Помоги проекту - поделись книгой:
Улугбек собрал при самаркандском дворе лучших математиков, астрономов, историков и поэтов, сам писал стихи и исторический труд, но всемирную известность он заработал своими астрономическими таблицами, трудом всей жизни, потребовавшим многочисленных наблюдений и расчетов. Однако для шейхов - духовных наставников он был не великим ученым, а великим грешником. А власть они имели большую, Улугбек недооценивал, как они опасны.
Когда Улугбек стал строить новые школы - медресе, шейхи обрадовались, потому что в таких школах изучали священную книгу мусульман - Коран. Велик был их гнев, когда выяснилось, что в школах будут учить не только Корану, но и разным наукам. Шейхи никогда не простили Улугбеку занятия наукой, построенную им обсерваторию, лучше которой не было в те времена, и надпись на медресе в Бухаре: «Стремление к учению - обязанность каждого мусульманина и мусульманки».
«Будь проклят этот нечестивец! - кричали шейхи в мечетях, стараясь посеять смуту в народе. - Он нарушает заветы Корана! В своей гордыне он решил разгадать тайну звездного неба, подвластную только великому Аллаху!»
«Вместо того чтобы ходить в походы и умножать богатства, твой богохульник-отец разоряет казну, - нашептывали они старшему сыну Улугбека - Абдул-Латифу, жившему в Герате. - Золото Тимура пошло на строительство богомерзкой обсерватории и содержание бездельников и вероотступников - ученых! По его милости ты останешься нищим, а престол он отдаст твоему младшему брату».
Происки врагов возымели действие. После смерти Шахруха-счастливца, когда решался вопрос о новом государе, Абдул-Латиф объявил отцу войну.
В жестокой схватке войско Улугбека было разбито, султану пришлось бежать, и он рассчитывал укрыться за надежными стенами родного Самарканда. Но стража не открыла ему ворота. Спасая жизнь, Улугбек повернул на восток, к городу, построенному его дедом и названному именем отца. Он скакал в Шахрухию. А здесь верные люди сообщили, что султана хотят заманить в город-ловушку, схватить и сдать сыну.
Улугбек понял: дальше бороться бессмысленно, он проиграл. Не только страна, но даже родной город для него потерян. Выход один: вернуться в Самарканд и отдаться на милость сына. Что ж, он немолод и слаб здоровьем, наверное, это перст судьбы - оставить престол и полностью посвятить себя любимому делу. Абдул-Латиф не посмеет обидеть отца, позволит удалиться в обсерваторию и работать.
Не позволил. Повелел отправляться в Мекку и замаливать грехи. Это была ссылка, но и теперь Улугбек смирился. Не знал он, что сын нашел человека по имени Аббас, отец которого был убит якобы по приказу Улугбека. Шариат - мусульманский закон признавал право на кровную месть. Тут же собрали тайный суд, и выдали Аббасу разрешение на казнь павшего государя. Так сын решил расправиться с отцом «законным образом», чтобы ничто не угрожало его власти.
Черна была октябрьская ночь. Траурным бархатом, расшитым миллионами сверкающих звезд, распростерся полог неба над опальным султаном и его провожатым, хаджой - так называли тех, кто уже побывал в Мекке. Кони шли неспешно. Улугбек был весел, охотно разговаривал со своим спутником.
- Стой! - внезапно послышался властный окрик. - Именем повелителя, великого и непобедимого Абдул-Латифа, приказываю остановиться!
Это были нукеры - воины сына и черный посланец смерти - Аббас. Улугбеку зачитали письмо Абдул-Латифа: «Повелевается тебе, мирза Улугбек, остановить своего коня. Не подобает внуку Тимура совершать хадж в таком скромном окружении. Ты не тронешься дальше, пока не закончатся приготовления к далекому путешествию…» Улугбек все понял.
Повернули коней к ближнему кишлаку, а там вошли в дом. Было холодно; развели огонь, чтобы сварить мясо. Улугбек сидел возле очага, когда искра упала на его плащ, и пола вспыхнула. Хаджа помог потушить пламя, а Улугбек, глядя на огонь, сказал по-турецки загадочную фразу: «Ты тоже узнал…» К кому он обращался? К хадже, который стал его утешать? Или к огню, который, узнав волю Абдул-Латифа, поторопился с расправой над его отцом?
Аббас тем временем вышел, а вернулся с веревкой. Улугбек, не помня себя, бросился на него и ударил кулаком в грудь, но один из нукеров схватил его за руки, а убийца связал. Хаджа тихо плакал у очага, когда бывшего властелина тащили во двор.
Остановились возле арыка. Сзади кто-то ударил по ногам, и Улугбек упал на колени. Рядом поставили фонарь. Улугбек посмотрел в воды арыка, где отражался ковш Большой Медведицы, и подумал: «Похоронное шествие». Именно так это созвездие называли арабы; в звездочках ковша они видели погребальную повозку, в ручке - упряжку из двух коней, а впереди - Бенетнаш, то есть предводитель плакальщиков - так называлась эта звезда.
И больше он не успел ни о чем подумать. Блеснул в лунном сиянии быстрый тонкий клинок сабли. Звезды, мерцавшие в темной воде арыка, вдруг закружились в бешеном хороводе, вспыхнули ярким, ослепительным светом - и разом погасли.
Голова Улугбека покатилась в пыли. Однако звериное безумие толкнуло Аббаса несколько раз ударить кинжалом обезглавленное тело.
Так завершил свою жизнь великий Улугбек. Случилось это 10 числа месяца рамазана 853 года по мусульманскому летоисчислению, то есть 27 октября 1449 года. Через два дня по приказу Абдул-Латифа был убит его брат, младший сын Улугбека.
Отцеубийца и братоубийца царствовал всего полгода. Рассказывают, что однажды он увидел во сне, будто принесли ему блюдо с его собственной отрубленной головой. Испугавшись, он решил погадать по стихам Низами и открыл книгу на строчках: «Отцеубийце не может достаться царство, а если достанется, то не больше, чем на шесть месяцев». Этим же утром, когда Абдул-Латиф направился в мечеть, верные Улугбеку люди подстерегли и казнили его, а отсеченную голову выставили во входной арке медресе, построенного его отцом.
Когда не стало Абдул-Латифа, Улугбеки с почетом похоронили в мавзолее Гур-Эмир, рядом с дедом и отцом. Лежат там и другие отпрыски древа Тимурова. Но нет в этом знаменитом самаркандском мавзолее гробницы Абдул-Латифа. И нигде ее нет, ни в одном путеводителе не найдете вы сведений о могиле отцеубийцы.
Обсерватория после гибели Улугбека разрушилась. Много ученых книг, не угодных Аллаху, из его самаркандской библиотеки шейхи сожгли, но «Звездная книга» была спасена и досталась людям. Сохранились от царствования Улугбека необычайной красоты постройки и другие ценности. А через пять с половиной столетий обнаружились Улугбекова рукопись и сокровища, которые стали причиной второго отцеубийства, второй казни Улугбека..
.
От аэропорта добрались на попутке и шли по безлюдному утреннему Самарканду. Земля - цементная от жары, потрескавшаяся, а зелени много. Могучие чинары, изящная шелковая акация, покрытая розовыми соцветиями, словно сахарной ватой, и целые улицы деревьев в земляных лунках на асфальте, усыпанные цветами, похожими на мальву. Иногда встречались дворники, они пускали воду по канавкам вдоль газонов и включали крутящиеся фонтанчики-брызгалки, орошавшие чайные и красные розы. В фейерверках брызг рождались сотни маленьких радуг. Дома, построенные за последние пятьдесят лет, похожи на петербургские, только вывески магазинов, таблички учреждений и реклама - латинскими буквами. «Дорихона» - это и по витрине видно, аптека. «Спорт товарлари» - спортивные товары. «Парфюмерия» - она и есть парфюмерия. «Винолар» - вино. «Газмоллар» - ткани. Здорово! Десять минут в городе, а уже по-узбекски понимают!
Солнце только поднималось, но было жарко. Так и топали с тяжелыми рюкзаками (а Варя еще и с этюдником) по Самарканду, пока Гера не издала истошный вопль: «Минареты!» И понеслась вперед, как скаковая лошадь.
Это был Регистан - главная торговая площадь старого Самарканда. Буквой «п» стоят здесь три старых медресе с голубыми куполами, одно из них построено Улугбеком. Порталы со стрельчатыми арками, стены, купола и башни минаретов - все облицовано блестящими красочными изразцами, выложенными затейливым узором.
Регистан оказался огромным, ярким, совсем иным, чем на картине Верещагина. А базара больше не существовало. Перед ними лежала пустынная площадь, окруженная стеклянно-сверкающими необычными постройками. Как во сне. Варя не могла объяснить, что с ней происходит. Наверно, она испытала потрясение. Ребята рвались сейчас же все осмотреть, но Олег твердо сказал: «Для этого еще будет время».
Их окружали голубые купола. Ребристый слева - у мавзолея Гур-Эмир, где похоронены Тимур и Улугбек. И за Регистаном тоже, но гладкий, подобный великанскому яйцу сказочной птицы Рух. Гера, изучившая не один путеводитель, догадалась: это соборная мечеть Биби-Ханым, самая грандиозная из всех мечетей эпохи Тимура. И что удивительного, что в один прекрасный день она гигнулась? Сначала пошли трещины, а потом и рухнула, на куски развалилась так же, как и империя Тимура. И голубое яйцо купола рассыпалось, словно вылупился из него чудовищный птенец. Восстановили купол не так давно.
Прошли по тенистой, застроенной невысокими домами Ташкентской, главной торговой улице, и рядом с рынком увидели еще одну небольшую мечеть Хазрет-Хызра, о которой Олег с пренебрежением сказал: «Девятнадцатый век». Гера вслед за ним презрительно фыркнула, а Варя осталась при своем мнении: для археологов чем старше, тем лучше, для нее - все красивое хорошо. «Правда, стоит на очень древнем фундаменте», - сообщил Олег словно в оправдание маленькой мечети с яркими куполами-чалмами, будто из сказки «Маленький Мук». Гера удовлетворенно хмыкнула и посмотрела на постройку более уважительно и внимательно.
- Здесь проходила крепостная стена и были главные ворота Самарканда - Железные. Вечером закрывались, утром - открывались.
Мечеть Хазрет-Хызра стояла на склоне обширной возвышенности, под которой лежали остатки еще более древнего, чем Самарканд, города - Афрасиаба, разрушенного Чингисханом. Невдалеке по холму поднималась целая колония куполов и куполков, голубых и серо-желтых. Шахи-Зинда, царская усыпальница! А напротив - Дом детского творчества, длинное одноэтажное здание, где располагалась секция археологов и жил Валерий Иванович.
- Раньше здесь стояла ханака, гостиница для странствующих нищих монахов - дервишей, - пояснил Олег.
В «ханаке», как ребята тут же окрестили Дом творчества, взяли у вахтерши ключи и узнали, что Валерий Иванович на раскопках, но должен вот-вот объявиться. Открыли кабинет археологов. На стене прямо по штукатурке нарисована картина: на фоне желтых холмов гончар лепит горшки, вдалеке зеленеет роща. Кругом шкафы и полки с кумганами - кувшинами, касами - плошками, пиалами - чашками без ручек и черепками. В углу огромный пузатый склеенный сосуд - хум, рядом - раковина, не археологическая, а обычная, с водопроводным краном.
В смежной комнате - каморка Валерия Ивановича: письменный стол, где посреди бумажного хаоса возвышался массивный медный подсвечник, раскладушка, свернутая палатка, гора спальников и какая-то древняя резная каменюка. На некрашеных книжных полках книгам, газетам и журналам места не хватало, они стопками лежали повсюду. Олег распахнул окно, вскипятил воду в электрическом чайнике и заварил чай прямо в пиалах. Достали еще из дому взятые съестные припасы.
- А где будем ночевать? - спросила Варя. - Мы же здесь не поместимся.
- Эх вы, дервиши! Привыкайте к походной жизни. Места много, вся «ханака» - ваша, - сказал Олег и взял со стола керамическую плошку. - А вот вам тест на сообразительность. Почему она сжата с боков?
- Такой тип посуды, - выпалила Гера.
- Художественный изыск, - предположила Варя.
Других гипотез не было.
- Думаю, это просто-напросто брак. А это кое-что поинтереснее. - Олег рассматривал ляган - блюдо с желто-коричневым рисунком, склеенное из черепков. - Посмотри, - обратился он к Варе, - что здесь странного?
- Рисунок не сходится.
- Верно. Блюдо склеено. Скол черепков совпал, цвет одинаковый, а Орнамент словно от разных ляганов.
- Значит, асимметричный рисунок, - заявил Паштет. - Или художник был сумасшедший,
- Дилетантское заявление.
- А не могла эта тарелка служить для каких-либо религиозных целей? - спросила Варя.
- Не могла! - воскликнул Олег. - Так мыслят ленивые археологи, которые ищут легкий ответ. Не знают, как определить предмет, - относят его к культовым, то есть к религиозным. Но ты у нас археолог начинающий, а потому хвалю за версию. Кстати, я тоже не знаю, в чем разгадка.
В это время кто-то протопал по кабинету, и тут же в дверях кельи нарисовался высокий черноволосый парень.
- Здравствуйте, Олег Никитич! - сказал он. - С приездом! Как поживает Питер?
Так ребята познакомились с Маратом, знаменитым (так представил его Олег) нумизматом, знатоком древних монет. Он уже три года работал на Шахрухие, и в первый же год ему повезло. Рядом с городищем бульдозерист планировал пашню, сдвинул пласт земли, а там оказался крупный клад медных монет, около полутора тысяч. После экспедиции Марат принимал участие в лабораторной обработке клада, а потом сделал о нем доклад в секции: рассказывал, какого они века, сколько медных приравнивалось к одной серебряной, что можно было купить на одну серебряную таньгу, сколько стоила лошадь и сколько платили повару в медресе. А прошлой осенью он делал доклад в самаркандском институте археологии.
Марат не поехал на раскопки, потому что весной сломал руку и нужно было снимать гипс. Теперь сломанная рука отличалась от целой лишь небольшим утолщением в запястье. Марат все время им вертел - разрабатывал руку. Теперь он дожидался Валерия Ивановича, чтобы ехать в Шахрухию, и сказал, что в этом году там пятнадцать ребят, девчонок нет, а из взрослых, кроме Лерыча, Харитон - археолог и повариха.
Договорились, что Олег пойдет в институт археологии, а Марат с ребятами - в город, и ночевать они будут у Марата.
Солнце поднялось высоко, и стало по-настоящему жарко. Шли по мягкому асфальту, как по резине. Улицы заполнились народом, запестрели, зашумели. Кроме европейской одежды - тюбетейки, халаты-чапаны, а у некоторых мужчин мягкие кожаные сапоги с блестящими резиновыми галошами. Много женщин в свободных платьях из радужного панатласа, а под ними яркие шароварчики с золотой или серебряной нитью. И косички у девушек с вплетенными побрякушками. Сорок штук! И все кругом очень смуглые, бронзоволицые. Туристов сразу отличишь.
На прилавках под навесами груды фруктов, стопки лепешек, подвешены светящиеся кисти винограда - фиолетовые, зеленые и розовые и янтарные дыни в плетенках. В ведрах цветы, а у одной тетки в тазу плавают головки роз. Шашлычники у длинных металлических мангалов на высоких ножках переворачивали шампура с мясом, испускающим дивный дымный дух, щекочущий глаза и ноздри. Возле уличного тандыра - печки, похожей на круглый толстобокий сосуд, наблюдали, как лепешечник в длинной рукавице бросает на внутренние раскаленные стенки пирожки с мясом - самсу, а они прилипают и жарятся.
Сувенирные магазины были полны коврами, сундуками, обитыми цветной жестью, шитыми золотом шелковыми и бархатными халатами, вышитыми накидками - сюзане, женскими украшениями: ожерельями, браслетами и странными кокошниками с металлическими подвесками и бусинами - тилля-кош они называются, «золотые брови». Ну и, конечно, много яркой расписной глазурованной керамики и глиняных фигурок козликов, коней, баранов и сидящих баба-ев - стариков.
- Я хочу купить Олегу осла, - заявила Гера, и Паштету стоило большого труда ее отговорить.
Разумеется, самаркандскими глиняными ослами Олега не удивишь. Но здесь было много и живых, всамделишных, запряженных в повозки. Они неторопливо, спокойно цокали копытцами среди машин и стояли вместе с ними «припаркованные».
А еще деньги. Надо было лх обменять на узбекские. Сумы - бумажные деньги, таньга - монета. Пятьсот сумов - один доллар. Заграница!
Перевалило за полдень, настало время кок-чая. Здесь популярны не кафе, а чайные - чайханы. И не столики со стульями стояли на открытых террасах, а большие низкие помосты - шипаны, застеленные коврами и одеялами, а на них низенькие широкие столы - пантахты, покрытые скатертями - дастарханами. И все пили кок-чай, зеленый чай.
- Как можно пить горячее в сорокаградусную жару? - удивлялась Гера.
- Освежает лучше холодного, - сказал Марат. - Сами увидите.
Пока он стоял в очереди, сняли обувь, как это делали все, забрались на шипан и устроились на ковре перед пантахтой. Паштет сидел в позе лотоса и с наслаждением шевелил голыми пальцами. Они рассматривали людей на улице и картины на стене: подсолнухи в кувшине и какое-то народное действо. Табличка под этой картиной гласила: «Самаркандский народ встречает Николаева и Терешкову».
- Старая картина, - сказала Гера. - Николаев и Терешкова летали в космос еще до нашего рождения.
Марат принес три заварочных фарфоровых чайничка и объяснил, что наливают по половинке пиалы и пьют небольшими глоточками, чтобы почувствовать вкус и аромат. Окружающие так и делали: наливали понемногу и не спеша пили перламутрово переливающийся в белом фарфоре кок-чай. И разговаривали. Напротив, опираясь на валик - люли, сидел бабай в чалме и пиджаке с орденами.
- Как они ходят в халатах? У дядьки стеганый - ватный, что ли? - поинтересовалась Варя, указывая глазами на красивого бородатого старца.
- Эффект термоса. Снаружи - жарко, внутри - в самый раз.
По улице среди машин двигался серый длинноухий ослик, запряженный в тяжелую повозку. Поклажу венчал большой сундук.
- Он же не лошадь-тяжеловоз, как можно маленького так нагружать? - возмутилась Гера.
- Разве это груз? Они очень выносливые. И не такое возят.
После чайханы ребята захотели посмотреть «старый город», и он оказался рядом, спрятанный среди чинар, тополей и современных домов. Настоящий глиняный лабиринт - узкие извилистые улочки с седыми, прокаленными солнцем, глухими глинобитными заборами - дувалами. Что делается в пыльных двориках, можно было увидеть только случайно, если открывалась дверь в заборе. На этих улочках текли арыки - неглубокие канавки с темной пенящейся водой антисанитарного вида, встречались невозмутимые белые и черные курдючные овцы, зад которых свешивался подушкой и покачивался на ходу. В пыли возились голопузые бритоголовые дети. Те, что постарше, приставали: «Бонжур!» «Хеллоу!»,- рассчитывая на сувенир или монетку, но Марат крикнул «Брысь!»-и они отстали. В мавзолее Гур-Эмир под нефритовым саркофагом покоился прах Тимура, Тамерлана, Тимурленга - «железного хромца», человека с хромой ногой и сухой рукой, величайшего тирана всех времен и народов. Над могилой Улугбека лежала скромная серого мрамора плита.
Как прохладно было в огромном гулком чреве мавзолея и как пыхнуло на них уличным пеклом! На площади возле театра сидел бронзовый Тимур, опирался на меч. Рядом стоял настоящий верблюд. За деньги на него залезали и фотографировались. У верблюда были поникшие горбы, высокомерный взгляд и презрительно отвисшая губа.
В одной чайхане и на заборе возле нее увидели развешенные картины. Снова подсолнухи, «Самарканд зимой», а также «Самаркандский народ встречает Ельцина». На каждой внизу прочли подпись: «Вахруддинов».
- Это у вас выставка? - спросил Паштет у чайханщика.
- Зачем выставка? - обиделся тот. - Это собственность. Все картины подарены чайхане художником. Михал Михалыч его зовут.
Потом они снова встретили осла, задумчиво стоящего поперек улицы. Варя страшно заволновалась: «Его же задавят!»
Машины объезжали упрямое животное, кто-то ругался, высунувшись из окна автомобиля, а ослик продолжал стоять с отрешенно-философским видом. Неизвестно, сколько бы это продолжалось, если бы не пришел милиционер. Он застопорил движение, машины скапливались и гудели. Собрались люди, они смеялись над милиционером, который изо всех сил тянул ослика, а тот ни с места. «Тупое животное! - орал милиционер. - Тварь поганая! Идиот! Кто хозяин ишака?» И тут Паштет скользнул средь машин и людей, а добравшись до ослика, обнял его за шею, погладил между ушей и, взяв за веревку, спокойно повел к тротуару. И ослик пошел. Тут их настиг хозяин осла, с ходу проехался по его спине палкой и отобрал у Паштета веревку.
- Хулиган! - с чувством сказала Гера. - И большая сволочь. Пора у вас заводить общество охраны ослов.
- И чего стоял посреди дороги? - спросил Паштет, вернувшись к ребятам.
- Упрямый. Они этим отличаются, - пояснил Марат.
- Нет, - покачала головой Гера. - Просто он стоял и думал.
Возле чайханы в большом казане кипело и пузырилось масло. Дядька бросал туда светло-розовые головастые и глазастые тушки морского окуня, а появлялись они из котла в золотой корочке, словно в мундире. Только тут поняли, что сильно проголодались. В этой чайхане тоже висели творения Вахруддинова: очередной пейзаж и «Самаркандский народ встречает Каримова». Каримов - первый и действующий президент Узбекистана.
- Вахруддинов нас преследует, - сказала Варя, справившись с рыбой и чаем.
- В чайхане напротив рынка тоже есть картины, - вспомнил Марат и спросил у чайханщика: - Откуда у вас картины?
- Подарок, - с гордостью ответил тот. - Их нарисовал великий художник Самарканда. Его картины висят в разных странах и печатаются на марках.
Измочаленные усталостью и жарой, плелись в «ханаку», заглядывая во все встречные чайханы, и почти в каждой нашли пейзажи, а также самаркандский народ, который встречал Аллу Пугачеву и французского президента Миттерана.
- Кто этот Вахруддинов, который дарит чайханам свои картины? - спросил Марат у человека, сидящего за кассой последней чайханы.
- Очень хороший человек, - ответил кассир. - Он подарил нам бесплатно такие замечательные картины.
- Странно, я много раз видел эти картины, но никогда не задумывался о художнике, - сказал Марат.
В «ханаке» нашли записку, Олег сообщал, что отправился в гости и будет поздно. Расстроилась только Гера. Они отдохнули, повалявшись на спальниках, написали Олегу, что явятся утром, сдали ключи вахтерше и снова пошли в город.
Варя увидела его первой. Он стоял на площадке возле музея со своим мольбертом и писал Регистан.
- Внимание, а вот и Михал Михалыч Вахруддинов, - сказала она.
- Совершенно не обязательно, - возразила Гера. - Это может быть кто угодно.
Подошли. Ближе всех к мольберту оказался Паштет. Художник уже заканчивал работу. Он отстранялся от картины, смотрел на нее издали, потом бросал взгляд на Регистан и небрежным жестом клал на полотно последние мазки.
- Ну что? - спросил он у Паштета.
- Хорошо, - с одобрением отозвался Паштет. - Мне нравятся ваши картины.
- А откуда ты меня знаешь? - спросил художник, сверля Паштета тем же оценивающе-проницательным взглядом, что и Регистан. - Я тебя не знаю. Вот его - знаю, - художник указал на тощего парня в тюбетейке, стоящего чуть поодаль.
- Откуда вы меня-то знаете? - не поверил тот.
- А вот знаю, - хитровато прищурился художник.
- Ну и кто я?
- А ты фотограф. Работаешь на Ташкентской. Ты пытаешься стать вторым Напельбаумом, но пока в подмастерья ему не годишься. Хотя прогресс есть. Есть. Если будешь стараться, я тебе обещаю успех. Ты недавно выставил в витрине портрет волоокой, верно?
Поделиться книгой: