1000 не одна ночь

— Ты очень храбрый мальчик. Очееень. Ты вступился за меня. Самый сильный воин.

Я подумала о том, что нужно смазать рану мазью, которую дал Икрам. Она наверняка должна помочь. Ведь мне помогла. Полезла обратно в палатку. Нашла баночку с вонючей смесью и вернулась к псу. Едва завидев меня, он оживился и поднял морду с лап, зашевелил ушами.

— Неет, сейчас вначале я намажу твою рану. А потом лепешка и вода.

Я поддела пальцами жирную гущу. Но едва протянула руку как на мое запястье легли темные пальцы Аднана ибн Кадира и сильно сдавили.

— Ты чокнутая? Он сожрёт тебя! Куда ты лезешь!

Потом бросил взгляд на выпавшую из моих рук лепешку и флягу, и густые брови сошлись на переносице.

— Это был твой обед и твоя порция воды. Зачем ты принесла их сюда?

Взгляд словно ударил огненной плетью по нервам. Я когда-нибудь привыкну к его жуткому взгляду? Когда-нибудь меня перестанет трясти от страха ряжом с ним?

— Я хочу смазать раны твоего пса и ….и с лепешкой он соглашается мне позволить это сделать.

Теперь брови удивленно приподнялись

— Смазать раны пса?

— Да. А что в этом странного? Неизвестно что делали тем ножом. Может быть заражение. Так говорила моя мама всегда, когда мы резали пальцы или сбивали коленки.

Брови так и оставались приподнятыми. Он смотрел на меня снова, как на диковинное насекомое.

— А какое тебе дело до моего пса?

— Он спас мне жизнь.

Тихо сказала я. А араб пожал плечами.

— Анмар — охранник и бойцовская собака. Я приказал — исполнил. К твоей никчёмной жизни это не имело ни малейшего отношения. Он точно так же сторожит мою лошадь и моего верблюда. Если я прикажу — он тебя съест на ужин.

— Если выживет.

Упрямо добавила я.

— На все воля Аллаха. Не выживет — пустыня примет его плоть и кости.

— Тебе наплевать на твоего верного друга? Ты так просто говоришь об этом. А он живое существо. Ему очень больно. Зря он тебе предан — ты этого недостоин.

Зеленые глаза сверкнули и брови превратились в одну сплошную линию, казалось меня сейчас испепелят взглядом или просто прирежет кинжалом, который висит у него на поясе.

— Умереть в бою — это достойная смерть воина. Не тебе судить об этом, глупая женщина.

А медленно выдохнула, а ибн Кадир присел на корточки возле пса и потрепал его между ушами.

— Умереть можно всегда…но в цивилизованном мире существует такое понятие, как медицина. Людей лечат и животных тоже. Им не дают умереть в болях и страданиях.

— Смерть — это избавление от тяжести мирской жизни. Смерть — это возможность узреть Всевышнего.

— Смерть — это горе. Смерть — это потеря навсегда. Ты понимаешь значение этого слова? Смерть — это расстаться со своей семьей и стать никем в песках. Умирать страшно и больно.

Резко вскинул голову и посмотрел на меня.

— Человек приспосабливается ко всему.

— Верно, из человека можно даже сделать животное, как те люди в ошейниках, с татуировками на лицах. Я уверена они бы предпочли смерть, а не такое унижение — быть твоими вещами. Господи, да тебе наплевать на все что я говорю.

— Наплевать, все верно. Ты говоришь о том, чего не знаешь.

— Я скучаю по своей семье. Ты отнял у меня свободу. Я мертвая без них!

Наверное, я перегнула палку и меня сгребли за шкирку так, что я теперь болталась на вытянутой руке Аднана.

— Нет, ты живая и ужасно глупая. Дети рано или поздно покидают своих родителей, а родители отправляются к Аллаху и покидают своих детей. Ты злишь меня сейчас просто так. А мне совсем не хочется тебя наказывать и показывать, где твое место и что пока что ты очень даже живая.

— Что может быть еще хуже?

Он вдруг стиснул мои скулы с такой силой, что у меня выступили слезы.

— Например остаться без языка, Альшита.

И разжал пальцы. А я грузно упала рядом с псом. Снова упрямо набрала мазь пальцами.

— Не трогай — он же руку тебе отгрызет.

Я передернула плечами, игнорируя голос Аднана и смазала раны пса. Потом погладила его между ушами. Провела ладонью по широкой морде, почесала с обеих боков мощную шею. Пес от наслаждения вывалил язык и закатил глаза.

— Яяяя алла, Анмар, ты серьезно? Только потому что она женщина?

Я отняла руку, и пес ткнулся в нее носом, подсунул под нее мощную голову. Хвост Анмара метался из стороны в сторону поднимая в воздух облака песка.

— Дааа, вот так, — я сама не поняла, как улыбаюсь и чешу пса уже обеими руками, — нравится, да? А здесь? И здесь? Хороший мальчик.

Подняла голову и посмотрела на Аднана — тут же вздрогнула. Широко расставив ноги и сложив руки на груди, он смотрел на меня. И в его взгляде… я не знаю, что в нем было. Но именно так он на меня еще ни разу не смотрел. Взгляд впервые смягчился и глаза стали очень светлыми.

— Забавно, мой самый свирепый пес ест с ладошки моей вещи. Иди в палатку, Альшита. Этой ночью мы все еще остаемся здесь. Выезжать будем завтра.

Потом добавил.

— Тебе принесут обед и еще одну порцию воды. Анмара покормят отдельно. Меня не будет, но тебя будут стеречь ты можешь не бояться.

Если тебя не будет мне больше некого бояться. Когда он ушел мы с псом перебрались в палатку, и я наконец-то спокойно уснула.

* * *

Ночью я сбежала. Да, я понимаю, что это глупо, что это идиотский до абсурда поступок, но я дошла до последней стадии отчаяния. Меня накрыло каким-то паническим понимаем необратимости, пониманием, что это конец и какой-то призрачной надеждой на спасение. Мне казалось, что если я не попробую бороться за свою свободу, то действительно перестану быть человеком. Даже дикое животное не мириться с участью сидеть на цепи, а я должна попытаться. Ибн Кадир забыл в палатке нож или он выпал, когда он одевался, но мне удалось перерезать веревку и снять петлю с шеи. Пса рядом не оказалось видимо он ушел еще ночью то ли зализывать раны, то ли туда, где было его место и кормежка.

Я соорудила из куфии котомку, сложила туда две лепешки, флягу с водой, мазь от ожогов и крепко завязала в узел, затем я привязала эту котомку к себе на спину своим же поясом от джалабеи. Так же стащила черную куфию Аднана, чтобы днем замотать голову и лицо. Ушла я ближе к утру, когда в лагере начались приготовления к отъезду. Палатки сматывали, тушили костры, вешали тюки на спины лошадям. Шатёр Аднана стоял в стороне и снаружи никого не оказалось — меня не охраняли. Я выползла из него на четвереньках и медленно отползала назад, прячась за самой палаткой. Ползла я очень долго, оглядываясь назад и прикидывая увидят ли меня, если я встану в полный рост. А потом я все же побежала. Путаясь и утопая в песке босыми ногами, думая о том, что лучше сдохнуть в пустыне, чем от жестокой расправы бедуина. Пусть я заблужусь и умру в песках. Но свободным человеком, а не лягу под этого монстра и добровольно раздвину ноги. Но с еще большим ужасом я представляла, что он сделает это со мной насильно. Первые несколько часов до восхода солнца мне мой поступок казался идеально правильным, и я представляла, что меня не найдут, что мои следы заметет ветром, который не стихал еще со вчерашнего дня и кружил песчаные смерчи под моими ногами. Мне думалось о том, что мы не так уж далеко ушли от той заправки и что я могу найти ее, а от нее и добраться до КПП с солдатами. Но я и представления не имела, что пустыня — это как океан или море и что мне может казаться, что я плыву в правильную сторону, а на самом деле я могу плыть навстречу своей смерти. Когда взошло солнце и начало понемногу припекать мне голову, а ноги нестерпимо болеть в икрах с непривычки, я подумала о том, сколько мне уже удалось пройти и поняла, и решила, что очень много раз я не вижу вдалеке палаток бедуинов. Я шла все дальше и дальше, вглядываясь в даль и чувствуя, как постепенно солнце становится все безжалостней и безжалостней. Конечно я намазалась мазью, но это не спасало и жара сводила с ума. Кроме того, я умудрилась наступить на колючку и выронить из рук открытую флягу. Вода пролилась в песок и даже задымилась, испаряясь у меня на глазах. Теперь когда мне хотелось пить я делала по одному глотку и постепенно начала понимать, что я не только не найду ту заправку я даже не вернусь обратно к палаткам. Но я старалась об этом не думать, главное не паниковать и просто идти рано или поздно я куда-то выйду ведь. Главное не обращать внимание на то как песок начал беспощадно обжигать ступни, нагревшись на солнце.

Но я не теряла надежды, мне начали встречаться кустарники имеющие какую-то листву и песок кое-где больше напоминал камни. Я когда-то читала, что в пустыне есть несколько видов акаций и могут быть даже финики. Вдалеке на горизонте увидела дерево и от радости застонала. Тенек. Там можно найти благодатную тень и отдохнуть потому что мои ноги просто немели от ходьбы по пескам и ступни горели от соприкосновения с ним. Теперь моей целью стало это дерево, и я шла к нему прикладывая к этому все свои силы, а когда дошла упала мешком под ствол и застонала от облегчения. Сухая крона дерева заслонила меня от солнечных лучей и принесла просто райское облегчение. Я подтянулась на руках и облокотилась о ствол дерева…паника возвращалась по мере того как я. Отдохнув, осматривалась по сторонам — повсюду одни пески. Без конца и края до самого горизонта. Я понятия не имею куда именно иду. Глупая и до невозможности наивная дура. Но какая-то часть меня ни о чем не жалела. Я все же удрала. Вырвалась из лап одного из самых жутких зверей пустыни. Съев кусок лепешки, я решила осмотреть свою ногу пятка припухла и из раны сочилась сукровица. Смазала ее мазью. Потом разодрала куфию из которой делала узел на несколько лент и обмотала ими ноги, создавая нечто наподобие носков.

Возник соблазн заночевать здесь у дерева. Отдохнуть и выспаться наконец-то без страха, что меня раздерут на части. Меня начало клонить в сон и глаза закрывались сами собой от усталости. Я даже не знаю сколько я прошла потому что солнце уже было не в зените, а скатывалось все ниже и ниже. Я надеялась, что мне все же удалось уйти как можно дальше и меня никто не ищет. Впрочем, если честно я даже не сомневалась, что по моему следу кто-то пойдет. Я не настолько важная персона чтобы меня преследовали или искали в песках. Тем более бедуин дал мне это ясно понять — никто и ничто. Я начала погружаться в сон. Мне даже успел присниться дом, и мама на берегу реки она махала мне рукой, словно прощаясь, а я металась на каком-то плоту и кричала ей что вернусь, что обязательно переплыву эту реку и вернусь домой. А она плакала и вытирала лицо платком.

Из сна меня выдернул вой. Я резко распахнула глаза и прижалась к стволу дерева, чувствуя, как на затылке начинают шевелиться волосы. Сумерки уже опустились на пустыню, и я вдруг поняла, что совсем скоро меня окружит кромешная тьма. Вой раздался снова теперь уже ближе и с нескольких сторон. Я застыла, сжимая в руках флягу и в отчаянии понимая, что это волки или шакалы.

Они бежали рысцой, чуть пригнув головы с разных сторон, останавливались, подвывали, видимо призывая друг друга. Их глаза поблескивали то тут, то там заставляя меня от ужаса цепенеть и покрываться холодным потом. Нащупала на песке палку сухую, трухлявую. Кого я ею отгоню? Тут же ужасно пожалела, что не взяла нож Аднана в палатке, но в тот момент я находилась в каком-то помешательстве, под воздействием паники и просто дикого животного желания бежать из плена бедуинов. Шакалы окружали меня со всех сторон, они видели, что я одна и, наверное, чувствовали, что слаба и боюсь. С таким количеством я не справлюсь. Тяжело дыша я смотрела на них и мысленно молилась, хотя молиться было уже поздно я сама виновата. Моя смерть будет ужасной и мучительной… Они сожрут меня живьем. Когда несколько шакалов побежали в мою сторону, издавая низкое рычание, я зажмурилась, всхлипывая и сжимая руками палку…а потом низкий рокот перекрыл рычание шакалов, и я в удивлении распахнула глаза. Пригнув уши, твари разбредались в разные стороны, но один из них все же прыгнул ко мне, и я увидела, как на лету в вместе с ним в воздухе словно пролетел большой зверь, он впился шакалу в горло. Раздался писклявый скулеж и приближающийся топот копыт. Тяжело дыша и сжимая палку, я смотрела, как Анмар треплет шакала раздирая на куски и понимала, что совсем скоро появится его хозяин.

Я не знаю, что испытывала в этот момент…но, наверное, все же не облегчение, а еще больший панический ужас. Жалкие зверьки ничто в сравнении с тем, кто все же рыскал по пустыне и искал меня. Я вскочила на ноги и побежала. Это был какой-то непреодолимый порыв на уровне инстинктов. На уровне примитивного желания скрыться, спастись. Но далеко я не пробежала, споткнулась о сухую корягу, растянулась на песке, тут же переворачиваясь на спину и отползая назад от надвигающейся мощной фигуры Аднана ибн Кадира. В полумраке я видела лишь его белую куфию и блестящие белки глаз. Он в два шага преодолел расстояние между нами и схватил меня за волосы, поднимая на ноги и заставляя потянуться за его рукой. Мне казалось он сдерет с меня скальп вот так голыми руками. Бедуин тяжело дышал мне в лицо и не произносил ни слова, смотрел мне в глаза, встряхивая рукой так, что я вся дергалась словно мешок с тряпьем. Его ярость ощущалась на уровне инстинктов, впитывалась с каждым выдохом мне под кожу. Приподняла веки и задохнулась, увидев налитые кровью глаза и искривленное в гримасе злобы лицо. Несколько секунд еще дышал на меня, потом швырнул в песок, так что я упала на четвереньки и прежде чем успела опомниться в воздухе что-то засвистело, а потом обожгло мне спину дикой болью, я поползла уворачиваясь, но свист раздался еще раз и снова боль от которой потемнело в глазах и еще один удар от которого я растянулась на животе и в рот забился песок. Тяжело дыша, захлебываясь стонами от боли и от ожидания еще одного удара я зажмурилась и сгребла в кулаки песок, шепча:

— Не надо…не надо, пожалуйста.

Бедуин поднял меня за шкирку и снова притянул к себе, поднимая мое лицо рукоятью хлыста, которым только что бил меня. А я всхлипывала, не открывая глаз и стараясь не разрыдаться от боли от бессилия, от отчаянного ужаса, чувствуя, как по щекам катятся слезы.

— Побег приравнивается к измене. Ты знаешь, КАК у нас казнят неверных женщин?

— Казни. — прохрипела я, не глядя на него и чувствуя, как жжет от ударов кожу на спине. — лучше смерть, чем быть твоей вещью.

— Зачем так быстро казнить? — зло усмехаясь, словно его задели мои слова и показывая мне свои ровные белые зубы. Жуткое чудовище в облике человека, возомнившее себя богом, — Это слишком скучно. Я уже говорил, что быструю смерть нужно заслужить. Я накажу тебя, Альшита. В этот раз. Накажу так, что ты навсегда запомнишь, что значит сбегать от хозяина.

Притянул к себе поглаживая мою щеку жесткой кожей хлыста.

— Более того — ты не никогда не сможешь этого забыть!

Прорычал мне прямо в лицо и мне показалось, что у меня задрожали даже кончики волос. Наверное, лучше бы шакалы разодрали мое тело на части.

ГЛАВА 8

Он приволок меня обратно в лагерь, снова швырнув поперек седла. Меня слегка подташнивало о мысли какие раны остались на моей спине от его плетки. Я могла упасть в обморок, когда резалась ножом и то слегка, а от понимания что там остались свежие рубцы у меня пекло в горле. Те места горели огнем и я с ужасом думала о том, что нужно будет шевелиться и куда-то идти. В голове пульсировали его последние слова и становилось все страшнее, я ни сколько не сомневалась, что он сдержит свое слово и меня ждет что-то жуткое в лагере. Но я даже представить не могла что именно этот зверь для меня приготовил. Моей фантазии на это не хватало, и я не знаю, что лучше уметь представлять или как я с ума сходить от неизвестности.

Спешившись ибн Кадир стащил меня с лошади и швырнул на колени перед ожидавшими его воинами с Рифатом во главе. Лагеря уже и не было. Костры затушили и присыпали песком, лошади ожидали навьюченные. Люди ибн Кадира были готовы отправиться в путь и …и они ждали лишь нас. Как долго? Я не имела представления.

Едва взглянув на них, вздрогнула. когда прочла в их глазах жажду крови и яростную похоть…они все чего-то с предвкушением ждали. Аднан связал мне руки веревкой за спиной и толкнул меня, а затылок вперед, едва я попыталась встать. Мне вдруг стало страшно, что меня закидают камнями, хотя я не видела поблизости ни одного.

Услышала шепот Рифата:

— Очень долго. Мы с утра готовы к отъезду. Люди голодны и злы на тебя, брат. Мы задержались еще на сутки. Отдай ее им на растерзание и…

— Я не помню, чтоб назначал тебя моим советником. Принеси тавро для лошадей и раскали его на огне.

Я смотрела на столпившихся вокруг меня мужчин и дрожала от страха и от наступившего холода. Адское место днем палит солнце, а ночью может появиться иней на деревьях. Я в преисподней, на самом дне мира. Здесь нет людей только животные, которым плевать на себе подобных, и они выживают за счет друг друга. Меня охватывало панической тоской, словно предчувствием. Больше всего я боялась, что он послушает Рифата и отдаст меня толпе. Лучше смерть. Лучше пытки и мучения, чем быть отданной на расправу десяткам голодных дикарей, которые разорвут меня на части. Я никогда после этого не оправлюсь. Я перережу себе горло если он так поступит со мной. И мне все еще не верилось, что я не в затяжном кошмаре…не верилось, что где-то есть такие варвары, которые могут унижать человека и бросать на колени, тем более женщину. Но этот мир и не был вовсе миром — это какая-то чудовищная изнанка цивилизации. Я закричала ему в лицо по-русски:

— Ты можешь сколько угодно ставить меня на колени, сколько угодно наказывать, но я никогда не стану твоей вещью и если мне представится возможность я убегу от тебя снова или всажу тебе нож в спину!

На его губах появилась ухмылка, которая совершенно не тронула глаза безумного цвета, ядовитого и насыщенного, смотревшие на меня все с той же яростью, как и там в пустыне. Я помнила, что он сказал о побеге. И мне становилось не по себе от мысли, что они могут и правда так поступить со мной. Смотрела на него и не верила всему что происходит — ведь он такой красивый в бликах разведенного костра, как отлитая из бронзы статуя и в то же время внутри этой красоты кишели черви, и тьма пустила свои корни. Я видела ее в этом взгляде — жажду чужой боли. Моей боли. И за то, что сбежала и за каждое слово, что сказала ему сейчас он заставит меня харкать кровью.

— Ты ошибаешься, Альшита, ты — моя вещь. И теперь об этом будет знать каждый, кто приблизится к тебе. Если вообще осмелится на это. Запомни в этом мире никто и никого ничему не учит. Все познается болью или смертью. Каждая ошибка имеет последствия…Думай, прежде чем говорить и что-то делать. Иначе я тебя сломаю, и ты будешь подчиняться не разуму, а инстинктам…

Крикнул по-арабски:

— Держи ее, Рифат.

В ту же секунду в мои волосы впились чьи-то пальцы, и кто-то насильно наклонил мою голову назад. Я увидела, как один из шакалов ибн Кадира нагревает на огне железный штырь с какой-то печатью на конце. Ее лижут языки пламени, и она вся раскалилась добела. О нет, Господи, нет. Они заклеймят меня? Как скот? Как…его лошадей?

— Не надо…пожалуйста. Не надо. Я же человек…как вы можете?

Ибн Кадир взял штырь из рук своего человека и приблизился ко мне.

— Не человек. Ты — моя собственность до человека нужно дорасти. А отношение, как к человеку, заслужить. Каждый раз, когда я буду возвращать тебя обратно на твоем теле будет выжжена первая буква моего имени. Как на моем скоте, оружии и одежде. Когда на тебе не останется живого места я срежу старое клеймо и поставлю новое. Я везде тебя найду — здесь мое царство и мои владения.

— Будь ты проклят! — сквозь зубы.

— Меня прокляли еще в утробе матери.

Он разодрал на моей груди тонкую материю, и я почувствовала, как в кожу словно впилась чудовищная раскаленная пасть с клыками. От боли потемнело в глазах, и я пошатнулась, чувствуя, как мое тело немеет и слыша собственный стон. Кто-то все еще держал меня за волосы пока мой хозяин надевал мне на шею ошейник и протягивал сквозь кольца впереди веревку. Дернул за нее, и я упала, застонав от боли и чувствуя, как слезы непроизвольно градом текут по щекам.

— Ты хуже вещи, потому что даже вещь не таскают за собой на веревке. Пошла!

Дернул снова, едва я попыталась встать, и я опять упала на колени. Спину и грудь жгло так, что мне хотелось выть, я кусала губы и с ненавистью смотрела на зверя, который назвался человеком. Этого не может происходить на самом деле. Мне все снится. Я скоро открою глаза и окажусь дома возле мамы.

Я посмотрела на других воинов — все они наслаждались моим унижением, смотрели свысока и с каким-то презрением. Словно я сама во всем виновата, словно я заслужила… и, нет, никого из них не волновало больно ли мне. Для них это было в порядке вещей…у некоторых на лице явно читалось разочарование они ожидали большего. Они жаждали расправы, хотели, чтоб он швырнул им меня, и они смогли бы сделать со мной все что они хотят. Но мой хозяин не торопился этого делать он подтянул меня к себе, заставив проползти на четвереньках.

— Не веревка и не клеймо делают человека вещью, — простонала и посмотрела ему в глаза, вставая с колен в полный рост, — я стану вещью, когда признаю себя ею.

— Признаешь…сама скажешь, простонешь, провоешь или проорешь. У тебя будет выбор и это неслыханная роскошь в моем мире. Ты можешь выбрать прямо сейчас идти следом за моей лошадью или сидеть в моем седле. Скажешь, что принадлежишь мне и поедешь с комфортом. Будешь и дальше упрямиться — потащу следом на веревке.

Тяжело дыша смотрела ему в глаза и впервые в жизни понимала, что могу убить, могу заколоть его ножом или выцарапать глаза. Я люто его ненавидела. Я желала ему самой чудовищной смерти. Когда-нибудь, если мне представится возможность. Вздернула подбородок.

— Ты сделала свой выбор. Я все же ошибся ты — идиотка.

Аднан вскочил в седло и привязал веревку впереди себя тем самым узлом, который больше походил на клубок. Его пальцы двигались очень ловко и быстро.

Пока я бежала за конем, со связанными руками, едва чувствуя уставшие ноги, молила бога о том, чтобы умереть. Молила его упасть в песок и быть затоптанной жеребцом ибн Кадира или тех, кто следовали за ним сзади. Потому что только сейчас я осознала куда попала и что меня ждет в этом жутком месте. Пощады не будет. Больше не осталось надежды, я ведь действительно перестану быть человеком, и он меня сломает, как щепку рано или поздно. Я бежала пока могла бежать, пока были силы, пока перед глазами не появились черные мушки и не стали расползаться в пятна. Но перед тем как я упала чьи-то руки подхватили меня, и я упала на чью-то грудь всем корпусом. Не в силах пошевелиться, от облегчения покрываясь холодным потом и запрокидывая голову назад, шевеля пересохшими губами.

— Яаллла, упрямая сучка. Какая же ты…упрямая.

— Еще и бесценная. Мы расплатились своим временем за нее.

— Это время я потратил для себя.

— Это время мы могли потратить на дорогу и уже выйти из деревни по направлению к обозу с запада. Но он проскочит из-за нашей задержки.

— Значит они заплатят дань дважды, когда поедут обратно.

— Не пойму, что ты в ней нашел.

— Я сам не пойму.