Помоги проекту - поделись книгой:
Средиземному морю можно дать такое определение: полоса воды, стиснутая сушей. Но отрезки материка, обволакивающие и теснящие море, следует отличать друг от друга. Не справедливо ли будет сказать, что Средиземное море — водное пространство, окруженное горами? Стоит особенно подчеркнуть значимость этого факта и его многочисленных последствий в историческом плане, тем более что обычно им пренебрегают.
Физические и человеческие характеристики
Геологи не забывают об этом факторе и дают ему объяснение. Средиземное море, говорят они, целиком расположено в зоне третичных складчатостей и разломов, которые проходят через весь Древний мир от Гибралтара до Индонезии: оно, собственно, и составляет эту зону. Поздние складчатости, относящиеся к Пиренейскому или к Альпийскому периодам, затронули и привели в движение отложения вторичного Средиземноморья, гораздо более обширного, чем нынешнее, в основном огромные известковые толщи, мощностью иногда превышающие 1000 м. Как правило, они распростерлись на древних скальных массивах, которые часто поднимались в качестве крупных горных цепей (как Кабилии) или иной раз встраивались в них, как, например, Меркантур и многочисленные осевые хребты Альп или Пиренеев. Но еще чаще эти массивы обрушивались, что в той или иной степени сопровождалось вулканическими явлениями, и оказывались под водой.
Несмотря на то, что горы разделены морским пространством, по краям водных преград они продолжают общую линию и складываются в обширные и цельные системы. Один из мостов соединял Сицилию и Тунис; другой, бетский*AF, мост находился между Испанией и Марокко; эгейский мост протянулся от Греции к Малой Азии (в геологическом смысле его исчезновение произошло так недавно, что могло бы совпасть с библейским всемирным потопом) — уж не говоря о целых континентах, таких как Тирренида, о существовании которой свидетельствуют только острова и осколки, застрявшие по побережьям. Разумеется, если эти гипотезы геологов соответствуют действительности — поскольку все это гипотезы1.
Во всяком случае, можно говорить об архитектоническом единстве средиземноморского пространства, «скелет» которого составляют горы: это громоздкий, непропорциональный, вездесущий скелет, кости которого тут и там выпирают из-под кожи.
Море повсюду окружено горами, за исключением небольших разрывов в районах пролива Гибралтар, Наврузского порога, Родосского прохода и проливов, ведущих от Эгейского к Черному морю. Единственный существенный пробел в этом отношении составляет то место, где плоскость Сахары, более или менее возвышающаяся над уровнем моря, напрямую выходит к нему на протяжении нескольких тысяч километров от Южного Туниса до Сирии.
1. Средиземноморские складчатости
Герцинские массивы показаны штриховкой, альпийские складчатости — черным цветом, белые линии обозначают направление горных хребтов. На юге Сахарская плита, обозначенная белым цветом, подступает к Средиземноморью иа протяжении от Туниса до Сирии. На востоке видны тектонические разломы Мертвого и Красного морей. Пробелы на севере относятся к межальпийским и заальпийским пространствам. Пунктиром отмечены границы распространения древних ледников.
Добавим к этому, что речь идет о высоких, протяженных в пространстве, нескончаемых горах: об Альпах, Пиренеях, Апеннинах, динарийских Альпах, о Кавказе, горах Анатолии, Ливана, Атласа, об испанских Кордильерах. Все это властные и требовательные личности — одни — в силу своего высокого роста, другие — вследствие скомканности своих форм, широкого разброса, неудобного рассечения труднодоступными, глубоко упрятанными долинами; они повернуты к морю своими внушительными и хмурыми лицами2.
Таким образом, Средиземноморье — это не только пейзажи с виноградниками и оливковыми рощами, не только селения с городской застройкой, располагающиеся на кромке материков, его «визитные карточки», но и обширная горная страна рядом с ними, неотделимая от них; гнездящийся на высоте мир, защищенный со всех сторон, с редкими домиками и деревушками, настоящий «север по вертикали»3. Здесь ничто уже не напоминает классического Средиземноморья, где цветут апельсиновые деревья.
В самом деле, зимой мороз здесь пронизывает до костей. В марокканском Атласе шел обильный снег, когда у злополучного Льва Африканского, путешествовавшего там зимой, украли одежду и поклажу…4Но какой путешественник по Средиземноморью не был знаком с лавинами в сезон непогоды, с завалами на дорогах, с сибирскими и полярными пейзажами на расстоянии нескольких километров от знойного побережья, с раздавленными снегом черногорскими хижинами или, в Кабилии, с Тирурдатским ущельем, славящимся своими буранами, где за ночь выпадает до 4 м снега? Лыжники из Хреи за час добираются до Алжира, покрытого розами, в то время как за 120 км от него, в Джурджуре, в окрестностях кедровой рощи Тинджида, босоногие туземцы ходят по колено в снегу.
Кто не видел горных снегов, задержавшихся до середины лета и «освежающих взор», как выражается один путешественник5? Они мерцают своей белизной на вершине Муласена, тогда как Гранада умирает от жары у его подножия; они цепляются за высоты Тайгета, над тропической равниной Спарты; они прячутся в ложбинах ливанских гор или в «ледяных погребах» Хреи6. Вот откуда идет длинная история «снежной воды» в Средиземноморье, которой Саладин уже угощал Ричарда Львиное Сердце и которой принц Дон Карлос утолял свою смертельную жажду, томясь в заключении в мадридском дворце жарким июлем 1568 года7. В Турции XVI века эта вода была доступна не только богатым. В Константинополе и в других местах, в сирийском Триполи например8, путешественники отмечают наличие торговцев снежной водой, кусками льда, шербетами стоимостью в несколько мелких монет9. Белон дю Ман сообщает нам, что снег из Бурсы привозили в Стамбул целыми фустами*AG 10. Эту воду можно было купить в любое время года, рассказывает Бузбек; к его удивлению, янычары пили ее ежедневно, в Амазии, в Анатолии, в лагере турецкого войска11. Торговля снегом была столь распространена, что в эксплуатацию «ледяных рудников» вмешивались даже паши: Мехмет Паша зарабатывал на ней, отмечают в 1578 году, до 80 000 цехинов в год12.
В других местах — в Египте, где подставы быстрых лошадей доставляли ее из Сирии в Каир; в Лиссабоне, куда ее привозили издалека13; в Оране, испанской крепости, куда снег прибывал из Испании на бригантинах интендантства14; на Мальте, где рыцари Ордена, по их словам, гибли из-за перебоев в поставках снега из Неаполя, ибо их здоровье зависело «от милости этого лекарства»15, — это был, напротив, предмет роскоши. Тем не менее похоже, что и в Италии и в Испании снежная вода была довольно широко распространена. Этим объясняется раннее появление в Италии искусства приготовления мороженого и шербетов16. В Риме продажа снежной воды была столь выгодной, что она становится предметом монополии17. В Испании снег сгребают в колодцы и сохраняют там до лета18. Паломники с Запада, направляющиеся в 1494 году в Святую Землю, были чрезвычайно удивлены, став свидетелями того, как на сирийском берегу хозяин их судна получает в подарок «мешок, наполненный снегом, вид которого в этом краю в июле месяце преисполнил всю команду величайшим изумлением»19. Посетивший в 1553 году то же побережье Сирии венецианец поражается тому, что «мавры» ut nos utimur saccharo, item spargunt nivem super cibos et sua edilia*AH 20 «посыпают снегом свою еду и кушанья, как мы посыпаем сахаром».
В сердце жаркого Средиземноморья эти снежные края поражают необычайным своеобразием. Своей массой и подвижностью своего населения они оказывают влияние на равнину, на прибрежные участки, на все эти блестящие, но миниатюрные образования в той самой степени, как мы увидим, в какой «благополучные» местности нуждаются в людях и в путях сообщения для своей активной торговли. Они внушают равнине уважение, но одновременно и суеверный страх. Путешественник пытается обойти препятствие, двигаться по мере возможности по ровному месту, от долины к долине, не поднимаясь и не опускаясь. Тем не менее ему приходится рано или поздно проходить через ущелья и перевалы, порой пользующиеся дурной славой, но там он задерживается как можно реже. Путник запаздывает, он предпочитает оставаться в плену у вчерашнего дня, у полей и садов, у дивных берегов, у искрящегося жизнью моря…
По правде говоря, не похож ли историк на этого путника? Он застревает на равнине, которая служит декорацией деяниям государей и минутных властителей, и ничуть не беспокоится о том, чтобы посетить соседние возвышенности. И, конечно, любой из нас был бы удивлен, обнаружив их после вечного пребывания в городе, в городе и в архиве. Но как не заметите этих громадных, внушительных участников истории, этих £едны>, полудиких, но не обойденных людьми гор, ибо люди приживаются там, как неприхотливые растения, — и вместе с тем наполовину пустынных гор, ведь человек там не задерживается?
Как пройти мимо них, когда они часто спускаются прямо к морю и, образуя самые классические его пейзажи, заканчиваются скалистыми обрывами, тянущимися вдоль побережья?21 Не представлены ли горцы как человеческий тип во всей средиземноморской литературе? Уже у Гомера критяне противопоставляют себя дикарям с окрестных гор, а Телемак, вернувшись на Итаку, вспоминает Пелопоннес, покрытый лесами, где он жил среди грязных мужланов, «желудеедов»22.
Определение гор
Что такое в точности эти горы? Попытка дать им какое-то простое определение — например, совокупность средиземноморских территорий на высоте более пятисот метров — не прибавляет никаких новых подробностей о них. Речь должна идти об их социальных очертаниях, нечетких и трудновоспроизводимых на карте. Рауль Бланшар в свое время предостерегал нас: «Почти невозможно дать само по себе ясное и понятное определение гор»23.
Сказать так: горы — это бедные районы Средиземноморья, его источники дешевой рабочей силы? В целом это справедливо. Но в XVI веке было немало и других отсталых регионов, расположенных ниже 500-метровой отметки, это те же арагонские степи или понгийские болота. Кроме того, население многих горных местностей ес\и и не процветает, то находился в благоприятных условиях и довольно многочисленно. В каталонских Пиренеях иные высоко лежащие долины даже принимают «местами, в том или ином селении, эмигрантов»24. Ведь процветание в горах связано с обилием осадков: по словам Артура Юнга, в средиземноморском климате от почвы ничего не зависит; «главную роль играют солнце и вода». Альпы, Пиренеи, Риф, Кабилии, все эти горы, открытые атлантическим ветрам, покрыты зеленью, изобилуют травами и густыми лесами25.
Богатство других гор связано с полезными ископаемыми. Третьи переполнены обитателями вследствие нередко происходившего оттока населения с равнин.
Ведь горы могут служить защитой от военных действий или пиратов, как свидетельствуют все источники, начиная с Библии26. При этом они дают иногда постоянное пристанище27. Это видно на примере пусто-валахов*AI, изгнанных с равнины греческой и славянской колонизацией и с тех пор в течение всех Средних веков кочевавших по свободным пространством Балкан, от Галиции до Сербии и до Эгейского моря, без конца теснимых, но и вытесняющих других28. Соревнуясь с быстроногими «оленями, они спускаются с гор за добычей», замечает путешественник XII века29. На всем протяжении Балканского полуострова «до Матапана и на Крите видели их овечьи стада и черные одежды, а две высочайшие горные цепи, Гем и Пинд, были для них наилучшим убежищем, отсюда они неожиданно спускаются на сцену византийской истории в начале XI века»30. XIX век также застает их у этих гор, где они занимаются скотоводством, земледелием и, главное, водят караваны мулов, которые занимают такое важное место в перевозке грузов в Албании и в Северной Греции31.
Таким образом, немало горных местностей представляют собой исключение среди этой всеобщей нищеты и запустения, о которых, впрочем, свидетельствуют многие путешественники и писатели XVI века. Запусгениие царит в Верхней Калабрии, которую в 1572 году пересекает венецианский посланник, присоединившийся к Дону Хуану Австрийскому в Мессине32; пусто в Сьерра-Морена в Кастилии33 и в Сьерра-Эспадан и Сьерра-Берния34 в королевстве Валенсия, о которых в 1564 году, в ожидании волнений среди морисков и войны, наводят справки те, кто надеется укрыться в этой труднодоступной местности, где повстанцы 1526 года уже успешно оборонялись против немецких ландскнехтов; еще более пустынны вечно пустынные, дикие и лишенные растительности горы в глубине Сицилии и многие другие гористые местности, недостаточно увлажняемые осадками, непригодные даже для скотоводства35.
Но это уже крайности. По мнению географа Й. Цвиича36, горы в балканской глубинке (при желании мы можем распространить его замечания на другие места) являются областью проживания разрозненного населения, сосредоточенного в небольших деревушках; в то время как на равнине преобладают более крупные поселки. Такое различие наблюдается и в Валахии, и, в кричащих размерах, в Венгрии, и в огромных селах Пушггы, а также в верхней Болгарии, где деревушки, когда-то наполовину заселенные пастухами, известны под названием колибы. То же самое в старой Сербии, в Галиции, в Подалии. Но все эти суждения справедливы только в целом. Во многих случаях было бы затруднительно точно разграничить на карте области распространения поселков равнинного типа — зачастую настоящих городов — и зоны высокогорных деревушек, состоящих из нескольких домов, иной раз принадлежащих одной семье. Исследования, проведенные тем же автором на сербо-болгарской границе, между Куманилом и Кумановым37, выявили почти полную невозможность такого разграничения.
И потом, как распространить эти реалии балканского материка на весь средиземноморский мир, на соседнюю Грецию38, на его западную часть — средоточие морской жизни, которая страшится пиратов и устремлена вверх от равнины, зачастую разоренной и нездоровой из-за перенаселенности? Стоит вспомнить о больших селениях, гнездящихся в горах Корсики, Сардинии, Сицилии, Прованса, Кабилий, Рифа. Во всяком случае, маленькие горные деревушки или крупные села обычно теряются в огромном пространстве, где сообщения затруднены, подобно тому как первые центры Нового Света терялись в его безбрежных просторах, по большей части для них бесполезных39 или враждебных им, и, следовательно, были лишены возможности контактов и обмена, без которых немыслимо развитие цивилизации40. Обитатели гор вынуждены рассчитывать в основном на самих себя, в любом случае производить все сами, выращивать виноград, хлеб и маслины, даже если почва или климат мало для этого пригодны. Общество, цивилизация, экономика — все здесь носит консервативный и отсталый характер41.
Таким образом, в целом можно говорить о рассеянии населения гор и еще больше о малой, несовершенной степени его приобщения к цивилизации вследствие недостаточной занятости. Генрих Деккер в своей прекрасной книге42 имел возможность изучить художественную культуру Альп: да, но Альпы — это Альпы, горная страна, выделяющаяся своими ресурсами, своим коллективным опытом, качеством человеческого материала, большим числом хороших дорог. Говоря о горах Средиземноморья, нужно приводить в пример не Альпы, а, скорее, Пиренеи с их изобилующей жестокостью историей, с их первобытной свирепостью. Но и Пиренеи также находятся отчасти в более выгодном положении: в строгом смысле можно говорить о пиренейской цивилизации, употребляя это слово в его прежнем смысле настоящей цивилизованности. В каталонских Пиренеях, регионе, о котором мы будем часто вспоминать, с XI по XII век можно наблюдать за рождением мощного течения романской архитектуры43, которое удивительным образом доживает до XVI века44. Это верно. Но что сказать об Оресе*AJ, Рифе, Кабилии?
Горы, цивилизации и религии
Горы, как правило, представляют собой мир, удаленный от цивилизации, детища городов и низменностей. Жители гор в большинстве случаев остаются на обочине великих цивилизационных движений, бывают не затронуты их медленным распространением. Обладая хорошей способностью к расширению по горизонтальной плоскости, эти движения оказываются бессильными перед препятствиями в несколько сотен метров, мешающими им подниматься по вертикали. Для горных миров, гнездящихся в облаках, почти незнакомых с городской жизнью, даже Рим, несмотря на его потрясающую долговечность, мало что значил45, за исключением, быть может, лагерей, разбитых повсеместно солдатами империи для ее защиты: таковы Леон, у подножия Кантабрийских гор; Джемиля, на пороге крамольного берберийского Атласа; Тимгад и пригород Ламбезы*AK, где стоял III legio augusta*AL… Точно так же латинский язык не получил главенства в чуждых ему горных массивах Северной Африки, Испании и в других местах, а римский дом остался жилищем равнины46. За некоторым местным исключением, горы, остались недоступными для него.
Позднее, когда Риму цезарей наследовал Рим святого Петра, проблема сохранилась. Только там, где можно было действовать с большой настойчивостью, Церковь сумела подчинить себе и принять в свое лоно этих пастухов и свободных крестьян. Но на это были потрачены века. Еще в XVI столетии эта задача не была решена ни католицизмом, ни исламом, который столкнулся с тем же препятствием. Берберы Северной Африки, живущие под сенью своих вершин, не перешли или почти не перешли на сторону Магомета. То же самое курды в Азии47. Зато в Арагоне, в валенсийской провинции или на земле Гранады горы * III стали зоной религиозного раскола, мусульманского сопротивления48, а дикие и неприветливые возвышенности Люберона укрыли адептов вальденской ереси49. В XVI веке горный мир повсюду остается чуждым религиям, подчинившим себе море; коренные сдвиги в жизни его обитателей постоянно запаздывают.
Доказательством тому служит сама легкость, с которой, когда позволяют обстоятельства, новые религии обретают в этих краях многочисленных, хотя и ненадежных сторонников. В XV веке на Балканах целые горные области переходят в ислам, как в Албании, так и в Герцеговине, вокруг Сараево: это говорит прежде всего о том, что они были не очень привязаны к христианским Церквам. Подобное же явление наблюдалось во время войны за Кандию*AM в 1647 году — многие критские горцы, сражавшиеся на стороне турок, отпали от христианства. Таким же образом уже в XVII веке перед лицом русской экспансии Кавказ обратился в магометанство и изобрел для своего пользования одну из самых крайних форм исламского благочестия50.
Таким образом, в горах цивилизация остается неопределенной величиной. Вот любопытный текст Педрасы в его Historia eclesiastica de Granada*AN, составленной в эпоху Филиппа IV: «Не удивительно, что жители Альпухары (высоких гор в королевстве Гранада) распростились со своей прежней верой. Обитатели этих гор — cristianos viejos*AO; в их жилах нет ни капли нечистой крови; они являются подданными католического короля; и однако из-за недостатка ученых людей и вследствие притеснений, которым они подвергаются, они столь невежественны в отношении знаний, необходимых для вечного спасения, что едва сохраняют слабые остатки христианского культа. Не следует ли полагать, что, если сегодня, от чего Боже сохрани, неверные завладеют их страной, эти люди не замедлят порвать со своей верой и принять исповедание победителей?»51
Так вырисовывается особая религиозная география горных миров, которые все время нужно было подчинять себе, завоевывать и отвоевывать снова. Это замечание придает смысл множеству отдельных фактов, собранных традиционной историей.
Следует отметить такое на первый взгляд незначительное событие, как основание первого монастыря реформированных кармелитов в Дуруэло святой Терезой (в детстве она мечтала претерпеть мученичество у морисков в Сьерра-Гвадаррама)52. Помещение принадлежало одному дворянину из Авилы. «Довольно приличная прихожая, комната со светелкой и маленькая кухня — вот из чего состояло это удобное строение, — пишет святая. — Подробно его рассмотрев, я подумала, что в прихожей можно сделать часовню, в верхней комнатке — хоры и в комнате — спальню». В этой «совершенной дыре» поселился святой Жан Делакруа с сотоварищем, отцом Антонио Эредиа, который присоединился к нему осенью, приведя с собой певчего, брата Жозефа. Здесь, среди зимних снегов, они вели самую воздержанную, хотя и не строго затворническую жизнь: «Часто они пробирались босиком по неприступным тропам к крестьянам, чтобы проповедовать среди них Евангелие, как среди дикарей»53.
Эта глава истории миссионерства напоминает историю религиозной жизни Корсики XVI века. Пример тем более показателен, что жители Корсики получили уже наставление в вере от францисканцев за несколько столетий до того. Какой след оставила эта первая католическая реконкиста? Многочисленные документы показывают, что в момент высадки на острове представителей Общества Иисуса для насаждения на нем своих законов и римских порядков духовная жизнь его населения находилась в плачевном состоянии. Священники, если и умеют читать, не знают ни латыни, ни грамматики и, что хуже всего, не умеют служить обедню. Это те же крестьяне, часто одевающиеся в мирское платье, работающие в поле или в лесу и воспитывающие своих детей наравне со всеми. Неудивительно, что христианское благочестие их паствы отличается своеобразием: ей незнакомы «Верую» и «Отче наш»; некоторые не умеют даже креститься. Суеверие находит здесь самую благодатную почву. Остров наполовину отвращен от христианской веры и цивилизации и подпал под власть идолов и варварства. Люди здесь враждебны и безжалостны друг к другу. Убийства совершаются даже в церкви, а священнослужители не хуже других умеют управляться с копьем и кинжалом, а также с ружьями, новым видом оружия, распространившимся на острове в середине века и умножающим раздоры. Между тем в заброшенных церквах струится дождевая вода, растет трава, живут ящерицы и змеи… Сделаем скидку на естественные преувеличения, допускаемые миссионерами с самыми лучшими намерениями. Тем не менее общая картина остается верной. Ее дополняет такая черта: этот полудикий народ способен к душевным порывам, впечатляющим проявлениям чувств. Достаточно появиться заезжему проповеднику, чтобы церковь сверх меры заполнилась горцами; лишние стоят на улице, под проливным дождем, и желающие исповедаться ждут своей очереди до полуночи54…
То, что сообщают нам в XVI веке агиографы этого времени, особенно Ибн Аскар, о марабутском завоевании гор Суса, равным образом позволяет судить о том, в какой атмосфере чудесного жили святые и их поклонники в мусульманской стране: «Мы находим их в окружении толпы шарлатанов, безумцев и простаков»55.
Мы не должны удивляться тому, что фольклор этих заоблачных краев свидетельствует о наивном легковерии. Магические обряды и суеверия заполняют их повседневную жизнь и способствуют успеху в том числе и самого грубого надувательства56.
Новелла доминиканца Банделло57 переносит нас в маленькую альпийскую деревню недалеко от Брешии в начале XVI века: несколько домов, быстрый ручей, фонтан, большие амбары для хранения кормов и, посреди своего маленького стада, приходской священник, заботой которого является благословение жилищ, амбаров, яслей, проповедь слова Божия и демонстрация примеров добродетели. Но вид молодой крестьянки, пришедшей за водой к фонтану священнослужителя, зажигает в нем вожделение. «Вам угрожает ужасное несчастье, — обращается он к своей пастве, — ангел мщения в виде страшной птицы, грифона, готовится обрушить на вас наказание за грехи. Как только он появится, я позвоню в колокол, а вы зажмуритесь и будете оставаться неподвижными». Сказано — сделано: никто не пошевелился, пока колокол не прозвонил во второй раз… Банделло и не думает усомниться в правдоподобии своего рассказа.
Разумеется, это всего лишь простой пример, который можно поместить в огромную картотеку сельских суеверий, остающуюся еще почти закрытой для историков. Грандиозная и бурная эпидемии «дьявольщины» прокатывается из конца в конец по старой Европе, держит в напряжении ее народы, особенно жителей отсталых горных областей в силу их оторванности от просвещения. Колдуны, чародейство, первобытная магия, черная месса — это плоды старого культурного подсознания, от которого западная цивилизация никак не может отделаться. Горы являются любимым пристанищем этих избирающих окольные пути культур, которые уходят в глубину веков и переживают Возрождение и Реформацию. В конце XVI века «волшебные» горы простираются от Германии до миланских или пьемонтских Альп, от находящегося в революционном и «дьявольском» брожении Центрального Массива до Пиренеев с их солдатами-целителями, от Франш-Конте до страны басков! В 1595 году в Руэрге «чародеи владеют умами невежественного населения» — ввиду удаленности церквей ему неизвестна даже Библия. Повсюду роль культурного и социального реванша выпадает на долю шабаша, в отсутствие четко ориентированных общественных преобразований происходит переворот духовный58. На исходе века XVI и даже в первое десятилетие следующего Дьявол без опаски перемещается по всем странам Европы, и мне кажется, что горные перевалы Пиренеев распахивают перед ним даже двери Испании. В 1611 году в Наварре инквизиция сурово расправляется с сектой, насчитывающей более 12 тысяч сторонников, которые поклоняются Демону, возводят ему алтари и вступают с ним в сношения по всякому поводу59. Но оставим этот безбрежный сюжет. В данный момент нас интересуют только проблемы неравномерности, запаздывания в развитии горных миров.
Горная свобода
Бесспорно, что жизнь городов и равнин мало затрагивает эти заоблачные миры. Она просачивается туда по каплям. То, что произошло с христианством, можно отнести не только к религии. Большая часть горных областей осталась вне пределов досягаемости феодального режима, его политической и социально-экономической системы и его органов правосудия. Если их влияние и ощущалось, то только частично. Этот факт отмечают применительно к горам Корсики и Сардинии, но он приложим также и к Луниджане, которую итальянские историки рассматривают как своего рода континентальную Корсику, расположенную между Тосканой и Лигурией61. Его наличие можно удостоверить всюду, где недостаток человеческого материала, его малая плотность, его рассеяние помешали утверждению государства, господствующих языков и крупных цивилизаций.
Исследование вендетты приводит к наблюдениям такого же порядка: районы, в которых распространена вендетта (отметим, что все это горные районы), не прониклись духом Средневековья, они остались непроницаемы для его идей феодального правосудия62: таковы, например, страны берберов, Корсика или Албания. Марк Блок63 замечает по поводу истории Сардинии, что в Средние века «она знала широко сеньоризованное, но не феодализированное общество», вследствие того что остров длительное время не был подвержен воздействию грандиозных процессов, протекавших на континенте». Здесь вновь подчеркивается островной характер Сардинии, который по справедливости является решающим фактором ее прошлого. Не менее важно наряду с этим наличие горных территорий. В такой же — если не в большей — степени, как и море, они отгораживают население от внешнего мира; до наших дней в Оргозоло и других местах из их недр выходят романтические и жестокие разбойники, которые не желают считаться с законами современного государства и с карабинерами. Эти незаурядные личности часто привлекают внимание этнографов и кинорежиссеров. «Кто не ворует, — говорит персонаж сардинского романа, — тот не мужчина»64. И другой: «Я сам устанавливаю для себя закон и беру, что захочу»65.
Если в Сардинии, как и в Луниджане, как и в Калабрии, как везде, где наблюдения (если они возможны) регистрируют отсутствие признаков великих течений истории — если там сохраняются архаичные общественные институты (в том числе и вендетта), то причина этого очень проста: горы есть горы. Горы — это преграды. Но одновременно и убежище, страна свободных людей. Ведь все запреты и ограничения, которые цивилизация (политическое и социальное устройство, денежные отношения) накладывает на человека, здесь недействительны. Здесь нет богатых землевладельцев с мощными и разветвленными корнями (сеньоры Атласов, креатуры Махзена*AP ведут свою родословную из недалекого прошлого); в XVI веке в Верхнем Провансе сельский дворянин, «cavaier salvatje»*AQ, живет рядом со своими крестьянами, как и они, обрабатывает свой участок и не стыдится ни пахать, ни копать землю, ни возить на своем ослике дрова или навоз: он является вечным укором «в глазах прованской знати, живущей в основном в городах, как в Италии»66. Здесь нет богатого и зажиточного духовенства, ненавидимого, а тем более высмеиваемого: священник здесь так же беден, как и его прихожане67. Населенные пункты тут редки, как и представители власти, здесь нет городов в полном смысле слова; добавим, что нет и стражей порядка. Это внизу люди живут в стеснении, в удушливой атмосфере, рядом с получающими доходы клириками, высокомерными дворянами и строгими судьями. Горы — это приют свободы, народоправства, крестьянских «республик».
«Самые скалистые местности всегда были прибежищем свободы», — говорит ученый барон де Тотт в своих «Записках»68. «Проезжая по побережью Сирии, — замечает он69, — можно видеть, что (турецкий) деспотизм распространяется на всю прибрежную полосу, но осганавливается у подножия гор, у первой скалы, у первого ущелья, подходящего для обороны, так что курды, друзы и мутуали*AR, хозяева Ливана и Антиливана, всегда хранят независимость». Злосчастный турецкий деспотизм! Господствуя над дорогами, переходами, городами и равнинами, что значит он в горных областях Балкан и других стран, в Греции и в Эпире, на Крите, где сфакиоты*AS в XVII веке под сенью своих вершин смеются над любыми властями; в Албании, где, правда гораздо позже, протекает жизнь Али Паши Тепеленского? Управлял ли когда-нибудь городом Монастир Вали бей, завладевший им благодаря турецкому завоеванию XV века? Вообще-то его власть распространялась на греческие и албанские поселки, но каждый из них представлял собой крепость, небольшой очаг независимости, который при случае становился настоящим осиным гнездом70. Стоит ли после этого удивляться, что Абруцци, самая возвышенная, обширная и дикая часть Апеннин, могли уклоняться от подчинения византийцам, Равеннскому экзархату, а затем власти папского Рима, хотя Папское государство расширяется к северу, через Умбрию до самой долины По71, а Абруцци соседствуют с Римом? Стоит ли удивляться что в Марокко область Блед эс сиба, не подчиняющаяся султану, расположена в основном в горах?72
В некоторых случаях еще заметные остатки этой горной свободы сохранили свою жизнеспособность до наших дней, несмотря на бремя современной административной системы. В марокканском верхнем Атласе, замечает Робер Монтань73, «поселки, громоздящиеся друг над другом на освещенных солнцем крутых берегах горных потоков, рядом с огромными ореховыми деревьями, увлажняемыми бурлящими водами Атласа, незнакомы с домами шикхов или с халифатами. В этих долинах стараться отличить жилище бедняка от дома богача было бы напрасным трудом. Каждый их этих маленьких горных кантонов является отдельным государством, управляемым собственным советом. Собравшись на террасе, старейшины в одеяниях из темной шерсти часами обсуждают дела поселка; никто не повышает голоса, и, глядя на них, трудно определить, кто среди этих людей главный». Прочность их жизненных устоев обеспечивается достаточной возвышенностью этого уголка гор, достаточной его удаленностью от больших дорог, трудностью доступа к нему: на сегодня это редкость, в отличие от прошлых времен, когда еще не было развитой дорожной сети. Так, Нурра в Сардинии, соединенная с остальными частями острова легкодоступной равниной, долгое время оставалась в стороне от дорог и торговых путей. На одной из карт XVIII века можно прочесть следующую легенду, составленную пьемонтским картографом: «Нурра, непокоренный народ, который не платит налогов!»74
Ресурсы и бюджет гор
Таким образом, горы держатся в стороне от большой истории, отказываясь как от ее притязаний, так и от ее благотворного воздействия. А может быть, это она не хочет иметь с ними дело. Однако жизнь каким-то образом ухитряется связывать обитателей вершин с их собратьями внизу. В Средиземноморье нет этих неприступных гор, которые, составляя несомненное большинство на Дальнем Востоке, в Китае, Японии, Индокитае, Индии, доходят до Малакского полуострова75 и которые, не вступая во взаимоотношения с низменностью, создают свои собственные миры. Дороги в средиземноморские горы открыты, и по ним можно двигаться, хотя они извиваются среди крутых скал и их качество оставляет желать лучшего; эти дороги служат «своего рода проводниками равнины» и ее могущества к заоблачным высотам76. По ним шествуют харки*AT султана Марокко, маршируют римские легионеры, движутся терсии*AU испанского короля, церковные миссионеры, странствующие проповедники77.
В самом деле, кипение средиземноморской жизни столь бурно, что под давлением необходимости она во многих случаях разрушает препятствия, создаваемые неблагоприятными чертами рельефа. Из 32 перевалов, находящихся собственно в Альпах, 17 уже использовались римлянами78. К тому же горы часто перенаселены, по крайней мере они не могут прокормить избыточного населения. Количество жителей здесь достигает демографического оптимума и переходит его: лишние рты должны время от времени спускаться с гор на равнины.
Нельзя сказать, что горы полностью лишены жизненных ресурсов и пригодных для обработки почв, расположенных в глубине долин, на террасах, устроенных вдоль крутых обрывов. Там и тут среди бесплодных известняков имеются вкрапления флиша или мергелей, на которых можно выращивать пшеницу, рожь или ячмень. Иногда местами попадается плодородная земля: Сполето находится в центре довольно обширной и относительно богатой равнины; в Аквиле, в Абруццах выращивают шафран. Чем дальше на юг, тем выше границы, до которых могут произрастать сельскохозяйственные культуры и плодовые деревья. В северных Апеннинах сегодня каштановые рощи поднимаются на высоту 900 м; в Аквиле пшеница и ячмень растут на отметке 1680 м; в Козенце кукурузу, появившуюся в XVI веке, выращивают на высоте 1400 м, а овес — на высоте 1500 м; по склонам Этны виноградники восходят до отметки 110 м, а каштановые леса — до отметки 1500 м79. В Греции посадка злаков производится на высоте 1500 м, а виноградников — до 1250 м80. В Северной Африке эти границы находятся на еще более высоких отметках.
Одно из преимуществ горной местности заключается в том, что она располагает различными ресурсами, начиная с оливковых, апельсиновых и тутовых деревьев на нижней части склонов до настоящих лесов и пастбищ ближе к вершинам. Наличие садовых культур сочетается с выгодами скотоводства: разведения баранов, овец и коз, а также свиней. Относительно более многочисленное, чем сегодня, скотоводство некогда процветало на Балканах, как и в Италии и в Северной Африке. Поэтому горы — это страна молочных изделий и сыров81 (сардинский сыр в XVI веке целыми кораблями развозили по всему западному Средиземноморью), свежего или прогорклого масла, вареного и жареного мяса. Что касается дома горцев, то почти всегда это жилище пастухов и скотоводов, рассчитанное скорее на животных, чем на людей82. Пьер Лескалопье, переезжая в 1574 году через горы Болгарии, предпочитает спать под «каким-нибудь деревом», чем в глинобитных домах крестьян, где скотина и люди ночуют «под одной крышей таким отвратительным образом, что можно пропитаться их вонью»83.
Прибавим, что леса в эту эпоху были более густыми, чем сегодня84. О них можно составить себе представление по национальному парку Валь ди Корте в Абруццах, с его буковыми чащами, поднимающимися на высоту 1400 м, и его фауной, состоящей из парнокопытных, медведей и диких кошек. Богатые дубовые леса Монте Гаргано кормили целые деревни плотников и лесоторговцев, чаще всего обслуживавших кораблестроителей из Рагузы. Горные села и верховные собственники земли оспаривали между собой права владения этими лесами так же горячо, как высокогорными пастбищами. Что касается перелесков и зарослей кустарников, то они пригодны для целей скотоводства, иногда для устройства фруктовых садов; в них водятся дичь и пчелы85. Другие преимущества: множество источников, богатых водой, столь драгоценной в этих южных землях, и, наконец, рудники и каменоломни. В самом деле, в горах сосредоточены почти все запасы полезных ископаемых Средиземноморья.
Но эти преимущества нельзя назвать повсеместными. Есть горы, покрытые каштановыми рощами (Севенны, Корсика), дающие драгоценный «древесный хлеб»86 — каштаны, которые при случае заменяют пшеничный хлеб, есть горы, покрытые шелковичными рощами: их видел Монтень под Луккой в 1581 году87; они росли на холмах Гранады. «Эти люди, — объяснял в 1569 году алжирскому «королю» Ульдж Али испанский агент Франческо Гаспаро Корсо88, — эти жители Гранады не представляют опасности. Что они могут предпринять против католического короля? Они не привыкли к обращению с оружием. Всю жизнь они ковыряются в земле, ухаживают за скотиной, разводят шелковичных червей». Есть также горы, покрытые ореховыми рощами: сегодня в берберском Марокко лунными ночами, под столетними ореховыми деревьями в середине деревни устраивают великие праздники примирения89.
Таким образом, бюджет гор не так уж скуден, как можно было бы предположить. Жизнь здесь возможна, хотя и тяжела. Каких трудов требует земледелие на горных склонах, где нельзя использовать домашних животных! Здесь приходится обрабатывать каменистую почву вручную, удерживать землю, которая оседает и сходит вниз по склонам; в случае необходимости поднимать ее снизу до самой вершины и складывать для нее загородки из камней. Тяжкий и неустанный труд! Если остановиться, горы вернутся к своему первобытному состоянию, и все придется начинать сначала. Когда в XVIII веке население Каталонии завладевает высокогорными каменистыми землями прибрежного массива, колонисты с удивлением обнаруживают среди кустарника огромные оливковые деревья, оставшиеся жизнеспособными, и ограды из сложенных камней, — доказательство того, что их приход был возвращением90.
Горцы в городе
Этот суровый образ жизни91 и бедность, надежда на большие удобства и притягательность платы за труд побуждают горцев спускаться в низину (всегда спускаться, никогда не взбираться), говорит каталонская поговорка92. Дело в том, что ресурсы гор при всем их разнообразии всегда ограниченны. Когда пчел становится слишком много93, улей переполняется, и волей неволей им приходится роиться. Улей нуждается в свежем воздухе во что бы то ни стало. Он отбрасывает лишние рты, как вчерашние Овернь и особенно Канталь извергали из себя людей: детей, ремесленников, подмастерьев, попрошаек94.
Трудно проследить за этой богатой событиями историей. В документах нет недостатка, их даже слишком много. Покинув пространство гор с их смутными воспоминаниями, на равнине и в городах мы вступаем в царство упорядоченных архивов. Вновь прибывший или уже побывавший здесь житель гор всегда встречает внизу кого-то, кто занесет его приметы на карточку и составит более или менее занятный портрет. Стендаль наблюдал сабинских крестьян в день Вознесения в Риме. «Они спускаются с гор, чтобы встретить великий праздник в соборе Святого Петра и посетить службу»95. «Они закутаны в суконные плащи, сшитые из лоскутьев, ноги заворачивают в портянки, перевитые скрещивающимися шнурами; свой угрюмый взгляд они прячут под лохмами черных волос; на грудь свисают войлочные шляпы, которые приобрели темно-бурый цвет от дождей и солнца; крестьян сопровождают их домочадцы, столь же дикие, как и они сами»96. По обитателям гор между Римом, озером Турано, Аквилой и Асколи можно судить, на мой взгляд, добавляет Стендаль, о нравственном состоянии Италии около 1400 года»97. В Македонии в 1890 году Виктор Берар встречает вездесущих албанцев, одетых в живописные костюмы кавалеристов и профессиональных солдат98. В Мадриде Теофилю Готье встречаются торговцы водой, «молодые галисийские muchachos*AV, в куртках табачного цвета, в коротких панталонах, в черных гетрах и остроконечных шапочках»99; были ли они так же одеты, когда бродили по Испании в XVI веке (впрочем, там были и женщины) по ventas*AW, о которых говорит Сервантес, в компании своих соседей-астурийцев100? Один из последних, Диего Суарес, по профессии, видимо, солдат, автор записок о событиях в Оране в конце XVI века, рассказывает о своих похождениях, о том, как он бежал еще ребенком из родительского дома, как нанялся работать на строительство Эскориала, где пробыл некоторое время, найдя для себя подходящее пропитание, el plato bueno*AX. Но его родные, в свою очередь, спускаются с гор Овьедо, несомненно, для того, чтобы участвовать, как и многие другие, в летних сельскохозяйственных работах в старой Кастилии. И Диего скрывается по соседству, чтобы не быть узнанным101. Вся старая Кастилия кишит иммигрантами с гор, которые приходят с севера и иногда возвращаются туда. Эта Монтанья*AY, которая является продолжением Пиренеев от Бискайи до Галисии, едва может прокормить своих жителей. Многие из них погонщики мулов, такие как марагаты*AZ 102, о которых мы еще будем говорить, или как крестьяне-возчики из partido*BA. Рейноса, отправляющиеся на юг с подводами, груженными ободьями и досками для бочек, и затем возвращающиеся в свои деревни и поселки на севере с зерном и вином103.
Постине, не сыскать средиземноморского региона, который не кишел бы этими горцами, непременными участниками жизни городов и равнин, выделяющимися своими багровыми лицами, часто своей одеждой, своими всегда вызывающими любопытство обычаями. Город Сполето, который в 1581 году посетил Монтень, пересекая плоскогорье по дороге от святых мест Богоматери Лоретской, является центром, притягивающим людей особого рода, мелочных торговцев и барышников, готовых ко всякого рода посредничеству, для которого требуется побольше сметки, чутья и поменьше щепетильности. Банделло в одной из своих новелл показывает, какими пылкими и страстными ораторами они становятся в трудную минуту, как они не лезут за словом в карман и умеют быть убедительными, когда чувствуют в этом необходимость. Именно сполетинцы, говорит он, издеваются над простаками, благословляя их именем святого Павла, зарабатывают с помощью ужей и беззубых гадюк, попрошайничают и поют на площадях, продают бобовый порошок в качестве средства против чесотки. С корзиной, подвешенной на шею через левую руку, они слоняются по всей Италии, громкими криками зазывая прохожих104.
Жители Бергамаско105 — так называют в Милане все население в контадо*BB — также хорошо известны в Италии XVI века. Где только их не встретишь! В Генуе и в других портах они работают грузчиками. Назавтра после битвы при Мариньяне они возвращают к жизни окрестные миланские земли, покинутые во время войны106. Несколькими годами спустя Козимо Медичи пытается привлечь их в Ливорно, город, где никто не хочет жить из-за лихорадки. Эти грубые мужланы, неуклюжие, прижимистые, привычные к тяжелому труду, «странствуют по всему миру», замечает Банделло107 (в Эскориале работал даже архитектор Джован Баттиста Кастелло по прозвищу Бергамаско108), «но они не тратят больше четырех кваттрино*BC в день и спят не на постели, а на соломе». Разбогатев, они наряжаются и важничают, не становясь от этого более великодушными, менее неотесанными или смешными. Как настоящих комедийных персонажей их по традиции изображают в роли карикатурных мужей, посылаемых женами в Корнето*BD, как деревенского чурбана в одной из новел Банделло; если это может служить извинением, его извиняет то, что он нашел себе супругу в Венеции, среди тех красавиц, которые продают свою любовь за одну пьечетту*BE позади собора Сан Марко109.
Однако не превращается ли этот портрет в карикатуру? Горец легко становится посмешищем для господ, живущих в городах и на равнине. Он подозрителен, он внушает страх, он потешен. В Ардеше еще около 1850 года жители гор спускались вниз по случаю знаменательных событий. Они приезжали на мулах в полной сбруе, надев праздничную одежду, с женами, увешанными сверкающими и дутыми золотыми украшениями. Уже их наряды отличались от нарядов равнинных жителей, хотя и те и другие имели местные черты, и строгая старомодность их костюмов обычно забавляла деревенских кокеток. Мужланы сверху вызывали только иронию у крестьян внизу, и браки между их семьями были редкими110.
Таким образом, социальные и культурные барьеры постепенно заменяют собой довольно прозрачные географические барьеры, которые беспрерывно нарушались самыми разными способами. Горцы иногда спускаются вместе со стадами, и это является одной из стадий перегонов скота на выпас; иногда в разгар жатвы они нанимаются на работу внизу, и эти сезонные миграции носят гораздо более частый и обширный характер, чем обычно думают: это и савояры111 на пути в нижнюю Рону, и пиренейцы, нанимающиеся на сбор урожая близ Барселоны, и даже корсиканские крестьяне, всякое лето в XV веке перебирающиеся в тосканскую Маремму112. Иной раз они окончательно обосновываются в городе или на сельских землях внизу: «…сколько деревень в Провансе и даже в Конта*BF своими улочками, извивающимися по крутым склонам, напоминают об их родине в горах, о маленьких городках южных Альп»113, откуда вышли их жители? Еще вчера для сбора урожая парни и девушки с гор приходили целыми толпами на равнины и побережье нижнего Прованса, где «гаво(т)»*BG, выходец из Гана, по сути дела имя нарицательное, всегда был известен «как человек, способный к тяжелой работе, небрежно одетый и привычный к грубой пище»114. Такие же наблюдения на более ограниченном, но и более свежем материале можно сделать, обратившись к лангедокским равнинам, на которые стекается бесконечный поток эмигрантов с севера, из Дофине, а еще более из Центрального массива, Руэрга, Лимузена, Оверни, Виваре, Велэ и Севенн. Этот поток затопляет Нижний Лангедок и обычно перехлестывает его границы в направлении богатой Испании. Его состав обновляется каждый год и почти каждый день за счет обезземеленных крестьян, безработных ремесленников и батраков, приходящих на жатву, на сбор винограда или на молотьбу, за счет искателей приключений, оборванцев и нищенок, странствующих проповедников и монахов, музыкантов и пастухов, сопровождающих скот. Голод — великий организатор этих походов с гор. «В основе этого исхода, — признает историк, — во всех случаях лежит очевидное сравнение уровней жизни, говорящее в пользу средиземноморских равнин»115. Эти оборванцы бредут в обе стороны, умирают на дороге или в больнице, но в конце концов они обновляют человеческие ресурсы внизу, где веками закрепляется тип бродяги-северянина, довольно высокого роста, с голубыми глазами и русыми волосами.
Перегоны скота на пастбища в горы сопровождаются перемещениями с этажа на этаж, далеко превосходящими все остальные, но это возвратно-поступательное движение, о котором мы поговорим подробнее в дальнейшем.
Другие формы экспансии населения гор не имеют ни таких размеров, ни такого постоянства. Нам становятся известными только отдельные ее случаи, с трудом поддающиеся оценке, за исключением, быть может, «военных» миграций, ибо все или почти все горы имеют свои «швейцарские кантоны»116. Помимо бродяг и авантюристов, которые следуют за обозами, не получая ни гроша, в надежде поживиться военной добычей, горы поставляют профессиональных солдат, по традиции служащих тому или иному государю. Корсиканцы сражаются под знаменами французского короля, Венеции или Генуи. Солдаты герцогства Урбино и Романьи, которых отдают на службу по контракту их правители, имеют дело в основном с Венецией. Если их господа изменяют, как в сражении при Аньяделло в 1509 году117, то крестьяне также следуют за ними, оставляя на произвол судьбы Республику святого Марка. В Венеции всегда хватает мелких властителей из Романьи, нарушивших присягу и находящихся под судом, обращающихся в Рим с просьбой об отпущении грехов и о возврате имущества118; за это они отправляются в Нидерланды служить Испании и католической Церкви! Стоит ли ссылаться еще на албанцев, на
Заслуживает отдельного рассмотрения история албанцев119. Отличаясь повышенной привязанностью к «саблям, золотому шитью, почестям»120, они чаще всего покидают родные горы, именно чтобы стать солдатами. В XVI веке они встречаются на Кипре121, в Венеции122, в Мантуе123, в Риме, в Неаполе124, на Сицилии, повсюду вплоть до Мадрида, где они надоедают своими прошениями и своими жалобами, требованием бочек пороха или годового содержания, своей дерзостью, своей вспыльчивостью и драчливостью. Вследствие этого в Италии перед ними постепенно закрываются все двери. Тогда они отправляются в Нидерланды125, в Англию126, во Францию во время наших религиозных войн; это солдаты, ищущие приключений, за которыми тянутся их жены, дети и их попы127. Правители Алжира128 и Туниса отказывают им, затем бояре Молдавии и Валахии. Тогда они устремляются на службу Порте, как это было с самого начала и как это стало массовым явлением начиная с XIX века. «Где сабля, там и вера»: они за тех, кто их кормит. А если нужно, «они признают своим пашой свое ружье и визирем свою саблю»129, распоряжаясь ими по собственному усмотрению и становясь разбойниками. Начиная с XVII века множество албанцев, в большинстве своем православные, рассеиваются по Греции, где они ведут себя, как в побежденной стране. Шатобриан не мог не обратить на них внимания в 1806 году130.
История Корсики, Корсики вне собственно острова, не менее поучительна. Повсюду эта страна хочет получить свое, что, впрочем, более или менее справедливо. «Сколько островитян стали знаменитыми в Испании», — записывает де Бради131. Де Лекас, иначе Васкес, был министром Филлипа II (это совершенно точно, и Сервантес даже посвящал ему стихи). Де Бради продолжает: настоящий Дон Жуан был корсиканцем, корсиканцем по отцу и по матери, он называет нам даже его имя и имена его родителей; поднимается также вопрос о том, чтобы установить, родился или нет Христофор Колумб в Кальви! Не вдаваясь в прения о Дон Жуане, можно установить большое число несомненных корсиканцев — моряков, барышников, торговцев, сельскохозяйственных рабочих — если не говорить о короле Алжира132 или о пашах и ренегатах турецкого султана, — которые рассеяны по всему Средиземному морю.
Столетия эмиграции раскидывают по свету и миланских горцев. Мы говорили о жителях Бергамаско, подданных Венеции. Но в Альпах нет ни одной горной долины, которая не имела бы своего выводка эмигрантов, всегда готовых к отправлению. Часто новые изгои находят приют на своей второй родине. Бродячие торговцы скобяными товарами из Валь Виджеццо по традиции отравлялись во Францию, где иногда оседали окончательно, например семья Меллерио, сегодняшние ювелиры с улицы де ля Пэ133. Жители Тремеццо предпочитали Рейнскую область: из их рядов вышли Майнони и Брентано, франкфуртские банкиры134. Начиная с XV века эмигрантов из Вальмазино притягивал к себе Рим135. Мы встречаем их в аптеках и булочных вечного города, а также в Генуе. Мужчины трех ріеѵі*BI озера Комо — особенно из Донго и Градевоны — открывали постоялые дворы вплоть до Палермо. Отсюда довольно любопытно и ясно прослеживаемое сходство женских костюмов и причесок местности Валь ди Бренцо*BJ 136. Дело в том, что за этими отъездами часто следовало возвращение. Так, в Неаполе в XVI веке можно встретить немало типично миланских имен137; но, как говорил в 1543 году консул Дж. Ф. Озорио, «когда ломбардцы, которые приезжают сюда тысячами на заработки, накопят немного денег, они возвращаются с ними в Милан»138. Ломбардские каменщики — (без сомнения, жители Альп) в 1543 году строят замок в Аквилее139; с наступлением зимы они возвращаются домой. Но если проследить за перемещениями этих каменщиков или каменотесов, то речь должна идти обо всей Европе и, бесспорно, обо всей Италии. В 1486 году Іаріcide lombardi*BK участвовали в постройке Дворца дожей в Венеции140.
Даже такая континентальная, такая закрытая со всех сторон страна, как Армения, не избежала этого неумолимого для всякой горной местности жребия. Не станем доверять армянским басням о Мюратах, которые под их настоящим именем Мурадян якобы происходят из Карабаха на Кавказе141. На поверку они выглядят еще менее правдоподобными, чем версия о корсиканском Дон Жуане. Но бесспорно, что армянское рассеяние протекало в направлении Константинополя, Тифлиса, Одессы, Парижа, Северной и Южной Америки. Значительная заслуга принадлежит армянской диаспоре в развитии великой Персии шаха Аббаса в начале XVII века: она поставляла, наряду с прочим, необходимых для этого негоциантов142, которые в то время143 добирались в своих вояжах до ярмарок Германии, до венецианских набережных и до торговых лавок Амстердама144. Их предшественники, пытавшиеся наладить подобные связи, потерпели неудачу. Армяне добились успеха отчасти вследствие того, что были христианами, и во многом благодаря неустанному труду, упорству, умеренности и неприхотливости, которые присущи истинным горцам. «Возвращаясь из христианских стран, — замечает хорошо знакомый с ними Тавернье, — они везут с собой самый разнообразный и мелочной галантерейный товар из Венеции и Нюрнберга, как-то: зеркальца, латунные перстни с финифтью, бусы, которыми они оплачивают купленные в деревнях съестные припасы»145. У себя в доме в Зольфе, богатой армянской колонии в Исфагане, они накапливают большие состояния в наличных деньгах, что позволяет им вести такую же праздную жизнь, какую ведут персы, наряжать своих жен в венецианскую парчу и украшать своих коней серебряной упряжью. Правда, они могут играть на двух коммерческих досках и, не довольствуясь Европой, вести торговые дела с Индией, Тонкином, Явой, с Филиппинами «и всем Востоком, за исключением Китая и Японии»146. Иногда они отправляются туда сами: Тавернье совершает путешествие в Сурат и в Голконду с сыновьями крупного армянского купца из Зольфы; иногда пользуются подставами, устроенными в большом городе по соседству с «баньянами», богатыми индийскими торговцами, эмиссарами азиатского купечества в персидской столице. Некоторые армяне владеют кораблями в портах Индийского океана147.
Этой эмиграцией конца XVI и начала XVII века объясняется Ренессанс в Армении, подобный венецианскому. Но не был ли такой выход за установленные пределы, сколь благотворный, столь и пагубный, причиной того, что уже начиная с XIV века в Армении прекратилось формирование государства, да и вообще социальной среды, обладающей высоким потенциалом? Преуспеяние обернулось для страны проигрышем.
История гор — начало истории Средиземноморья?
Горы, пожалуй, можно назвать кузницей человеческих ресурсов, используемых в других местах; благодаря своему беспорядочному, расточительному образу жизни они питают всю историю моря148. Возможно, эта история вначале протекала именно в горах. Очень похоже, что образ жизни раннего Средиземноморья был образом жизни гор, ведь в сред изменоморской цивилизации, «так же как и в цивилизации Ближнего Востока и Азии, прослеживаются и дают о себе знать скотоводческие наслоения»149, напоминающие о первобытном мире перегонявших свои стада и кочевавших с места на место охотников и пастухов, с редкими вкраплениями скороспелых высокоразвитых культур. Их жизнь была тесно связана с высокогорьем, часто преображенным человеческими руками.
Каковы причины этого? Быть может, богатый выбор природных ресурсов, а также то, что равнины были изначально заболоченными и служили рассадником малярии, либо они были подвержены наводнениям во время разлива рек. Населенные равнины, являющие собой сегодня образцы процветания, — это поздний результат, выстраданный столетиями коллективных усилий. В Древнем Риме в эпоху Варрона жило еще воспоминание о временах, когда на лодках плавали по Велабру*BL. Лишь постепенно производственная деятельность человека распространилась с вершин на низменности, грозящие лихорадкой, поблескивающие стоячей водой.
Доказательств этому достаточно. Вот карта доисторичесгих поселений Нижней Роны, позаимствованная из исследования П. Жоржа150. Все известные стоянки расположены на верхних пластах известняка, которые доминируют над низменностью дельты на востоке и на севере. Прошли тысячелетия, пока в XV веке не начались работы по осушению Роны151. Точно так же в бассейнах и в долинах рек Португалии отсутствуют доисторические слои. Горы, напротив, были населены уже в эпоху бронзы. Истребление лесов в них началось гораздо раньше, чем в средней Европе. В IX–X веках жизнь текла еще вблизи от вершин; поселения, которые восходят к этой эпохе, эпохе астуро-леонских королей, почти всегда, и это не случайно, расположены выше современных деревень152.
Пример Португалии уводит нас за пределы Средиземноморья. Но вот область, находящаяся в самой его сердцевине, Тоскана — страна нешироких и естественным образом заболоченных равнин, пересекаемых долинами, которая образована постепенно поднимающимися холмами; здесь много древних городов, они возвышаются на последнем этаже, на склонах холмов, покрытых сегодня виноградниками и оливковыми рощами. Все это города этрусков, городки-крепости, вскарабкавшиеся на спины холмов; Hochrückenstädte*BM, как называет их А. Филиппсон153. Равнинные города Пиза, Лукка, Флоренция, напротив, приобретают значение позднее, в римскую эпоху154, и еще долгое время болотистые топи вокруг Флоренции представляют опасность155 — впрочем, и в XVI веке тосканские низменности все еще не полностью осушены. Напротив, губительные воды в конечном итоге отвоевывают для себя новое пространство. Болота распространяются в Валь ди Кьяне и на краю равнины, затопляемой Тразименским озером. Увеличивается количество заболеваний лихорадкой в Мареммах и на пахотных равнинах Гроссетго, где, невзирая на все усилия политики Медичи, не удается выращивать хлеб в объемах, достаточных для экспорта156. Таким образом, противостояние гор и равнин является также противостоянием исторических эпох. Аграрные исследования научили нас различать в Центральной и Западной Европе новые и старые земли — Altland*BN и Neuland*BO немецких историков и географов; первые обрабатывались в неолитическую эпоху, вторые были затронуты только средневековой и современной колонизацией. Старые земли, новые земли: в Средиземноморье это почти синонимы понятий «горы» и «равнины».
2. Плоскогорья, предгорья и холмы
Мы охотно согласимся, что этот эскизно начерченный образ гор не завершен. Жизнь не поддается упрощенному описанию, и горы различаются своим рельефом, своей историей, своими нравами и даже особенностями своей кухни. Прежде всего наряду с высокогорьем существуют небольшие горы: плато, холмы, revermonts*BP, которые ничем не похожи и, напротив, всеми чертами отличаются от настоящих гор.
Возвышенные равнины
Плоскогорья — это большие открытые высокие равнины с сухой, по крайней мере в Средиземноморье, почвой и, следовательно, с твердой почвой; изредка их пересекают водные артерии. Дороги и тропинки истаптываются здесь относительно быстро. Так, плоскогорье Эмилии (впрочем, это едва ли плоскогорье, скорее, равнина) повсюду перекрещивается дорогами и всегда служило местом развития блестящей цивилизации, эмблемой которой выступает Болонья. Малая Азия со своими богатыми третичными перекрытиями (без них она оставалась бы столь же дикой, как соседние Загрос*BQ или Курдистан)157, со своей караванной торговлей, караван-сараями, с ее городами в местах перевалочных пунктов является средоточием уникальной истории торговых путей. Высокогорные алжирские плато сами по себе являются степной дорогой, бесконечно тянущейся от Бискры и впадины Шотг-эль-Ходна до марокканской Мулуйи158. В Средние века великий тракт, идущий с Востока на Запад, связывал их рынки, и этот позвоночный столб, существовавший еще до подъема Беджайи, до основания Алжира и Орана и до расцвета Сарацинского моря в X веке159, соединял всю Малую Африку между Ифрикией и Марокко.
Что касается двух плоскогорий в окрестностях Апеннин, которые на западе занимают приблизительно часть Умбрии и Тосканы, а на востоке — Апулии, то осмелимся ли мы утверждать вслед за Филиппсоном160, что они были важнейшей ареной исторического и культурного развития полуострова? Во всяком случае, роль их была велика. Ее значительность вытекает из того простого факта, самого по себе примечательного, что через эти форпосты Италии проходило множество путей. На западе Рим очень скоро проложил через туфовые плато южной Этрурии свои дороги: виа Фламиния, виа Америна, виа Кассия, виа Клодия, виа Аурелия. Еще в XVI веке их маршрут протекал без изменений. Апулия, довольно низкое обширное известняковое плато161, повернутое на восток в сторону Албании, Греции и Леванта, равным образом открыто для передвижения. Два ряда городов пересекают ее двумя длинными параллельными линиями: одна тянется по побережью от Барлетты до Бари и Лечче, другая — через 10 км вглубь, от Андрии до Битонто и Путиньяно162. С античных времен Апулия была очагом заселения пространства, лежащего между морем и внутренней почти пустынной зоной — Мурдже*BR, но также и очагом культуры. Ввиду изобилия торговых путей она была издавна открыта для влияний с запада — ее латинизация163 прошла вполне гладко, — как и для тех воздействий, которые оказывают на нее с востока Греция и Албания, преодолевая разделяющее их море. Некоторые эпохи истории Апулии оставляют впечатление, что она буквально поворачивается спиной к полуострову; судя по всему, эта страна от начала до конца является созданием бесчисленного количества человеческих рук164. В XVI веке обширная и богатая область Пулье*BS является огромной житницей и хранилищем оливкового масла. Всякий устремляется сюда, особенно венецианцы, которые всегда вынашивали мечту обосноваться здесь и даже дважды, в 1495 и 1526 годах, были близки к ее осуществлению; но кроме них и другие города Адриатики — Рагуза, Анкона, Феррара165. Благодаря наличию небольшой островной группы Тремити и деятельности Frati della Caritä*BT, которые там обитают, на протяжении XVI века в Апулии не прекращается контрабанда зерна166.
Но самый яркий пример кипучей жизни этих плоскогорий являют собой в середине испанского полуострова Старая и Новая Кастилия, земли которых избороздили дороги или, скорее, дорожные колеи167, истоптанные к тому же тысячами ног и копытами караванов arrieros*BU (роль возчиков, причудливые обыкновения которых описывает Сервантес, сравнительно невелика168). Эти бесконечные вереницы вьючных животных, мулов, осликов, не видных из-под поклажи, пересекают Кастилию с севера на юг и с юга на север. Они перевозят все, что встречается на пути: зерно и соль, шерсть и лес, глиняную или фаянсовую посуду из Талаверы и путешественников.
Эти «грузоперевозки» позволяют Кастилии обеспечивать связи между окраинными областями полуострова, которые окружают ее и часто отделяют от моря. Именно благодаря этим сообщениям Кастилия, как было о ней сказано169, «создала Испанию». Именно они определяют и, если угодно, обнажают сущность экономики страны: в самом деле, с давних пор эти караванные пути ведут на восток, прежде всего в Барселону, в задачи которой, наряду с прочим, входила продажа испанской шерсти; затем в Валенсию, процветавшую в XV веке170, в эпоху Альфонса Великодушного (1316–1458); наконец, в Малагу и Аликанте, которые в XVI веке являются портовыми центрами торговли шерстью. А. Шульте в своем труде о Grosse Ravensburger Gesellschaft*BV полагает, что закат Валенсии в конце XV века вызван тем, что транспортировка товаров по кастильским дорогам, в полной мере развернувшаяся при порядках, установленных католическими королями, переместилась в активные города Севера: Медину Дель Кампо, Бургос, Бильбао, через посредство которых Испания устанавливает связи с могущественной Северной Европой. Эта правдоподобная гипотеза снова обращает наше внимание на упомянутое пространственное оживление, на караванную торговлю, без которой невозможно понять ни Испанию в целом, ни саму Кастилию с ее городами, расположенными вдоль линии, протянувшейся с севера на юг вдоль дорог, служивших для выгона скота на горные пастбища и для перевозки грузов, которые некогда были путями Реконкисты. Не стала ли эта простота сообщений первым условием действенного управления, благодаря которому Кастилия, наставляемая «железной розгой» своих королей, о которой говорит в 1581 году171 венецианский посол, была так быстро и так успешно подчинена ими? Не случайно под действием всех этих причин Кастилия в это время становится центром тяжести и сердцем Испании172.
Страна, растущая на шпалере
На стыке гор и равнин173, в нижней части предгорий — в Марокко ее называют Дир — прорисовываются узкие полоски глубоко укоренившейся и цветущей жизни. Возможно, потому, что на высоте от 400 до 200 м, вдали от ядовитых испарений равнины и в то же время в пределах произрастания сultura mista*BW создаются оптимальные для средиземноморского ареала условия. Кроме того, вода позволяет заниматься орошением и разведением искусственных садовых культур, украшающих эти полоски земли.
В Марокко, там, где Атлас переходит в Дир, простирающийся до больших плоскогорий запада, при всяком спуске в долину можно видеть оросительные каналы и рядом с ними сады и цветники, которыми восторгался отец Фуко*BX. Равным образом, путешественник, едущий с севера, получает свои первые впечатления от Италии как истинно средиземноморской страны, лишь далеко оставив позади Альпы, на подступах к Апеннинам, которые простирают от Генуи до Римини, у основания полуострова, свои изрытые оврагами склоны, там и сям усеянные великолепными оазисами. Это впечатление бывает очень сильным весной, когда вступаешь в эту страну зелени и цветов, страну возделываемых полей, где с виноградниками, оливковыми и вязовыми рощами соседствуют белеющие виллы, в то время как в долине По лишенные листвы деревья — тополи, ивы, шелковицы — кажутся еще скованными зимним холодом. Ибо смешение культур, сочетание плодовых деревьев, кустарников и иногда пахотных полей часто ограничивается линией предгорий.
«Как раз на этой высоте (от 200 до 400 м), — отмечает Видаль де Ла Блаш174, — по периметру римской Кампании протягивается цепь castelli romani*BY, гнездятся старинные oppida*BZ, которые соприкасаются в районе Вольскских холмов с пустынной (во времена Видаля) полосой Понтийских болот, и античные города контролируют довольно безлюдные подступы к древней Этрурии. Первый план здесь занимают сады, зеленеющие на фоне гор. Oppida гнездятся по отрогам скал, на невозделываемых землях. Средоточием довольно оживленной деятельности являются здесь не города, а прилегающие к ним местности. Чистый и благотворный воздух сохраняет и подпитывает человеческие ресурсы, которые когда-то поставляли Риму наилучший материал для его легионов, а сегодня — рабочую силу для эксплуатации Кампании».
Такие же пейзажи, карабкающиеся по шпалерам, встречаются на побережье Адриатики, вдоль длинной границы динарийских Альп, начиная от окрестностей Истрии до возвышенностей Рагузы*CA или Антивари*CB 175. Узкая приморская полоса отделяет горы от побережья и через бреши в скалах проникает вглубь страны: через проход Карниолу до Постойны, через ущелье Пролог до Ливно и через зараженную лихорадкой долину Наренты*CC до Мостара в Герцеговине. Но эти выступы, имеющие нитевидную форму, не идут ни в какое сравнение с огромной Загорой, карстовой горной страной, которая перекрывает сбоку весь Балканский полуостров, занимая на широте Рагузы такое же пространство, как Альпы на меридиане Мюнхена.
Можно ли представить себе более разительный контраст? На востоке пространные горные области, опустошаемые зимним холодом и катастрофической летней сушью, зона скотоводства и нестабильности, настоящие «страны-улья», уже в Средние века, а вернее с незапамятных времен (особенно Герцеговина и Черногория), выбрасывают своих жителей и свои стада на предлежащие им земли, в моравскую Сербию с ее полупересохшими руслами рек, в Шумадию с ее когда-то непроходимыми чащами, в Хорватию-Славонию на севере и, наконец, в Сирмию*CD
Нельзя представить себе более сурового, более патриархального и, несмотря на все очарование его культуры, более отсталого края. В XVI веке это граничащая с турками прифронтовая страна, где идут бои. Загорцы — прирожденные солдаты, разбойники или изгои, гайдуки или ускоки, «легконогие, как олени», сказочно отважные. Горы помогают их вылазкам, и тысячи народных баллад — pesma*CE повествуют об их подвигах, об избитых ими беях, о разграбленных караванах, о похищенных красавицах. Не вызывает удивления, что этот дикий горный край тянется и в сторону Далмации. Но здесь его просачивание не имеет ничего общего с анархией, наблюдаемой на востоке или на севере: его потоки упорядочены, тщательно процежены. Шайки загорцев сталкиваются с действенным сопротивлением: они могут наводнить нижнюю Албанию, но не узкие прибрежные поля и сады. С трудом им удается проскользнуть сюда местами, особенно через Нарентскую впадину. Что до человеческого типа, то он одомашнивается: разбойник превращается в стража порядка; потенциальный хлебопашец направляется на острова, а чаще, благодаря стараниям Венеции, в сторону Истрии, пустынные поля которой более плодородны, чем в других местах176.
Дело в том, что пришелец на этот раз сталкивается с чрезвычайно устойчивым и мудрым миром, который чурается если не движения вообще, то, по крайней мере, массовых переселений и жестов отчаяния, присущих обитателям вершин с их замкнутым сельским миром, терпеливо обустроенным, где каждый клочок земли тщательно обработан мотыгой: садики, окруженные каменными оградками, плодовые рощи, виноградники, пашни в тех местах, где склоны более пологи. Целый ряд урбанизированных поселков и деревушек с узкими улочками и стеснившимися на них высокими домами выстраивается по берегам небольших бухт, «драг», на выступах суши и прибрежных перешейках. Здесь живут рассудительные и трудолюбивые люди. Если они не богаты, то располагают достатком, будучи умеренными в потребностях, как все жители Средиземноморья. Им приходится вести борьбу с природой, с угрозой экспансии огромной Загоры и с турками; кроме того, они сражаются с морем: все это требует сплоченных усилий, на которые неспособны люди, свободные в своих поступках. Рагузский крестьянин начиная с XIII века находится в положении «колона», полузависимого работника. Сохранившийся кадастр XV века указывает нам на подобное же положение крестьян в окрестностях Спалато*CF. В XVI веке вокруг венецианских вилл dell’altra sponda*CG земледелие робко прячется под защиту солдат. Каждое утро крестьяне отправляются на работу' и каждый вечер возвращаются с нее в сопровождении военного отряда177. Это никак не способствует развитию индивидуализма или возникновению крестьянских волнений, на которые, однако, имеются определенные указания178.
Впрочем, все далматинское общество остается в подчинении строгой иерархии и дисциплине. Вспомнить только о роли знатных семей Рагузы! Кроме угнетенных и неимущих огородников и рыбаков здесь в праздности пребывал еще целый класс сьоров*CH. «Рыбак — говорит Цвиич, — ловит рыбу для себя и для сьора, с которым он тесно связан: сьор считает его как бы своим человеком, а рыбак отказывается продавать свой улов другим». «В силу своей стабильности, — говорит еще Цвиич, — эти общества как бы застыли, определились раз и навсегда». Это справедливо и в то же время неточно. Ведь речь идет скорее о человеческой психологии, чем о стабильности общества. В самом деле, социальный мир безмятежных предгорий развивается, изменяется, движется. Особенно когда речь идет о таких местностях, как Далмация или кромка Каталонского массива, о которой мы могли бы рассказывать так же подробно; эти случаи усугубляются тем, что в отличие от римских замков они не спускаются на узкие и ограниченные равнинные пространства, а выходят к морю, что все усложняет и все упрощает. Ведь полоска Далмации посредством Адриатики соединяется с Италией и со всем огромным миром! Она широко открыта для внешних воздействий. Венеция, политическое влияние которой преобладает в Далмации в XVI веке, пропитывает ее, даже сама того не желая, своей наступательной цивилизацией.
Холмы
Та же проблема встает, когда речь едет о холмах, особенно о возвышенностях из туфа или третичного известняка, рано освоенных и легко подчиненных себе людьми: холмах Лангедока, Прованса, Сицилии; холмах Монферрата, этих «островах» итальянского Севера; о холмах Греции с их общеизвестными классическими наименованиями; о холмах Тосканы с их знаменитыми почвами, с их виллами и деревнями, похожими на города, расположившимися среди самых живописных пейзажей в мире; о Сахеле Северной Африки, который столь же характерен для Туниса, как и для Алжира.
Протянувшийся между морем и Митиджей, соприкасающийся с Бузареей, которая представляет собой Центральный*CI массив в миниатюре, Алжирский Сахель чрезвычайно важен для Фаса, сельской местности в Алжире179. Это урбанизированная деревня, разрезанная на части владениями алжирских турок, усвоившая диалект соседнего города, — небольшой оазис посреди «кочевых» диалектов180, окружающих городские центры. Ухоженные, нарядные, покрытые дренажной сетью (до наших дней дошла канализация турецкой эпохи)181, эти миловидные холмы покрыты зеленью. Сады, которыми гордится множество средиземноморских городов, окружают своими деревьями и журчащими водами белые дома Алжира, поражая своей роскошью, которой в 1627 году восторгался португальский пленник Жуан Карвалью Машкареньяш182. Этот восторг был неподдельным: Алжир, город пиратов американского размаха, является также городом роскоши и искусства, проникнутым в начале XVII века итальянским влиянием. Наряду с Ливорно, развивавшимся подобным же образом, это один из богатейших городов Средиземноморья и к тому же один из наиболее склонных к расточительству.
Слишком очевидно, что эти примеры ставят перед нами проблемы, которые только на первый взгляд могут показаться простыми и достаточно частными. Недавняя работа Рене Береля о Нижнем Провансе XVII–XVIII веков183, проливающая на них новый свет, справедливо предостерегает нас от такого поверхностного взгляда. Более пристальное рассмотрение показывает, что мало что может сравниться по сложности и изменчивости во времени с этой хрупкой экономикой земледелия на террасах, расположившихся по склонам холмов. Полоска земли, зажатая между более или менее отстоящими друг от друга стенками, называемыми «рестанк» или чаще «ульера», становится шире или уже в зависимости от угла наклона косогора. «Виноградник располагался по краю ульеры, редкие деревья — по всей ее площади»; между виноградом и деревьями растут зерновые, овес в смеси с земляными орехами (корм для мулов) и, главным образом, овощи (чечевица, горох, бобы). Эти культуры находятся в вынужденном соперничестве друг с другом, обусловленном рыночными ценами; они конкурируют также с продукцией соседних областей, включенных в более крупные процветающие или отсталые системы хозяйства. Сельская местность вокруг Виченцы в конце XVI века, казалось, принадлежала одному владельцу, поскольку была «сплошь покрыта садами», хотя состояла из равнинных участков, долин и monti*CJ 184. Зато сколько пустынных холмов, которые не имеет смысла подвергать rompude, расчистке185, было во внутренней части Нижнего Лангедока! Не покидают ли тот или иной каменистый pech*CK часто из-за того, что конъюнктура становится невыгодной? Ведь трудовые затраты на возделывание террасных культур не всегда окупаются.
Короче говоря, не стоит слишком преувеличивать важность этого мира холмов, в целом довольно немногочисленных. В Средиземноморье они зачастую обладают самыми прочно укоренившимися человеческими ресурсами, самыми устойчивыми ландшафтами, но видеть в них главную опору средиземноморской цивилизации, ее единственное творческое начало, как поступает Люсьен Ромье186, было бы чревато слишком смелым упрощением. Нам не следует, в свою очередь, поддаваться искушению и, увлекшись примером тосканских или лангедокских холмов, забывать ради этих ограниченных источников о других питательных началах огромного средиземноморского тела.
3. Равнины
Еще легче впасть в ошибку относительно роли равнин Средиземноморья. Скажите «горы» — эхом разносится в ответ: суровость, скудость, малая плотность населения, отсталость. Скажите «равнина» — эхо отвечает: изобилие, приветливость, богатство, жизненные удобства. Но если речь идет о средиземноморских странах в рассматриваемое нами время, тот, кто прислушивается к эху, может легко обмануться.
Конечно, в Средиземноморье есть большие и малые равнины, которые часто образовывались между пиренейско-альпийскими складчатостями вследствие обрушения с последующим заполнением наносами — результатом тысячелетних усилий озер, рек, или морей. Излишне говорить, что и равнины, более или менее обширные (только десяток из них выделяется своими размерами или своими ресурсами) и более или менее удаленные от моря, сильно отличаются своими характеристиками от окружающих их высокогорий. У них разная протяженность светового дня, разные краски, на них растут разные цветы. Не совпадают даже времена года. В то время как Верхний Прованс и Дофине зима покидает с опозданием, в Нижнем Провансе она «продолжается не более одного месяца», «так что в течение одного сезона там можно видеть и розы, и маки, и цветущие апельсиновые деревья»187. Посол де Брев, который 26 июня 1605 года отправляется со своими спутниками смотреть ливанские кедры, удивляется различию, которое происходит от высоты местности: «Здесь (в Ливане) виноградники только начинают цвести, как и оливы, а хлеба — желтеть; в Триполи же (у моря) можно видеть спелый виноград и оливки, сжатый хлеб и созревающие фрукты»188. Фламандец Пьер Кук д’Алост в 1533 году повествует нам, подкрепляя свой рассказ иллюстрацией, о трудностях, встречающихся ему помимо «дождя, ветра, снега или града» на пути через горы Славонии. «Когда едешь по деревенской местности на равнине», все улаживается: «…греческие женщины приносят для продажи проезжающим всякого рода съестное и припасы надлежащего качества, потребные для путешественников, как-то: лошадиные подковы, ячмень, овес, вино, хлеб или испеченные в золе лепешки»189. Такую же радость выказывает в 1573 году Филипп де Канэ, добравшись на выходе из заснеженных гор Албании до приветливых фракийских долин190. Подобно ему многие другие путешественники были тронуты очарованием жарких равнин, которые, казалось, открывали людям свои ласковые объятия191.
Так только казалось. Ведь эти равнины легко было обустраивать, когда они имели малую протяженность192. Люди тотчас же взяли в оборот их возвышенные части, пригорки, речные террасы,193 опушки гор; здесь они основали густонаселенные деревни, иногда даже города. Напротив, на дне речных бассейнов, под угрозой затопления плотность населения, как правило, остается небольшой. Такой предстала перед Монтенем равнина Лукки, а перед Белон дю Маном — Бруссы*CL; такой всегда предстает перед нами равнина Тлемсена, которую сумели освоить уже римляне: в середине ее находятся сады и орошаемые поля, по краям растут фрукты и виноград, далее располагается ряд известных городов — такое зрелище открывалось еще перед Львом Африканским, который описывал его около 1515 года194. И вдалеке от населенных центров размещены, как бы в соответствии с законом окружностей Тюнена*CM, крупные земельные владения, ведущие экстенсивное хозяйство195. Средиземноморские равнины большего масштаба гораздо хуже поддавались освоению. Долгое время люди пытались овладеть ими от случая к случаю и без особого успеха. Лишь недавно, около 1900 года196, было окончено освоение долины Митиджа, находящейся за Алжиром. Только после 1922 года греческая колонизация одержала верх над болотами на равнине Салоник197. И уже накануне Второй мировой войны были закончены работы по мелиорации дельты Эбро и Понтийских болот198. В XVI веке тем более далеко не все большие равнины были богатыми и процветающими. Эго покажется парадоксом, но чаще всего они имели унылый и пустынный вид.
Поделиться книгой: