы? Ах, ты юноша? Ничего, расширишь ориентацию. Фамилию не спрашиваем, будешь Дуней Копейкиной. Соавтором у тебя будет – Дэн Фрэй Мугли, чернокожий гермафродит, ребёнок вождя африканского племени, учившегося в советском ветеринарном институте. Не волнуйтесь, писать за вас будут другие, ваше дело – тискаться в телевизоре и жаловаться на запрет свободной любви. Будете авторами школьных романов про свободную любовь в тоталитарном обществе. Серия будет называться “Большой секс в маленькой школе”. Перевод на все европейские языки обеспечен!»
Вот такая дурь вполне по душе современным издателям. И что ни год, то новые имена крупным шрифтом. Что у вас в Москве, что у нас в Питере: Стогофф! Макс Фрай! Сорокин! Гришковец! Уродофф! Повыпендриваются, как муха на стекле, и пропал автор. В лучшем случае запустят книжный проект по второму кругу: «Не Уродофф». Кстати, не удивлюсь, если «Большой секс в маленькой школе» подхватят, напишут и выпустят уже в этом году, назвав культовым романом, а его авторов – знаковыми или харизматическими. (Как не вспомнить стопку чистых листов бумаги, которую признали за гениальный роман всех времён и народов, из «Козлёнка в молоке» Юрия Полякова? А ведь автор угадал нынешнюю ситуацию на сто двадцать процентов!)
Этим, с позволения сказать, издателям кажется, что великая русская литература, задавленная цензурой и идеологией, все предыдущие годы лишь блукала в потёмках, пока они не взяли её в оборот и не заставили шагать, широко раздвигая ноги, навстречу общечеловеческим ценностям.
Кстати. Один эстонский критик собрал образ современного русского народа из произведений самих же российских авторов и получил такое, что чужая мать наплачется: «…паноптикум педерастов, лесбиянок, педофилов, наркоманов и пьянчужек» (см. журнал «Октябрь» № 3, 2005 г., с. 185). Браво! Честь и хвала русским писателям начала двадцать первого века!
Но вернусь к делу.
Юрий Поляков написал густой, как лесная чаща, роман о современной российской жизни. Я читал его два раза и, думаю, перечитаю ещё не раз.
После первого прочтения ходил с радостной улыбкой: вот она, русская проза – жива, афористична, метафорична, полифонична! И что ни персонаж, что ни эпизод, то наша живая жизнь на перемене веков – живее некуда!
Поделиться книгой: