Я, инквизитор. Башни до неба.

– Выражение или нет, а, тем не менее, грех, – заключил я. – Я уже видывал людей, которые и за меньшее преступление попадали в наши подвалы.

Несмотря на царящий в комнате полумрак, я заметил, что ему определённо стало не по себе. Он побледнел, а рука, которую он протянул за кружкой, явственно дрожала.

– Ну что вы, что вы, вы же знаете... – только и прокряхтел он.

– Но я к вам пришёл не по этому делу, – объявил я некоторое время спустя, когда уже услышал, как его зубы вызванивают о край кружки. – И не для того, чтобы вас обвинять, а лишь вежливо просить о помощи.

– Прав-вда? – Сумел проблеять он.

– Вы писали портрет некой Елизаветы Хольц, белошвейки маркграфини, не так ли?

– Елизавета, Елизавета... Не знаю. Поверьте, я правда не знаю, я не придаю значения именам и фамилиям, помню, вы знаете, сами лица. Покажите мне портрет, и я вспомню даже того, кого не видел уже много лет.

– Чего ты врёшь, шакал? – Заскрежетал с кровати голос невесты Неймана, которая, как видно, только что проснулась.

Я повернулся в её сторону и заметил, что она полулежит, опершись на левый локоть, и смотрит на нас. У неё были опухшие глаза, всклокоченные волосы и следы укусов на обвисших грудях.

– Где я вру, где я вру? – Возмутился художник. – Иди спать, шалава!

– А кого ты трахал тогда, не ту потаскушку, что ли? Метлой её пришлось выгонять, еле платье успела схватить...

– Ах! – Нейман с размаху хлопнул себя по лбу. – Так это была Елизавета Хольц?! Кто бы мог подумать, а я, знаете ли, знал её просто как Лизку.

– Дай вина, шакал, – попросила невеста художника угрюмым тоном. – А то я уже скоро помру, так в горле пересохло.

– «Знал», – повторил я. – Почему, позвольте спросить, вы использовали прошедшее время?

– А ч-что такого? А потому, что я не видел её с тех пор, как эта, - он указал подбородком туда, где лежала его невеста, – прогнала её из моей мастерской. Портрет я не закончил...

– Портрет?! – Выкрикнула женщина. – Какой портрет, ослиная ты морда?! Сиськи и задницу ты её рисовал, а не портрет!

– Эта картина у вас?

– Где там, – буркнул он. – Она его сожгла, шалава. А я создал такую прекрасную работу, вы уж поверьте. Потому что, знаете, когда Лизка входила в студию, то было такое впечатление, словно ты впустил в неё солнечный свет, – добавил он неожиданно серьёзно и мечтательно.

Что ж, если слова Неймана о красоте убитой были правдивы, то надо признать, что он произвёл очень невыгодный обмен. Но так иногда бывает, что ломтик чёрствого хлеба оказывается лучше пшеничных булочек, если его дают тебе бесплатно и как только захочешь.

– Вина, – снова простонала женщина.

Она опустила ноги на пол, видимо, пытаясь встать с дивана, но как только она на миг приподнялась, её зад тотчас потянул её обратно, и она шлёпнулась, раскинув ноги. Без смущения она почесала сначала дряблое пузо, а потом между ног. Я отвёл взгляд, ибо невеста Неймана, со всей определённостью, не была воплощением Венеры и не напоминала в этот момент богиню любви, возникающую из морской пены. Я никогда не чувствовал содомитских устремлений, но клянусь, что если бы меня сейчас вконец обуяла похоть, то я скорее предпочёл бы удовлетворить её с опрятным юношей, чем с этим монстром, создающим впечатление, будто неумелая рука вылепила его из расплывающегося теста.

– Прикажите ей убраться, – посоветовал я. – Нам с вами нужно поговорить.

– Убраться?! – Завопило чудовище с кровати. – Что значит убраться?! Пока я здесь плачу за квартиру, никто не заставит меня убраться. Вы сами пошли вон отсюда!

Эти слова звучали весьма смело, учитывая тот факт, что были обращены к инквизитору, но я не собирался ни спорить, ни драться с пьяной шлюхой. Впрочем, Нейман тут же подскочил ко мне.

– Простите её, простите, – забормотал он. – Это пьяная коза постоянно меня позорит. Позвольте же, пожалуйста, поговорим себе снаружи, может, зайдём куда-нибудь выпить вина. – Он с ужасом посмотрел мне в глаза, но, очевидно, боялся он не меня, а своей сожительницы. Любопытно, ибо, как правило, в присутствии инквизитора люди уже не боятся никого другого. Можно сказать, что мы - квинтэссенция их страха. Даже её символ. А тут, представьте себе, меня на голову обогнала похмельная девка.

– Ну давайте выйдем, – согласился я.

На лестнице до нас ещё доносились вопли женщины, которая поочерёдно то угрожала художнику, то обещала ему неземные ласки, если он принесёт ей бутылку вина.

– Я тебя обоссу! – Взревела она наконец, и я заинтересовался, была ли это угроза, или, возможно, обещание награды. Ведь известно, что люди вытворяют разные вещи под влиянием страсти, а всякого рода богема является первыми, кто находит особое удовольствие в достойных сожаления извращениях, отвратительных порядочным обывателям.

Мы вышли на прогретую солнцем улицу, и Нейман аж вздрогнул, когда солнце ударило ему в глаза.

– Чёртов Люцифер, что за погода!

Потом он быстро зыркнул на меня и уже хотел начать оправдываться, но я не дал ему открыть рот.

– Говорите себе, что хотите, – снисходительно позволил я. – Лишь бы я узнал от вас что-нибудь о Елизавете.

Рядом с грохотом промчался воз, оставив нас в удушающем облаке пыли.

– Вот же драть тебя в зад! – Охнул Нейман и принялся грозить вознице. – Вы видели, видели? – Запищал он, обращаясь ко мне. – Он нас чуть не переехал! Сделайте что-нибудь с этим, в конце концов, вы же инквизитор!

Мне даже не хотелось комментировать это распоряжение, так что я схватил художника за руку и потянул за собой в тихий узкий переулок. Дома в нём склонялись друг к другу настолько, что соседи с противоположных сторон улицы спокойно могли бы поздороваться за руку, высунувшись из окон. По крайней мере, здесь было немного тени, да и я мог быть уверен, что не закончу жизнь под колёсами телеги, управляемой очередным ошалевшим возницей.

– Рассказывайте, – приказал я.

Мы присели на крыльце одного из домов. Рядом сидел малолетний ребёнок и с большим вниманием разглядывал нас, посасывая палец.

– Ну что сказать... – начал он. – Ведь, знаете, так, на трезвую голову, мне трудно собраться с мыслями...

– Меня интересует Елизавета Хольц, а не ваше похмелье. – Он душераздирающе вздохнул, после чего задумался на некоторое время.

– Молоденькая была и неопытная, но, знаете, горячая, как огонь, – причмокнул он с уважением. – А так охоча была учиться, как кошка в гон. Аж пищала от этих забав.

Он замечтался, но лишь на миг, потом махнул рукой и вздохнул.

– Да что уж теперь с того, если я даже не успел её хорошенько палкой угостить...

– Палкой? – Повторил я. Он бросил на меня сконфуженный взгляд.

– Нет, нет, не в том смысле, что вы подумали, – быстро затараторил он. – Той палкой, что, знаете, в штанах ношу. – Он похлопал себя по промежности и улыбнулся, обнажив порченые зубы.

Не нравился мне Нейман. Я и сам точно не знал почему, но не нравился. Может быть, потому, что он был художником, а ведь я хорошо знал, что художник может быть толстым, вонючим и тупым, но всё равно молоденькие красивые девушки будут ногами сучить от желания с ним покувыркаться. Он может пить и бить их, а они и тогда будут готовы в лепёшку расшибиться, чтобы стать его музой. Таким уж, видно, был создан мир и людские характеры... А может, я просто завидовал Неймановой лёгкой жизни, без обязанностей, повинностей, служебной иерархии. Словно бабочка... Я искоса взглянул на него. По правде сказать, сам Нейман скорее напоминал не бабочку, а серого мотылька.

– Так вы говорите, что не знаете, что с ней случилось?

– Напугала её эта моя, – буркнул он недовольно. – Ну ничего, может, ещё вернётся.

– Елизавета мертва, – сказал я. – Убита.

– Да вы что... – Он раззявил рот и покачал головой. – На самом деле, или просто так говорят?

– Убийца разделал её, как свинью на бойне, – сказал я, внимательно приглядываясь к художнику. – Даже кожу с лица содрал.

К моему удивлению, Нейман размашисто перекрестился.

– Упокой Господь её душу, – пробормотал он и снова покачал головой. – Гвозди и тернии, надо бы выпить с такого горя. В память о Лизке, – вздохнул он.

– Выпить никогда не помешает, – согласился я с ним.

– А вы что же, ищете убийцу? Но постойте... Ведь вы же инквизитор, так почему вы...

Он уставился на меня, а на его лице отразился поистине болезненный процесс мышления.

– Маркграфиня попросила о помощи меня и мастера Кнотте из Святого Официума, – пояснил я. – Елизавета была её служанкой.

– Ну да, ну да. – Он со скрежетом поскрёб несколькодневную щетину. – Я даже просил её, чтобы она замолвила за меня словечко при дворе. Вы ведь знаете, как бывает. Талант талантом, а связи связями. Призы выигрывают только те, кто имеет поддержку среди судей. Познакомишься с таким, выпьешь с ним как следует, поставишь один, второй круг, скажешь о его заслугах в продвижении культуры. – Он хрипло засмеялся. – И вот уже эта каналья тает в твоих руках словно воск.

А вот с этим утверждением нельзя было не согласиться.

– Вы знаете о ней что-то ещё? С кем она общалась? Может, у неё был ревнивый жених?

– Куда там. Я сам сделал её женщиной. – Он улыбнулся своим воспоминаниям, как видно, весьма приятным. – А вообще, вы знаете, она была хорошей девушкой. Не знаю, кому она могла бы досадить настолько, чтобы её убивать, да ещё и таким способом, как вы говорите.

– Может, она кого-то высмеяла? Отвергла? Она не говорила вам ни о чём подобном? Не упоминала о каком-нибудь мужчине, который хотел снискать её благосклонность и которым сама она пренебрегала?

– Знаете, мы вообще мало разговаривали...

Ну да, подобного ответа я мог ожидать. Так что я по-прежнему не знал, не убил ли молоденькую белошвейку ревнивый жених или отвергнутый любовник. Впрочем, если бы мне пришлось выбирать между этими двумя вариантами, я выбрал бы именно второй. Кто мог расчленить девушку с такой жестокостью и с таким явным желанием уничтожить её красоту, как не осмеянный, пренебрегаемый претендент? А у девушек, даже молодых и неопытных, языки словно бритва, и этой бритвой они ранят не только мужские сердца, но и мужское самолюбие. Так может, с подобным случаем мы столкнулись и сейчас? Так или иначе, ни отец, ни художник не оказались особенно полезны для прояснения дела.

– Может, она рассказывала вам о какой-нибудь подруге? – Рискнул я задать ещё один вопрос. – Не слышали ли вы о ком-то, кому она доверяла?

Нейман задумался, но потом покачал головой.

– Вы должны расспросить при дворе, – ответил он. – Я действительно ничего не знаю. Всё наше знакомство ограничилось тем, что мы потрахались. Ну и немного порисовал, да и то едва успел сделать эскиз... Мне нечем вам помочь.

Мне показалось, что я слышу в голосе Неймана искреннее сожаление, однако не намеревался исключать его из списка подозреваемых. Честно говоря, пока в этом списке он был номером не только первым, но и единственным.

– Спасибо за помощь. Если мне ещё что-то понадобится, я вас навещу.

– Ну, коли так, может, выпьем по бутылочке вина? – Оживился он. – В память о бедной Лизке.

– Выпейте за себя и за меня. – Я помахал ему рукой и направился поделиться с мастером Альбертом плодами сегодняшних бесед. А плоды эти, к сожалению, были, как ни крути, небогаты.

***

Вечером я изложил мастеру Альберту всё, что я смог узнать от отца и от художника. Кнотте надул губы.

– Невелика от тебя польза, – буркнул он недовольно. – А может, прижать этого пачкуна, а? Хотя бы инструменты ему показать, на скамье растянуть, хм...

Я знал, что он не спрашивает моё мнение, а задаёт вопросы сам себе, поэтому мудро решил промолчать. Особенно потому, что я видел, что сегодня управляемая им лодка плавала в безграничном океане спиртного. Слова он произносил необычайно чётко, но, когда он встал с кресла, мне пришлось подскочить и поддержать его, иначе он непременно рухнул бы как столб. Конечно, он не поблагодарил меня, лишь с раздражённым сопением стряхнул мою руку со своего плеча. При этом он окутал меня столь интенсивным винным духом, что я сам едва не опьянел.

– Ну да ладно, с этим всегда успеется, – решил он. Я подумал, что Нейман даже не узнает, как ему сейчас повезло.

– Могу ли я спросить, мастер, – начал я учтиво, – получили ли вы какие-нибудь важные сведения при дворе маркграфини?

– Можешь, почему нет? – Беззаботным тоном ответил Кнотте. – Гусь с трюфелями или утка в сладком вине и изюме, хм? – Он испытующе посмотрел на меня, а, скорее, хотел испытующе посмотреть, ибо у него не слишком-то получалось сфокусировать взгляд на одной точке.

Я не имел до сей поры оказии попробовать ни первого блюда, ни второго, поэтому осторожно предложил:

– Может, и то, и другое?

Мастер Альберт зааплодировал.

– Верно подмечено, Мордимер! Зачем искусственно себя ограничивать? На вопрос, звучащий, налить тебе пива или вина, всегда следует отвечать: и водки. Именно так! Рациональная точка зрения, мальчик мой.

– Спасибо, мастер.

– Ну да. – Он потёр пальцами подбородок. – Иди и скажи тому, что ждёт в корчме, чтобы была и утка, и гусь, и ещё пусть приготовят мне раков или черепаховый суп, поскольку, в конце концов, нынче пост, а пост следует уважать.

– Будет исполнено. Так в нашей корчме, если можно спросить, так хорошо кормят?

– Куда там! Я распорядился, чтобы мне приносили еду из кухни маркграфини. А здешний пройдоха должен её лишь подогревать, чтобы я не истязал желудок холодной пищей.

Он расстегнул пояс, спустил штаны и присел над стоящей в углу оловянной миской. Шумно опорожнился, и невообразимый смрад разошёлся по комнате, словно штормовая волна.

– Что касается вопроса, который ты задал – произнёс он, когда закончил, – то у меня не было ни времени, ни возможности, чтобы провести соответствующее расследование. Так что я доверю его твоему благоразумию и надеюсь, не буду разочарован.

– Конечно, нет, мастер, – ответил я, стараясь дышать только ртом.

– Отправляйся завтра ко двору и поговори с кем нужно. Маркграфиня приказала, чтобы все придворные предоставляли нам информацию и помощь, так что никто не посмеет отказаться от разговора. Оглядись вокруг, поговори, послушай, потом дашь мне отчёт.

– Будет сделано, мастер.

Я догадывался, что в то время, когда я буду отрабатывать гонорар мастера Кнотте, сам он найдёт себе более подходящее занятие. Например, займётся дегустацией вин или ещё более приятной дегустацией прелестей местных служанок. А возможно, и тем, и другим. В конце концов, ему было что праздновать, ибо я был уверен, что он сумел выторговать у маркграфини неплохую сумму за наши услуги.

Мастер Альберт застегнул пояс и вздохнул с глубоким, нескрываемым удовольствием.

– Ну вот, освободил местечко для гуся и утки, – усмехнулся он. Потом бросил взгляд на миску. – Будь так добр, мальчик мой, вылей это во двор, а потом принеси чистой, а то она наверняка сегодня мне ещё пригодится.

У меня на языке вертелась возмущённая отповедь, что в обязанности молодых инквизиторов не входит выносить экскременты своих начальников и мыть их горшки. Но я промолчал, ибо во-первых, я ещё не был инквизитором, а во-вторых, Кнотте мог устроить так, чтобы я никогда бы им и не стал. Поэтому я улыбнулся, стараясь, чтобы эта улыбка вышла искренней и естественной. Когда я уже держал миску в руках, мастер Альберт похлопал меня по щеке. Наверное, я счёл бы этот жест ласковым, если бы не тот факт, что этой же рукой он за миг до того вытирал себе задницу.

***

Расследование, которое я провёл при дворе нашей работодательницы, не принесло каких-либо существенных сведений. Елизавету, Лизку, Эльку или Элюню, как её там называли, все любили, всем она нравилась, со всеми была мила. И при этом трудолюбива, порядочна и добросовестна. Ну прямо картина писаная, идеал. Но как только доходило до более подробных вопросов, оказывалось, что её никто близко не знал, а разговоры ограничивались сплетнями о работе и фразами типа: «Какой сегодня прекрасный день!» или: «Ужасная погода, дождь идёт, может, завтра будет лучше?» О том, что она позировала Нейману, никто не слышал, жениха она якобы не имела, ног якобы ни перед кем не раздвигала, алкоголя якобы не пила. Так что при дворе я нашёл такой кладезь информации, что оставалось только закопаться в нём и завыть. Вдобавок у меня сложилось впечатление, что кто-то пытается от меня что-то скрыть, что убийство Елизаветы окутано непроницаемым туманом тайны и является секретом, известным всем допрошенным, но недоступным для людей извне. Придворные в большинстве случаев были искренне опечалены смертью девушки, но немногое могли о ней сказать. И только.

– Если она была красивая, порядочная и с хорошим характером, то почему никто не пытался за ней ухлёстывать? – Спросил я домоправительницу, которая выглядела разумной женщиной.

– Сама над этим думала, – ответила та. – Поскольку так уж оно есть, что мужчины бывают двух видов. Одни, как хищники, только и хотят выследить нас, невинных, и поохотиться, другие же, якобы, хотят жениться и приходят с ласковыми словами и жениховскими подарками...

– А её не трогали ни те, ни другие, – продолжил я.

– Вот именно, – подтвердила она и сцепила на коленях пухлые руки. – Что-то в ней было такое, что держало их подальше, – медленно проговорила она, словно удивляясь собственным словам. – Потому что те, кто искал греховных развлечений, знали, что это девушка не из таких, а те, кто хотел бы повести её к алтарю, не получали поощрения. При такой-то красоте и вот так...