– Ну извини! А что на тебя-то сегодня нашло, можно узнать?

К моему и Фрэн изумлению, Элен взорвалась:

– Я больше не могу выносить, как вы друг другу в глотки вцепляетесь. Не могу, вам понятно? – Она схватила свою чашку и швырнула ее в угол – чашка взорвалась, как граната. – Вам понятно?

Струйка кофе побежала по кафельным плиткам пола. Это было единственное движение на кухне.

– Я понимаю тебя, Элен. Тебе это осточертело, – мягко сказал я. – Тем не менее я не позволю, чтобы какой-то тип, о котором я даже ничего не знаю, дарил моей несовершеннолетней дочери белье, какое впору носить уличной девке.

У Элен задрожал подбородок.

– Ты просто не можешь уступить, да, Клод? Последнее слово обязательно должно остаться за тобой. Ты… – Тут она взглянула в окно и вскочила на ноги. – Пошла прочь, проклятая тварь! Кыш!

С этими словами она бросилась вон из кухни. Мы с Фрэн изумленно смотрели ей вслед. Она тяжело выбежала в залитый солнцем сад, размахивая руками и вопя, как одержимая. Перепуганный соседский кот черной молнией перелетел через ограду. Элен бежала по лужайке, халат ее распахнулся. Добежав до места, где только что был кот, она опустилась на корточки.

Оставив Фрэн у окна, я вышел посмотреть, что происходит. Элен подняла что-то с земли и покачивала, прижав к груди.

– Что стряслось?

– Он мертв, – без выражения проговорила она. Приоткрыла сложенные ладони, показав недвижное смятое тельце воробья с еще трепещущими перышками. Головка откинута, словно в полном изнеможении. На ночной рубашке Элен алела булавочная капелька крови. – Бедняжка! – расплакалась она.

– Он не успел почувствовать боли.

– Ты правда так думаешь?

Горе людей, живущих счастливо, людей, обращающих свою бесхитростную любовь на все окружающее, невыносимо. Для нас, всех остальных, оно как страдание детей.

– Оставь его, – мягко сказал я. – Это в порядке вещей.

Я осторожно взял у нее крохотное тельце (оно еще было едва ощутимо и неприятно теплым, как телефонная трубка, которой только что пользовались) и положил в тени кустов. Затем обнял Элен за мощные плечи и повел к дому.

– Что там случилось? – спросила Фрэн, поднимая голову от стола.

– Этот проклятый кот, – сказал я, – убил воробья.

– Ох!

Элен тяжело облокотилась о кухонный стол и попыталась улыбнуться сквозь слезы.

– Простите. Я такая глупая! – Она утерла глаза и шмыгнула носом. – Столько шума из-за какой-то птички.

Но нам тут же стало ясно, что воробей имеет к этому самое малое отношение. Элен вздохнула довольно театрально.

– Я просто хочу, чтоб мы жили в согласии и были счастливы.

Последовало молчание, во время которого я неуклюже гладил ее по плечу.

– Все этого хотят, – сказала Фрэн и спокойно вышла.

Я поцеловал жену в щеку.

– Я тебя люблю. – Как ни сдерживал я себя, ее ранимость, ее способность все принимать так близко к сердцу, неимоверная доброта вызывали во мне раздражение, злость. – Ты лучше меня.

– Нет, нет, Клод. – Слезы у нее высохли, но голос был несчастным. – Ты хороший человек – по-своему. Только слишком суров с Фрэн. Разве ты забыл, каким сам был в ее возрасте? У нее в голове каша. Нет смысла пытаться давить на нее.

– Может, ты и права.

– Почему бы тебе не подняться к ней и не поговорить?

– О Боже, опять ты за свое. Это так необходимо?

– Нет, конечно. Это исключительно твое дело. – Спорить с Элен было все равно что бороться с облаком. Эта бесполезность иногда заставляла меня вести себя до того дико, что я сам изумлялся. – Конечно, я была бы счастлива, если б ты помирился с ней, – продолжала жена, – но поступай как хочешь.

– Ладно, будь по-твоему. Только, пожалуй, выпью еще кофе, чтобы окончательно успокоиться. – Я пил кофе, а Элен смотрела на меня, склонив голову набок и сложив толстые руки на груди.

Недавние слезы сменила слабая улыбка. Я даже забыл добавить в кофе молоко.

– Ах, черт!

Пересиливая себя, я поднялся наверх и постучался к Фрэн.

В комнате царил обычный беспорядок: повсюду разбросанные журналы, бюстгальтеры, косметика и любимые игрушки. Фрэн уже успела надеть белую блузку и сейчас, сидя у туалетного столика, повязывала школьный галстук. Ее теперешнее одеяние выглядело на ней нелепо. Она обернулась через плечо, но ничего не сказала.

Чувствуя себя ужасно неловко, я присел на краешек кровати, как садился, когда она была маленькой, чтобы почитать ей что-нибудь. Я всегда искал возможности почитать своим детям, но Кристофер меня разочаровал. Всякий вымысел поражал его своей нелепостью. Его интересовали одни планеты, вулканы и звезды. С другой стороны, Фрэн была очарована историями о принцах и волшебниках и просила, чтобы я читал ее любимые сказки снова и снова. Наверно, самое большое удовольствие, которое я в жизни испытывал, было зайти по дороге с работы домой в книжный магазин и купить ей новую книжку.

Она кончила возиться с галстуком и повернулась ко мне.

– Больше не стану надевать ту рубашку. Я хочу сказать, если она тебе в самом деле не нравится…

– Не беспокойся. С моей стороны это была просто глупость.

Последовало молчание. Ярко светило весеннее солнце, и, когда она повернулась к окну, вокруг ее головы вспыхнул ореол.

– Вчера вечером… – заговорила она, и я опустил голову.

– Это я виноват, Фрэн. Не следовало мне быть таким грубым с тобой.

С этими словами я встал, и она вдруг оказалась в моих объятиях и с удивительной силой сжала меня. В прежние времена после дня на работе, когда, казалось, весь мир настроен против меня, было так важно увидеть ее перед тем, как она ляжет спать. Как я любил ее тогда. Она, бывало, каждый вечер обнимала меня с жадным эгоизмом, свойственным детям, не подозревающим о счастье, которое они сами дарят.

Мы стояли прижавшись друг к другу, и я забеспокоился, не противно ли ей ощущать мое брюшко. Потом я почувствовал прикосновение ее груди, вздымающейся и опадающей, как бока двух теплых сонных зверьков. Роджер, или как там его, точно так же ощущал ее. Я видел его голову, темноволосую и не имеющую лица, склоненную к ней. Я резко разжал объятия и отступил в сторону.

Фрэн удивленно посмотрела на меня.

– Мне трудно… – заговорил я, но запнулся – язык не поворачивался продолжать.

– Да, я понимаю.

На какой-то миг мне почудилось, что она и впрямь может понять, хотя самому мне это давалось с трудом. В ярком солнце просвечивали силуэтом сквозь белую блузку ее грудки. Они выглядели крохотней, чем когда ощущались, и формой походили на слезинки. Чуть кивнув, я неловко зашагал к двери. Распахнул ее и оглянулся.

Фрэн стояла отвернувшись к окну и надевала школьный блейзер – точно так же, как в те дни, когда мир вне моих объятий не внушал ничего, кроме страха.

Как я любил ее тогда.

Прежде чем зайти в магазин и узнать, не добился ли Вернон каких-нибудь успехов, предстояло еще отправиться по делам в Кентербери.

Конечно, Кент не то место, куда бы я спокойно поехал без крайней необходимости. В тот день, как это случалось регулярно, возникла необходимость навестить жившего там Клайва, мастера из мастеров. Клайв был среди тех, кто работал на меня, выполняя мои случайные заказы. Моя семья знала его как просто реставратора, но в действительности он был способен на кое-что большее, вот почему я предпочитал, чтобы он жил в почтительном отдалении от меня.

Я сел в «рейнджровер» и тронулся, галька захрустела под колесами.

Эти поездки за город всегда вносили приятное разнообразие в повседневную рутину. Уже через двадцать минут настроение у меня поднялось. Я возвращался в простой и ясный мир бизнеса, в котором чувствовал себя как рыба в воде.

В то утро шоссе, ведущее из Лондона, было полупустым, и я мчался по залитой солнцем дороге с опущенным стеклом, поглядывая на безоблачное небо. От непривычного весеннего сияния впечатление было такое, будто я только что снял темные очки. В бардачке завалялась кассета с записью «Кентерберийских рассказов», а поскольку я туда и ехал, я сунул ее в магнитолу и нажал клавишу. Над головой немыслимо безмятежно плыли стаи облаков. Они были воплощением белизны, которой белизна зубов и бумаги – лишь слабое подражание, пришельцы из иного, совершенного мира, и одновременно казалось, протяни руку и коснешься их. Прохладные озера их теней скользили по земле. Когда я несся сквозь них, возникало ощущение, будто с заднего сиденья старик Чосер, опершись подбородком на свой посох и вперя проницательный взгляд в открытое окно, обращается прямо ко мне на благородном языке своего столетия.

Клайв жил в одной из сонных деревушек, столь типичных для соседних с Лондоном графств. По крайней мере, они выглядят сонными. На деле же в них кипит жизнь: люди тут варят джемы, пишут на «Радио Таймс» о вчерашних вечерних передачах, делают перманент и вонзают друг другу нож в спину. Домишко, служивший Клайву одновременно жильем и мастерской, тоже был до омерзения типичным с его свинцовыми рамами и розами, вьющимися по стене.

Дверь открыл поджарый седой человек в фартуке и с потухшей самокруткой, прилипшей к нижней губе. По его виду никак нельзя было сказать, что он мастер золотые руки, один из вымирающего племени настоящих кудесников. В стране осталось всего несколько мастеров, которые могли из ничего сделать антикварный шедевр. Большинство ловкачей способно было лишь на то, чтобы состарить уже существующую вещь.

– Доброе утро, Искусник, – поздоровался я. – Что, готов мой заказ?

– Думаю, что так, мистер В., – ответил Клайв, прилипший к губе окурок укоризненно при этом шевелился. – Уж сделали как умеем.

– Покажи, покажи быстрей, пока я не спустил в штаны.

Кент всегда заставлял проявляться всему самому дурному во мне.

Клайв провел меня через дом на задний двор, в садик, в котором находилась большая мастерская. Со спокойной сдержанностью мастер открыл дверь. Внутри кроме столярного инструмента хранился и всяческий материал, с которым работал Искусник: штабеля досок, находившихся на разных стадиях обработки, бесконечные ящики с мебельными ручками, петлями и замками всех самых знаменитых мебельным искусством эпох. В одном углу высилось, как привидение из пантомимы, нечто внушительных размеров, прикрытое пыльной тряпкой. С ритуальной медлительностью Клайв прошел в угол и сдернул тряпку на пол, усеянный стружкой и опилками.

– Вот, смотрите.

У меня аж дыхание перехватило. Это был красного дерева высокий комод эпохи Георга III во всей своей красе: резной карниз, гнутые стрельчатые ножки, углы с каннелюрами – все было на месте. Найти столь прекрасно сохранившийся экземпляр, не разделенный на верхнюю и нижнюю бельевую части, было, говоря без преувеличений, невероятной удачей.

– Искусник! – сказал я с восхищением. – Ты превзошел самого себя! – Я долго ходил вокруг комода, разглядывая его под разными углами, в немом благоговении перед талантом Клайва. – Да, да, это твой шедевр.

– Вы очень добры, мистер В.

Я ничуть не преувеличивал. Этот комод был лучшим из всех «воспроизведений», сделанных Клайвом. Начать хотя бы с того, что он сделал его собственноручно от начала до конца, что ставит его на одну ступень с самими мастерами-краснодеревщиками Георгианской эпохи. Но дальше ему пришлось идти на всяческие ухищрения, и это переводило его в иную категорию.

Во-первых, он тысячи раз выдвигал и задвигал ящики, чтобы создать впечатление, что комодом пользовались пару веков. Затем он вынес его в сад и оставил там на открытом воздухе на месяц. Подпортив таким способом, он затащил его обратно и подновил. Потом – и это было просто гениально – снял подлинные ручки и заменил на другие, эпохи королевы Виктории, чуть более массивные и вычурные. Даже самый проницательный дилер попался бы на эту хитрость. Он бы заметил, что ручки не оригинальные, был бы доволен своей проницательностью и снял бы, чтобы убедиться в этом. Но под ними увидел бы следы от старых, Георгианской эпохи ручек, оставленных, пока комод стоял в саду у Клайва. Какое бы он вынес заключение? Конечно, что комод подлинный, должен быть подлинным. Отличная уловка.

Верить, что приобрел подлинник, так же хорошо, как иметь его, вот что я вам скажу.

– Клайв, ты гений. Сколько с меня?

– Ну, в последнее время все малость подорожало, мистер В. Я рассчитывал на семьсот пятьдесят.

– Полно, полно, Клайв, давай серьезно. Учти, что и я должен с этого что-то иметь. Мои расходы в этом году тоже взлетели до небес. Если я дам тебе семьсот пятьдесят, то не оплачу и бензин на поездку сюда. Сойдемся на пяти сотнях.

Дурень согласился. Золотые руки, а мозги никуда, таков был Клайв.

Кряхтя и отдуваясь, мы погрузили комод в «рейнджровер», и я отправился обратно в Гринвич. Когда я приехал, Кристофер был один в магазине, наводил глянец на довольно изящный чайный столик семнадцатого века. Глядя на его рассеянные движения, можно было подумать, что он все утро трет эту небольшую вещицу, а мысли его в это время витают где-то далеко, занятые решением сложной метафизической проблемы. Заслышав звук открывающейся двери, он резко выпрямился, едва не опрокинув телескоп, стоивший пятьсот фунтов.

Кристофер, конечно, знал, что невозможно заработать на антиквариате, не продавая время от времени подделки. О чем он еще не знал, так это о том, что фактически на меня уже работал человек, который их мастерил. Я ничего ему не говорил, не будучи уверен, как он отреагирует на подобное злостное мошенничество. Впрочем, он имел голову на плечах, и было только делом времени, когда он задастся вопросом, как я умудряюсь каждый месяц добывать подобные жемчужины.

– Здравствуй, Кристофер. Ну, что тут у нас происходит?

Вопрос не слишком определенный для моего сына. Несколько секунд он жевал губами, раздумывая над моими словами и прочими тайнами бытия. Кадык отчаянно ходил вверх и вниз. Наконец до него дошло.

– А да, утром я наконец-то продал те два кресла.

– Что, уж не те ли, ампирные? – Они были самой дорогой вещью в магазине и почти наверняка подлинной. – Розового дерева?

– Да.

– Черт возьми! И сколько ты за них взял в конце концов?

– Две тысячи пятьдесят.

– Отлично, сын. – День складывался удачно. Секунду я стоял, с удовольствием вдыхая запах мебельной политуры и бархоток «Брассо», который всегда напоминал мне мою молодость. – Просто отлично. Я там привез новую вещицу. Не желаешь помочь внести ее?

Мы втащили шедевр Клайва в магазин.

– Кажется, замечательная вещь, – сказал, отдуваясь, Кристофер, когда мы поставили комод на место. – Где ты его достал?

– На аукционе в Эссексе. Пришлось заплатить бешеные деньги, но, думаю, кое-что мы вернем.

– О! – воскликнул он, нагибаясь, чтобы рассмотреть поближе. – Ручки-то у него более поздней работы, так?

– Возможно, их заменили. Это часто делают.

– Гм…– с сомнением хмыкнул Кристофер, лишний раз доказывая, что унаследовал от матери ее интуицию.– Что-то я не очень в этом уверен…

– Ладно, все равно попробуй, может, найдется на него покупатель.

– Сколько мне просить за него?

Методика подобных подсчетов была проста. Прикинь, сколько такая вещь действительно может стоить. Утрой цену. Добавь пятнадцать процентов налога на добавочную стоимость на тот случай, если решишь его заплатить. Плюс еще двадцать процентов на кретинизм этих невеж покупателей – вот и будет подходящая сумма!

– Две с половиной тысячи.

– Что ж, цена хорошая.

– Считаешь? Я, пожалуй, дал маху. Надо накинуть еще две с половиной сотни.

Помня, что я заплатил за него всего пятьсот фунтов, вы можете подумать, что это уж слишком. А сколько, вы ожидали, я заплачу Клайву? Ради всего святого! Ведь чертов комод – это всего-навсего подделка.

– Правильно, – сказал я и торопливо направился к выходу. На сегодня я достаточно потрудился, хватит. Съезжу посмотреть, как продвигаются дела у Вернона.

По дороге в книжный магазин меня вновь охватило вчерашнее возбуждение. Даже не раскрыв всех своих тайн, байроновские письма уже были самым волнующим открытием, какое мне когда-либо удалось совершить. Зашифрованные фрагменты могли содержать совершенно новые факты из жизни поэта, которые поразят литературный мир, неизвестную любовную историю например.