Экспедиция идет к цели

— Ух ты! Гидрогеолого… Дальше забыл. Слишком длинный хвост у вашего техникума. Отчаянная вы голова! Да известно ли вам, что по Южной Гоби еще не ступала нога гидрогеолога?

— Значит, мы будем первые.

— Там водятся дикие верблюды и дикие ослы.

— Ну, это не по моей части. Пусть Зыков с ними договаривается. Мое дело — найти основной водный горизонт.

— А вот как вы нащупаете в безводной пустыне этот основной водный горизонт, ума не приложу. Ощупью? Или у вас особый дар отличать поверхностные явления от глубинных? Или бурить всякий раз? Дороговато.

— Во всяком случае, поверхностного человека от серьезного я всегда отличу. А это иногда труднее, чем найти основной горизонт. Вы что, в науку не верите? Мне всегда казалось, найти алмазы там, где их нет, гораздо труднее, чем воду в степи. Гоби — степь, а не безводная пустыня, как мы привыкли считать. Да знаете ли вы, что тут, в МНР, до нас почти десять лет советские и монгольские ученые изучали подземные водные ресурсы, качество и состав воды. А обводнение района, где мы будем работать, прямо-таки необходимо.

— Почему? Город, госхоз?

— Не только. Из-за нехватки воды каждый год гибнет много скота — сотни тысяч голов. А в Гоби можно разводить и верблюдов, и лошадей, и коров, и овец. Один Южногобийский аймак даст миллионы и миллионы голов. Гоби — пастбище, каких нет в мире. Тысячи и тысячи километров пастбищ! Монголия, имея такие необозримые пастбища, как Гоби, может стать самой мощной животноводческой страной в мире.

— Откуда вы знаете?

— Знаю. Газеты читаю. Это вы привыкли полагаться на свою интуицию.

Она все знала, эта девчонка. Обо всем судила уверенно и смело. И он начинал верить в ее гидрогеологическую интуицию, а сам себе казался беспочвенным авантюристом: ведь ему никогда не приходилось, даже на практике, искать каменный уголь, а тем более алмазы. А девчонка успела пройти стажировку в Казахстане и нашла там в степи воду для совхоза.

Александр досадовал, что приходится ехать, по сути, в закрытой машине, хотя и понимал, что по-другому нельзя: изжаришься на солнце, которое припекает все сильнее, задохнешься от красной гобийской пыли.

Иногда с шумом пролетали стайки попыток — серых птиц величиной с голубя, — и опять слышалось только урчание автомашины. Если попадалась одинокая юрта, кочевники долго махали руками вслед.

«Здесь живут и что-то делают люди», — думал Пушкарев. Монголы перегоняли табуны на новые пастбища, перевозили свой скарб, юрты, пели тягучие песни. А впереди синели вершины гор, часть которых была покрыта снегом, и эти белки сливались с застывшими на небе облаками.

Им обоим казалось, будто они пробираются по первобытному материку. Все здесь было ново, все поражало.

Поднятая колесами галька с шумом сыпалась на брезент, будто хлестал дождь. Машина раскачивалась и раскачивалась, нагоняя сонную одурь.

В оконца видны были горы и степи, какие они пересекали, щебнистые равнины, перевалы и далекие бледно-голубые гряды хребтов. Иногда на обочине виднелся труп лошади или верблюда, а на нем — мрачный силуэт ягнятника. И снова — бесконечная, плоская, черная равнина с редко разбросанными, словно посаженными человеком, кустиками травы. Машина пересекала красные глинистые пространства, и по ним медленно брели караваны красных верблюдов.

На привалах, а случались они всегда у развалин какого-нибудь монастыря или возле юрт кочевья, похожих издали на белые грибы, Пушкарев и Валя «разминали» ноги. Пустыня казалась серовато-синей, и повсюду валялись прозрачные халцедоны, ониксы и другие полудрагоценные камни. Бери и вставляй в перстень синевато-дымчатые сапфирины, розовые и красные сердолики, агаты всех оттенков. Пушкареву казалось, будто он шагает во сне, а рядом миловидная девушка в зеленом платье, с легким шарфом на плечах, в маленьких, но прочных сапожках с подковками.

Им было хорошо друг с другом, хоть они ни разу не выказали этого.

— Теперь я понимаю монголов, которые живут здесь; я согласился бы пойти в табунщики, — говорил он.

— Зачем? Или вы считаете себя плохим геологом?

— Кто бы мог подумать, что саратовский техникум с тем самым длинным названием выпускает таких злоязычных специалистов!..

Зной все надвигался и надвигался. Пустыня сделалась коричневатой, она дышала жаром, как раскаленная сковорода.

…Впереди из миражной дымки поднялась стена крутого, скалистого хребта. Потом она загородила полнеба, нависла сумрачной коричнево-серой глыбой, потом стала уходить вправо, отодвигаться.

И внезапно шофер нажал на тормоза.

Что случилось? Опять привал?

— Вылезай, приехали!..

Неужели конец дьявольской тряске? В первую минуту Пушкарев и Валя даже не поняли, что прибыли на место. Здесь, в голой пустыне, будет город?..

— Вряд ли вы найдете в таком местечке основной горизонт, — сказал он, оглядевшись по сторонам. — Ну и ну! Хотя бы в горах, а то как на столе. А вон там, на западе, наверное, и есть горы Гурбан-Сайхан? Да только до них километров пятьдесят, не меньше. И на юге вижу какие-то горы…

— Ничего, переживем, — отозвалась она. — Основной горизонт я уже чувствую. А вот что вы будете делать со своим основным горизонтом? Где он?

Александр и сам не знал где. Казалось, приедет в Гоби и сразу бросится в юрту старого Дамдина, вернет ему кисет из шагреневой кожи. «Гурбан-Сайхан» значит «Три красавицы». Три горы. Восточная оконечность Гобийского Алтая, хребет большой протяженности. Где стоит юрта Дамдина?.. Жив ли Дамдин?..

Откуда-то вынырнул Цокто. Он совсем почернел от солнца и ветра, скалил белые зубы в широкой улыбке.

— Пушкарев приехал! Зачем? — И трудно было понять, обрадован он или раздосадован. — Угля в здешних местах нет — спрашивал у аратов. Какая погода в Улан-Баторе?

— У Дамдина были?

— Пока нет. Не успел. Где алмаз, покажи?

— Нет алмаза, пропал.

Цокто лукаво прищурился.

— Хитрый ты, Пушкарев. Ладно. Приехал — хорошо. Вдвоем хорошо: ответственности меньше.

Автомашины с экспедиционным имуществом и сенокосилкой, которую Сандаг вез в аратское объединение, остановились у высоких сноповидных кустов дэриса. Члены экспедиции выбрались из кабин и кузовов и засмотрелись на открывшуюся их глазам картину: широкая долина уходила далеко на юг. Небо над головою было высокое-высокое, и, быть может, поэтому юрты в голубовато-серых просторах казались особенно маленькими, приземистыми. Вдали на северо-западе маячили столбообразные каменные гряды, поднимались бледно-сиреневые сопки. Там начинался величественный горный массив: отвесные черные скалы, острые утесы и бесконечные нагромождения камней. Ближе виднелись золоченые и черепичные крыши монастыря.

— Приехали!.. — негромко, но торжественно произнес Сандаг. Он снова был среди знакомых гор и степей и радовался этому.

Молодой начальник экспедиции распорядился, чтобы выгружали имущество, ставили юрты и палатки. Он сам указывал, где и кому расположиться.

А со стороны стойбища уже мчались на конях или просто бежали люди. Они окружили автомашины. Женщины с чайниками в руках угощали путников прохладным кумысом, парни помогали разгружать автомашины. Все наперебой приглашали к себе в гости. Гвалт, крик, ржание лошадей, звон железа…

Приезд экспедиции всколыхнул сонную жизнь стойбища, куда редко кто заглядывал из города. Если бы машины остановились всего на час, то и это было бы большим событием. И о нем рассказывали бы до следующего подобного случая. Но, по-видимому, машины не собирались уезжать дальше, и араты сгорали от нетерпения узнать цель приезда гостей. Правду ли говорил Цокто о городе и госхозе? Или наврал? Однако гости все до единого были заняты выгрузкой. Каждый что-нибудь делал, и оставалось только помогать им, отложив расспросы до более благоприятного времени.

Араты сгрудились вокруг сенокосилки. Задние напирали на стоящих впереди, взбирались на плечи друг другу. Зажатые со всех сторон верблюды брезгливо задирали узкие губастые морды, ревели, плевались, вызывая возмущение, взрывы хохота и визг девушек. Сверкали бусы, серьги, серебряные украшения. Дряхлые старухи, перебирая трясущимися руками четки, протискивались в передние ряды. О сенокосилке знали только понаслышке. И вот теперь она стояла на пригорке — совершенно новенькая, пахнущая краской. Всем хотелось получше разглядеть зубья, косу, взобраться на дырчатое железное сиденье, потрогать колеса.

Потом ставили юрты и палатки. Одни тащили решетчатые стенки — ханы, другие — кошмы, жерди, двери. Всеми командовал старик Лубсан, давний знакомый Сандага и Тимякова.

— Слушай, Чулун, или у тебя голова закружилась от кумыса? — ругал он неповоротливого парня в войлочной тюбетейке. — Кто же ставит весной юрту на бугре? Тащи-ка решетки сюда! Ставь здесь, да нижнюю часть решетки раздвинь пошире — юрта будет устойчивее при ветрах. Молодость… учить вас некому, — сокрушенно качал он головой. Сам он двигался мало, только покрикивал. Сразу чувствовалось, что он здесь большой начальник.

— Петли у верхних жердей сделай короче! — кричал он другому. — Наружную кошму попортишь, мангус бестолковый…

Старик следил, чтобы юрты ставили на ровном месте, где нет нор и кладовых мышей-полевок, чтобы не перекручивались пояса юрт, чтобы войлоки не слишком свисали на землю.

Лубсану нравилось распоряжаться. На его добродушную брань никто не обижался, и все его приказания выполняли охотно.

Хотя у Лубсана и был грозный, неприступный вид, Чимид обратился прямо к нему, признав в нем главного.

— Кто ты такой и чего тебе нужно? — сурово спросил Лубсан. — Болтаетесь здесь без дела!

— У меня сестра умирает… врача нужно, — запинаясь, выдавил из себя Чимид. — Мне сказали — поможет.

Лицо старика смягчилось. Он всмотрелся в Чимида.

— Уж не Доржиев ли ты сын?

— Он самый и есть, — обрадовался Чимид. — Мой отец три года назад умер.

— Знаю, знаю. Как-то вместе с ним кочевали.

— Я вас помню, дедушка Лубсан.

Старик крякнул, вынул из-за голенища трубку и набил ее табаком.

— Какой же я дедушка, — обиделся он. — Я твоему отцу ровесник, пустая голова! Вон видишь — русская девушка. Валя. Иди к ней, она посоветует, что нужно делать. Скажи: товарищ Лубсан, сторож экспедиции, послал. — И он отвернулся от Чимида, занятый своим делом. Лубсан рассудил правильно: больной девушкой должна заниматься здоровая девушка. Если Долгор в самом деле умирает, ее отвезут в Дунду к врачу. На машине быстро можно добраться.

Чимид несмело подошел к Басмановой. Он не верил, что эта девушка, такая молодая, не старше Долгор, сможет вылечить ее.

Валя долго не могла понять, чего от нее хочет этот монгольский парень с печальными глазами. Он куда-то звал ее. В конце концов, махнув безнадежно рукой и дав себе клятву заняться языком, она сказала:

— Явна[22], нохор[23], пошли. Посмотрю на твою Долгор, хоть и не врач я. Аптечка у нас есть…

Перед закатом солнца все сидели у костра. Пили чай. По верховью урочища проходил караван. Тих был весенний вечер, окрашенный в багряные тона. Мелодичный перезвон ботал каравана, мерно шагающие в багряную даль тяжело нагруженные верблюды создавали величественную картину. За беспокойной линией гор Тимякову чудились и снеговые громады Тянь-Шаня, и кипучая полоса Ганьсу с ледниками Нань-Шаня за ней, и знойная Алашаньская пустыня.

У палаток и юрт на земле расселись кочевники из ближайших селений. Покуривали трубочки, иногда задавали вопросы. Вдали чернели обрывы скал. Рядом стояли оседланные и стреноженные кони, уже который час терпеливо поджидающие своих хозяев. Радист Май-дар подошел к небольшому движку на колесах, крутнул два раза ручку; раздалось тарахтенье, и неожиданно над лагерем вспыхнула электрическая лампочка, во всех юртах и палатках тоже зажглись огни.

Араты повскакали с мест, загалдели, окружили столб, на котором висела электролампа; они с изумлением и восторгом смотрели на этот первый электрический свет в безграничной степи. А потом из юрты, где была развернута радиостанция, хлынули звуки: музыка, разговор, песни. Казалось, лагерь экспедиции отделяют от большого мира не сотни километров, а всего лишь ближайшие сопки.

Пушкарев поселился в одной юрте с агрономом, исполнявшим также обязанности метеоролога, Дамба-суреном и Цокто. За несколько часов в степи вырос целый городок из юрт и палаток — майханов. На высокой мачте радиостанции затрепыхался красный флажок. Даже успели развернуть метеостанцию.

Это была первая ночь на новом месте, где Пушкареву и другим предстояло жить, возможно, до зимних холодов, а то и до будущей весны — все зависит от того, как пойдут дела.

Ночью все спали плохо, ворочались. Пушкарев видел в открытое верхнее отверстие юрты черное небо с крупными стрельчатыми звездами и думал о Вале Басмановой, и от этих дум сладко ныло внутри, горела голова. Есть в этой девушке что-то притягательное. Основной горизонт… У каждого человека должен быть основной горизонт — глубина его чувств, его отношение к миру, к людям. Но основной горизонт чаще всего бывает прикрыт осадками из внешней среды, «верховодкой». И «верховодка» у каждого бывает своя: то ли деланное бодрячество, то ли юмор, которым иногда хочется прикрыть нечто серьезное — скажем, любовь…

В некую мгновенную любовь Пушкарев как-то не верил, но почему-то лежал с открытыми глазами и ждал, когда же займется утро, чтобы увидеть Валю. Если бы шагреневая кожа, из которой сделан кисет Дамдина, могла исполнять желания, как в романе Бальзака, Пушкарев пожелал бы… Чего? Он понял, что пока не в состоянии ответить на такой вопрос.

— Я пожелал бы найти алмазы! — сказал он вслух, но должен был признаться себе — думает не об алмазах, а только о встрече с Валей.

…Цокто терзали другие заботы.

Он почему-то не думал, что экспедиция приедет из Улан-Батора так быстро.

Сегодня вечером Бадзар задержал его в своей юрте.

Бадзар сам услужливо наливал водку в чашки Цокто, Накамуры и Очира.

— Совсем богатырем стал, — приговаривал Бадзар, окидывая Цокто взглядом. — А я помню тебя вот таким — ноги до стремени не доставали. Но ты и тогда был резвый и умный не по годам. А теперь — ученый. А покойный отец твой, будь бакши-борхон[24] к его душе милостив, прочил тебя в военные. Род ваш знатный, от великого Мунку-хана, потомка Чингисхана, берет начало. Да только разорили изверги ваше гнездышко, а отца твоего казнили ни за что ни про что. Вот видишь — багана, — он указал на опорный столб юрты. — Твой отец тоже был багана — на нем держалось наше государство.

Цокто морщился: разговор был ему неприятен.

Накамура благожелательно улыбался. В его глазах было что-то такое, что одновременно и притягивало и отталкивало Цокто.

Пока говорил только Бадзар. А когда захмелели, разговор сделался общим. Цокто осмелел. Теперь он уже дружески похлопывал Накамуру по плечу.

— Я потомок великого Мунку-хана и должен выслуживаться перед каким-то Сандагом, стараться угодить ему! — выкрикивал он.

Японец сидел с открытым по-рыбьи ртом и внимательно прислушивался к каждому его слову. Он лишь одобрительно кивал головой.

«Этот пригодится», — думал Накамура про себя.

Поразмыслив, он отстегнул свой нож в деревянном чехле и протянул Цокто.

— Возьми. Будем братьями. Мой род такой же древний, как и твой… — Однако Накамура не сказал, из какого рода он происходит.

Но Цокто даже не заметил этого. Он передал японцу свой нож.

— Я сразу понял, что ты наш, — пьяно бормотал он. — Этот нож — все, что мне осталось от отца.

— Я помогу тебе, брат, — ласково говорил Накамура. — Если ты будешь умным и сообразительным, то вернешь назад все богатства своего родителя. Как ты убедился, ты не один недоволен новой властью. Скоро начнем действовать.

— Нужно начать с Аюрзана, с артели, а уж потом доберемся и до Сандага и до этого русского, — вставил свое слово Бадзар. — Подкараулить… Ты возьмешь на себя Сандага и Тимякова. Вот тебе револьвер…

Цокто сразу протрезвел. Он выпученными глазами смотрел то на японца, то на Бадзара. Ему почему-то сделалось очень страшно и захотелось уйти.

И он понял. Вот в какое дело хочет втянуть его старый Бадзар: в убийство. Уже начинается. Убить Аюрзана, а потом уничтожить экспедицию!

Цокто затошнило от страха. Он едва успел выйти из юрты. Револьвер он оставил на столике. В ушах все еще звучали слова Бадзара.

«Хотят меня погубить. За такие дела не жалуют, — думал Цокто. — Вот пойду и расскажу все Сандагу». Он вернулся в юрту без кровинки в лице.

— Ну как, полегчало? — участливо спросил Бадзар.

— Совсем хорошо. Пойду просплюсь.

Его не стали удерживать.

— Смотри не проболтайся с пьяных глаз, — предупредил Бадзар, — а то быстро в «черный дом» угодишь. Ладно, револьвер завтра возьмешь, а то еще потеряешь спьяну.

Теперь Цокто лежал в палатке, ворочался с боку на бок и не мог уснуть. В свое время он много читал в газетах о заговорщиках, шпионах, но тогда все это казалось ему чем-то далеким, неправдоподобным. А теперь его хотят втянуть в злое дело. Никогда бы он не подумал, что почтенный дядюшка Бадзар — тот самый заговорщик, о каких пишут в газетах. И почтенный Бадрах — тоже шпион. Любопытно, что за гербовые бумаги были в коричневом конверте, запечатанном сургучом, в том, который Бадрах наказал передать отцу? Для кого они предназначаются? Если он донесет на Бадзара, то и Бадрах не останется в долгу: он скажет обо всем, что знает про Цокто. Но разве Цокто обязан отвечать за дела своего отца? Почему он должен скрывать свое прошлое и прятаться всю жизнь? Пожалуй, если он раскроет этот заговор, то никто уже не сможет упрекнуть его в чем-либо. Ведь отца он почти не помнит. И возможно даже, его сделают за эту заслугу старшим научным сотрудником. Зачем ему пастбища и богатства отца? Ведь он ничего не смыслит в хозяйстве, а тех денег, которые он получает в Ученом комитете, ему вполне хватает на жизнь. Главное же — никаких беспокойств…

В конце концов он все же забылся тяжелым сном.