Помоги проекту - поделись книгой:
— Где он, покажите!
— Алмазы в карманах не носят. Алмаз лежит спрятанный в геологическом кабинете. Я только что держал его в руках.
— А вы уверены, что нашли именно алмаз? — спросил Сандаг. — Не приняли ли вы за него, скажем, халцедон?
— Я все проверил. Сомнений быть не может.
— Пусть будет так, — согласился Тимяков. — Я остаюсь еще на некоторое время здесь, а товарищ Сандаг едет в учком. Вот и покажите ему ваш алмаз.
Не простившись с Басмановой, Александр выскочил из юрты. Они с Сандагом уселись в легковую машину и поехали в Ученый комитет.
Дрожащими руками открыл Пушкарев геологический кабинет, разгреб образцы на верхней полке, вытащил кожаный мешочек. Все на месте. Торопливо развязал мешочек, высыпал камешки на лист бумаги. И застыл от изумления: среди красных пиропов алмаза не было… Да и сами они словно бы потускнели, стали темнее, как свернувшаяся кровь.
— Где же ваш алмаз? — спросил Сандаг.
— Он был здесь, — пролепетал Пушкарев, совсем сбитый с толку. — Я любовался им… Он был! Был!..
Он тряс кисет, исследовал каждую его складку, проверял на свет, нет ли дырок.
— Вы уверены, что алмаз не приснился вам? — уже насмешливо спросил Сандаг.
Пушкарев даже не обиделся.
— Да как же он мог присниться, когда я и поехал в «копай-город» затем, чтобы разыскать вас и сообщить о находке?
— Странно. У меня нет оснований вам не верить. Возможно, алмаз — если это был алмаз — куда-нибудь закатился?
Они обшарили все полки, все ящики, заглядывали под стеллажи — но тщетно.
— А кто, кроме вас, знал об алмазе? — спросил Сандаг задумчиво.
— Никто, ни одна душа не знала. Да и Цокто узнал в последнюю минуту перед отъездом в Гоби. Я прямо-таки не верю собственным глазам: был — и нет!
У него в душе еще тлела смутная надежда найти октаэдр. Она погасла после жестких слов Сандага:
— Вот так же загадочно исчез образец магнетита, присланный неким Санжежабом из Мухур-Нурской долины. Цокто тогда не было в Улан-Баторе, так что обвинять его нельзя. Что-то во всем этом мне не нравится. Цокто алмаза своими глазами не видел. Не поверил вашему сообщению — это похоже на него. Ключи от геологического кабинета вы всегда носите с собой, замки надежные, окна с решетками. И все-таки алмаз исчез. Ну хорошо. Если бы мы обнаружили в кисете дыру, тогда все было бы понятно: алмаз утерян. Но кисет, как я вижу, сшит из вечной кожи, из кожи кулана, из той самой шагреневой кожи, о которой писал Бальзак. Выходит, мы имеем дело с человеком очень хитрым, хорошим психологом: ведь он мог бы сделать дырку в кисете, но не сделал ее. Почему? Да потому, что ему нужен не сам алмаз. Ему нужно доказать, что алмаз — ваша выдумка, никакого алмаза нет и не было, и вообще в Монголии алмазы искать бесполезно. Просто молодой русский геолог решил всяческими путями попасть в экспедицию, где число мест ограничено. Вот и все.
Он замолчал, по-видимому стараясь осмыслить все случившееся как следует. В самом деле, странно и непонятно. Значит, все последние месяцы кто-то очень внимательно наблюдал за Пушкаревым. Кто? Кому это нужно? Что за всем этим кроется?
— Пусть будет так, — наконец произнес Сандаг с воодушевлением, решив, должно быть, про себя некий сложный вопрос. — Я зачисляю вас в состав экспедиции. Будете искать алмазы. Ну, не найдете алмазы, может быть, повезет на бурый уголь или на сланцы. Городу потребуется прежде всего уголь. Алмазы — потом… — Он мрачно улыбнулся и добавил — Да, да, ваша помощь потребуется. Вам придется работать в тесном взаимодействии с гидрогеологическим отрядом. Поможете им составить геологическую карту. В помощь вам назначим, кроме Цокто, еще несколько монгольских геологов. Ведь район придется обследовать обширный.
— А как же уголь, строительные материалы для будущего города?
— Главное — вода! Найти питьевую воду, пробурить скважины с таким дебитом[12], чтобы можно было обеспечить и будущий город — аймачный центр, центр культуры в самом сердце Гоби, и будущий госхоз — показательное хозяйство по разведению красных гобийских верблюдов и лошадей. Невелика беда, если не найдем уголь. А вот если не обнаружим воду в нужных количествах, то не будет ни города, ни госхоза. А госхоз очень, очень нужен в тех местах. Это, если хотите знать, будет комплексное хозяйство, которое займется разведением племенного скота, травосеянием, земледелием, огородничеством. С каждым днем в Южной Гоби все больше возникает новых аратских объединений. Чтобы помочь им, нужно создать сенокосные станции. Дайте нам воду! Воду прежде всего…
Несмотря на таинственное исчезновение алмаза, Пушкарев испытывал подъем: в Гоби, в Гоби, которую называют краем чудес и миражей!..
Даже не верилось, что через несколько дней он увидит безграничные пространства великой пустыни, где до сих пор водятся дикие верблюды и дикие лошади, где его, возможно, ждут невероятные приключения и значительные открытия.
ГДЕ-ТО В ЮЖНОМ ГОБИ
Ветер гнал по степи облака пыли, и казалось, будто это бежит бесконечное стадо верблюдов. Видно было, как сухие бурые колючки, перевертываясь в воздухе, перелетали через дорогу. Сквозь крутящийся песчаный вихрь смутно проступали контуры сопок. Ветер наметал маленькие песчаные бугры у кустов сухой караганы, уныло свистел в зарослях саксаула.
Чимид сидел на земле и то и дело отряхивал назойливую едкую пыль, протирал длинным рукавом халата покрасневшие от ветра, слезящиеся глаза. На двухколесной тырке под овчиной лежала больная сестра, Дол-гор. Когда ветер заворачивал овчину, Чимид видел ноги сестры, опухшие, в синих пятнах. С каждым днем болезнь въедалась в ее тело все глубже и глубже. Долгор не могла жевать мясо — кровоточили десны, а ноги часто сводило судорогой. У Чимида не было никого на всем белом свете, кроме сестры, и теперь вот он решил везти ее в монастырь, где, должно быть, мудрый знахарь изгонит из ее тела болезнь.
Худое лицо Чимида с облупившейся на скулах кожей было покрыто грязным потом. Натруженные плечи ныли. Песок залезал в нос и рот, вызывая приступы кашля. Перед глазами стоял оранжевый туман.
Он встал, расправил плечи и взялся за оглобли тырки.
— Потерпи еще немного, Долгор. До монастыря осталось не более одного уртона…
Чимид закусил губу, уперся гутулами в куст ежовника, наклонился вперед и сделал несколько шагов. Грубо сколоченные деревянные угловатые колеса без ободьев уныло заскрипели, повернулись раза три и увязли в песке. Чимид негромко выругался. И когда ветер налетел с удвоенной силой, потерял равновесие и упал. Он лежал ничком, раскинув руки. Краем глаза он видел, как ураган гонит песчаные полосы, завивает желтые вихри.
В такую погоду даже верблюды ложатся на землю. Они поворачиваются туловищем к ветру и низко опускают голову. А люди сидят в наглухо закрытых юртах, тревожно прислушиваются к шумам в степи и читают молитвы.
Отдышавшись, Чимид встал на ноги. В висках стучала кровь, перед глазами вставала красноватая мгла. Сестра застонала жалобно, протяжно. Чимид ухватился за оглобли, рванулся вперед, задыхаясь от стремительной силы ветра, лицо его перекосилось от натуги; колеса снова заскрипели…
А ветер становился все злее и злее. Он трепал, пронизывал насквозь старый халат, валил с ног. Небо было покрыто тяжелыми тучами. Чимид еще двигался, но уже шатаясь и все замедляя шаг. Когда он пересохшим горлом судорожно сглатывал слюну, это отзывалось где-то внутри острым уколом.
Иногда Чимид думал, что не стоило везти сестру в монастырь Хух-Борхон-сумэ. У него, пожалуй, не хватит сил дотащить ее туда. Когда он совсем выбьется из сил и будет, как камень, лежать среди барханов, сестра умрет, так и не дождавшись мудрого знахаря. Такие мысли пугали его: ведь у него не было никого, кроме Долгор. За песками потянулись солончаки, за солончаками — глинистые площадки, покрытые галькой и темно-серым щебнем. Ветер все-таки взял свое: он налетел со страшной силой и снова повалил Чимида на землю.
Теперь Чимид даже не делал попыток подняться. Лежать было хорошо, хотя под боком оказались острые камни. Не слышны стали стоны сестры. И не стоило больше подниматься на ноги. Коня бы ему теперь, коня — он быстро доскакал бы с сестрой до монастыря! Чимид слабо повел головой и вдруг, напрягшись, приподнял ее и прислушался. За свистом ветра откуда-то явственно донеслось далекое конское ржание. Чимид всем телом потянулся на звук и бессильно опрокинулся на песок.
Горячий конь, виделось ему, уже стоит перед ним — чудесный конь, о котором мечтал он всю жизнь. Чимид гладит его по лоснящейся спине и, взяв сестру на руки, вскакивает в седло. А над ними уже не желтая пыль, а чистое, ясное небо.
Но нет чудесного коня, нет ясного неба. Вокруг бушует безлюдная степь…
Чимид поднялся ночью, когда ветер ослаб. Снова потащил тяжелую тырку, временами забывая, куда идет и зачем.
В полдень он взобрался на перевал и увидел внизу, на дне плоского лога, крылатые крыши кумирен монастыря Хух-Борхон-сумэ. Но даже вид монастыря не мог заставить его прибавить шагу — не было сил.
После долгого пути первым ему встретился человек в черном халате, с редкой седой бородкой и грязной косичкой сзади. У старика были узкие острые глазки. Он осмотрел Чимида с ног до головы, сочувственно покачал головой и сказал:
— Когда человек впрягается вместо верблюда, это значит, что плохи его дела.
Чимид низко опустил голову.
— Муу байна — плохо, — ответил он. — В марте начался сильный снегопад, и весь мой скот погиб от бескормицы… А потом заболела сестра.
Старик снова покачал головой. Он вынул табакерку, неторопливо набил табаком ноздри и принялся чихать.
— Худо, очень худо. Много скота погибло во время снегопада в этом году. Боги прогневались. То-то говорится: от черной судьбы и на быстром коне не ускачешь. Бедняцкое счастье ходит с дырявой сумой за плечами. Да только всякому горю помочь можно.
Чимид поднял голову, глаза его засветились надеждой.
— Мне бы только сестру вылечить, — сказал он.
— Голодный охотник старого козла видит за тридевять земель, — усмехнулся старик. — Твое счастье, что встретился со мной. Укажу тебе человека, который мигом вылечит твою сестру. Есть такой знахарь — лама[13] Шараб. На поклонение в Лхасу ходил, привез много снадобий и талисманов. В прошлом году мою старуху от ревматизма вылечил. Святой человек. И взял за лечение всего лишь четыре теленка, два бегунца и белого верблюда.
Чимид снова опустил голову:
— У меня нечем заплатить за лечение… А сестра так сильно больна…
Старик, казалось, только и ждал этих слов. Он прищурился так, что его черные колючие глаза превратились в две узенькие щелки, похлопал Чимида по плечу и вымолвил:
— Рожденному в богатырской рубашке всегда сопутствует удача. Ты мне нравишься, и я хотел бы помочь тебе. Есть у тебя кто из родных?
— Кроме сестры, никого. Моя мать умерла в прошлом году. Я бросил юрту и ушел сюда.
— Вот и хорошо. Я уже стар, а мой единственный сын живет в городе и редко навещает меня. А ты знаешь, как трудно пожилому человеку справляться со своим хозяйством: то разбегутся табуны, то волк утянет теленка из стада… Я уже давно подумывал усыновить кого-нибудь. Вижу — ты заботливый брат, думаю — будешь заботливым сыном. Стоит мне замолвить словечко эмчиламе[14] Шарабу, и он вылечит твою сестру.
— Я буду хорошим сыном! — с жаром воскликнул Чимид.
— Вот это мой скот, — сказал старик, протянув худую, сморщенную руку и очертив пальцем в воздухе полукруг.
Чимид увидел на склонах сопок отары овец, а в долине табуны коней и стада яков. Он вспомнил, как всегда выгонял своих овец на склоны сопок, чтобы легче было их сосчитать. Но сосчитать овец в отарах старика было невозможно: их было так же много, как звезд на ночном небе.
Чимид почтительно склонил перед стариком голову.
Во всем аймаке был только один такой богатый человек — Бадзар; молва о его стадах дошла до самых отдаленных кочевий. И все говорили: богат, как Бадзар. Рассказывали также, что его сын, Бадрах, долго учился в далеких странах и, когда вернулся оттуда, стал уважаемым человеком. Об этом толковали старики у очагов в глухие зимние ночи. По словам стариков, Бадзар был черствым, хитрым человеком. Чтобы обойти закон, запрещающий нанимать батраков без договора, он усыновлял их и заставлял круглый год в жару и стужу пасти свой скот. И все говорили: лучше подохнуть с голоду, чем попасть в руки Бадзара.
Теперь этот Бадзар стоял перед Чимидом, ласково похлопывая его по плечу, и в самое трудное для Чимида время хотел выручить его из беды. И Чимид подумал, что людская молва, как взбесившаяся собака, — она кусает всех без разбора. Он даже усомнился: Бадзар ли перед ним? Точно угадав его мысли, старик сказал:
— Спроси юрту Бадзара — каждый укажет тебе ее. А сейчас заглянем к почтенному Шарабу. Как говорится, упущенное время самым длинным арканом не поймаешь…
Чимид взялся за оглобли тырки. Старик повел его к высокому белому храму с золоченой крышей. Из-за туч проглянуло солнце, и крыши кумирен так заблистали, что на них стало больно смотреть. От кумирен тянулись дворы, огороженные глинобитными стенами и частоколом. Чимид и Бадзар прошли мимо главного храма, на дверях которого яркими красками были намалеваны четыре страшных чудовища — хранители, оберегающие храм от лягушки, удава, обезьяны, ворона и бедняка. Со стен храма смотрели трехглазые бурханы[15], держащие в зубах обезглавленные тела богоотступников, а в руках — их головы.
Из храма доносилось уханье барабана и лязг медных тарелок. Повсюду бродили огромные черные псы с красными лоскутками на шее. Проходили богомольцы с обнаженными головами. Со стороны ближнего кочевья доносилось ржание лошадей; над приземистыми юртами вился дымок.
Бадзар и Чимид свернули в один из монастырских двориков и увидели деревянный барак и одинокую юрту.
— Милостивый Шараб зимой живет в байшине[16], а сейчас перебрался в юрту, — пояснил Бадзар.
На скатанных коврах, поджав ноги, в юрте сидел толстый человек в островерхой шапочке. На его жирной руке болтались четки. Перед ним стояло ведро с кашей. Толстяк запускал руку в ведро и набивал кашей рот.
— Ом мани падме хум, ом мани падме хум… — забормотал он, увидев гостей. Потом вытер руку о полу халата и стал внимательно разглядывать подслеповатыми глазами Чимида. — Бурханы гневаются на вынесшего из юрты огонь поздно вечером, — прохрипел он.
Бадзар дернул за рукав Чимида. Тот упал на колени и приложил руки ко лбу. Он дрожал от суеверного страха, вспомнив, что действительно как-то зимой вынес огонь из юрты, чтобы посмотреть овец.
— Святой лама, моя сестра сильно больна… — проговорил он почти шепотом.
Знахарь взял с полки толстую книгу в кожаном переплете, открыл ее наугад и стал что-то бормотать на тибетском языке.
— Тащи сестру! — приказал он. — Жизнь ее на пороге вечности…
Чимид вышел, бережно взял на руки стонавшую Дол-гор и вернулся в юрту. Он положил сестру на кошму у ног знахаря.
— Ей требуется лечение физическим способом, — произнес Шараб, осмотрев больную.
Он наклонился и сжал руками грудную клетку девушки. Долгор закричала. Шараб, не обращая внимания, стал мять ей живот. Потом взял с полки медную чашечку с какой-то темной жидкостью, разжал деревянной лопаткой зубы больной и влил ей в рот эту жидкость. Долгор захлебнулась и закашлялась.
— Придешь через три дня, — сказал он Чимиду. — Теперь все зависит от милости богов. Да не забудь, что за лечение причитается корова, два теленка, четыре барана и четыре ягненка.
Чимид покорно склонил голову, поднял с пола сестру и, пятясь, вышел.
Не так давно белая восьмистенная юрта Бадзара стояла на самом почетном месте — на юго-западном конце ряда юрт стойбища. В крайней юрте на северо-западе жил бедняк Аюрзан. Но после того как Аюрзан уговорил аратов объединиться в артель, все откочевали в долину, и Бадзар остался один. Почета больше не было. Теперь в артели на юго-западном конце стоит юрта председателя Аюрзана, и он самый уважаемый человек.
Потому-то Чимид без всякого труда нашел юрту Бадзара.
Ночевал он вместе с другими пастухами в кособокой серой юрте. Здесь же, на овчине, лежала Долгор. Она всю ночь стонала, и Чимид долго не мог уснуть. Только он закрыл глаза, как кто-то толкнул его в бок. Перед ним стоял Бадзар, сощурив острые глазки.
— Беззаботный тарбаган весну проспит, — проговорил он. — Твои братья уже в степи, а ты отлеживаешься. С таким почтительным сыном скоро по миру пойдешь!
Чимид вскочил. В юрту падал дневной свет.
— Оседлай солового коня. За тремя холмами твоя отара. Да поворачивайся! — сказал Бадзар и вышел.
Долгор металась в бреду, выкрикивала непонятные слова. Ее щеки горели, на губах была пена. Чимид с жалостью посмотрел на нее — ему не хотелось оставлять сестру одну без присмотра. Пожевав без всякого аппетита сушеного мяса, он отправился в степь.
Когда солнце поднялось над самой высокой горой, Чимид загнал овец в укромную лощину, стреножил коня и тайком пробрался в юрту к сестре. Долгор лежала на овчине лицом вверх, под ее закрытыми глазами чернели могильные тени. Дыхание вырывалось с хриплым свистом. Чимид окликнул ее, но она не раскрыла глаз. Тогда Чимид решил, что сестра при смерти, выскочил из юрты и побежал к знахарю. Шараб, как и вчера, сидел на коврах, лениво перебирая четки.
— Она умирает… Помоги!.. — крикнул Чимид.
Но ни один мускул не дрогнул на сером, как войлок, лице знахаря. Он взял с полки книгу, раскрыл ее, пробормотал какую-то молитву и, сдвинув брови, сказал:
— Нам не дано властвовать над бурханами. Много людей умерло в этом году от цинги. Много людей умрет. Я жалкий слуга духов, и у меня нет золотого плода, драгоценный сок которого делает людей здоровыми… Смирись и разбери решетку юрты — твоей сестре пора отправляться в страну бурханов. Отнеси ее в долину смерти и положи головой на запад; навещай сорок дней и сорок ночей. Если священные собаки и хищные птицы не побрезгуют ее телом, значит, она была праведницей и весь грех на тебе…
— Спаси ее, спаси! Я отдам все, что у меня есть… — в исступлении хватался Чимид за гутулы Шараба. — У меня никого нет на свете, кроме нее…
— Не гневи богов, жалкий безумец, — оттолкнул его знахарь. — Она умрет, как умерли другие. Такова воля богов. Иди и выполняй сказанное!
Чимид поднялся с земли и, сгорбившись, направился к двери.
— Не забудь уплатить за лечение! — сварливо крикнул ему вслед лама. — Загробный владыка Эрлик-Номон-хан записал твой долг в судную книгу…
«Нужно посоветоваться с Бадзаром», — решил Чимид. Но, вспомнив, что оставил овец без присмотра, пошел к пастухам, чтобы упросить кого-нибудь покараулить хозяйскую отару. Еще издали он услышал шутливо-печальную песенку и поехал на пронзительный фальцет.
— Эй, Чимид! Все ли спокойно? — еще издали закричал веселый пастух Гончиг и подъехал к Чимиду: — А я вижу — ты убрался; думаю, нужно за твоей отарой поглядеть. Не в добрый час нагрянет этот проклятый мангус Бадзар — будет тебе выволочка. — У Гончига была круглая стриженая голова с большими оттопыренными ушами и вечно смеющиеся глаза с нависающими толстыми веками. Халат — сплошная рвань.
— Сестра при смерти… — выдавил из себя Чимид. — Ходил к эмчиламе, а он приказал отнести ее в степь.
Лицо Гончига помрачнело. Он вертел в руках длинную березовую палку с петлей из тонкого ремня на конце.
— Плохи твои дела, Чимид. Эти знахари умеют только плату брать. Вот я прошлой осенью побывал с караваном в городе, так там настоящие врачи лечат. Все в белых халатах и веселые. Мне больной палец мигом ножом отхватили, теперь не болит. — Он показал Чимиду обрубок пальца на левой руке. — Далековато до города, а то бы и твою сестру вылечили без всякой платы. Закон такой. Плюнь ты на этого обиралу Шараба, бери любого коня из табуна и вези сестру на север, в Дунду. Там врач есть. Может быть, еще не поздно! — добавил он.
Чимид безучастно слушал эти слова. Далеко до Дунду, и сестра, наверное, не вынесет тяжелой дороги… А может быть, она подождет умирать, и ученые врачи, более мудрые, чем Шараб, изгонят болезнь, и Долгор снова станет сильной и здоровой? Он упадет перед врачами на колени и упросит их вылечить сестру. Только бы Долгор подождала еще несколько дней. Бадзар даст ему самого выносливого коня, и он быстро доскачет с больной сестрой до ученого эмчи.
Поделиться книгой: