Помоги проекту - поделись книгой:
3. Как заметил еще король Англии Генрих VII, новая технология распространяется по всему местному (и национальному) рынку труда благодаря большей покупательной способности, создающейся в отраслях, в которых происходит технологический прогресс, а также тому, что зарплаты на одном рынке труда не могут слишком сильно различаться. Повышение зарплат в секторе, где происходит взрыв производительности, автоматически приводит к повышению всех зарплат. Парикмахеры имеют ту же производительность, что и во времена Аристотеля, однако в индустриальных странах их зарплаты растут одновременно с зарплатами работников, занятых в промышленности. Парикмахеры в странах, где взрывов нет, остаются такими же бедными, как их сограждане. Симфонический оркестр сегодня играет «Вальс-минутку» так же, как и во времена Шопена, однако зарплаты музыкантов с тех пор многократно выросли. Условия обмена парикмахерского и исполнительского искусств на промышленные товары сильно улучшились: за ту же стрижку или тот же «Вальс-минутку» парикмахер или музыкант в богатых странах сегодня может приобрести гораздо больше промышленных товаров, чем 200 лет назад. В то же время парикмахеры и музыканты в бедных странах, даже ничем не уступая парикмахерам и музыкантам из богатых стран, остаются бедными. Так происходит со всеми профессиями, особенно в секторе услуг: в бедных странах люди работают не хуже, чем в богатых, а зарплаты получают гораздо меньшие. То, что мы называем экономическим развитием, есть не что иное, как монопольная рента от производства продвинутых товаров и услуг, при которой богатые страны эмулируют друг друга, скачком увеличивая производительность.
4. В мультфильме про Робин Гуда шериф Ноттингема, чтобы получить с бедных крестьян больше налогов, применяет такую стратегию: подвешивает их за ноги и буквально вытрясает из их карманов последние пенни. Однако европейские министры финансов быстро обнаружили, что есть куда более эффективный способ повысить налоговые отчисления, а именно увеличить основу для налогообложения. Для этого необходимо задействовать обрабатывающую промышленность. Работая на станках, люди многократно увеличивали производительность и могли платить гораздо больше налогов, чем люди, работающие в поле. Кроме того, министрам финансов оказалось выгодно эмулировать производственные структуры богатых стран, т. е. вслед за ними принять индустриализм. Обеспечив стабильный рост налогооблагаемого основания, можно развивать сеть социального обеспечения, инфраструктуру и здравоохранение.
Перечисленные факторы способствуют созданию модели сговора. Они объясняют, почему зарплаты в промышленных странах, где часто происходят взрывы продуктивности, стабильно растут, в отличие от зарплат в бедных странах (колониях). Хотя колонии и считаются себя независимыми странами, мировые финансовые организации запрещают им использовать стратегию эмуляции богатых стран, точно так же как когда они были колониями. После маленьких городов-государств без сельского хозяйства, но «естественно» богатых — Венеции, Голландии — ни одной стране не удалось развить собственный сектор обрабатывающей промышленности без того, чтобы его пришлось долго строить, поддерживать и/или защищать. «Невидимая рука» Адама Смита упоминается в работе «Богатство народов» всего один раз: сразу после того как он хвалит Англию за высокие тарифы навигационных актов, а затем указывает, что после введения этой успешной защитной политики «невидимая рука» заставила английских потребителей покупать английские промышленные товары. Она и в самом деле пришла на смену высоким тарифам, когда спустя долгое время обрабатывающая промышленность Англии стала конкурентоспособной на международном уровне. Если так понимать написанное Адамом Смитом, то можно утверждать, что он недопонятый меркантилист. Смит считал крайне важным
Колониализм — это прежде всего экономическая система, разновидность тесной экономической интеграции между странами. Не так уж важно, под каким политическим соусом происходит эта интеграция — в условиях номинальной независимости страны, свободной торговли или как-то иначе. Важно то, в каком направлении идет поток определенных товаров. Вернемся к классификации, которую мы обсуждали чуть выше. Колонии — это страны, которые специализируются на
В богатых странах уровень зарплат в промышленности и в сельском хозяйстве различается. Во времена Маркса и ранних социалистов большая часть населения Европы занималась сельским хозяйством, однако в их книгах почти ничего не говорится о крестьянах. Самыми бедными людьми того времени были именно промышленные рабочие. Бедность в городе зачастую выглядит ужасней, чем в деревне. Однако по мере того как рабочие при растущей политической поддержке добивались повышения зарплат и выигрывали от роста производительности в промышленности, крестьяне отставали от них в экономическом плане. Промышленность, а с ней и промышленные рабочие защищены рыночной властью, они могли удерживать цены на высоком уровне и избегать совершенной конкуренции. Индустриализм достиг баланса уравновешивающих друг друга сил Джона Кеннета Гэлбрейта, системы, в которой основа богатства — это крайне несовершенная конкуренция на рынке труда и на рынке товаров. Индустриализм был системой, основанной на тройном соискании ренты: со стороны капиталистов, рабочих и государства. Совершенная конкуренция, о которой пишут в учебниках по экономике, существовала только в странах третьего мира.
К 1900 году система социального обеспечения в Европе и тройная сбалансированная власть промышленности заметно улучшили жизнь промышленных рабочих. Постепенно общество пришло к пониманию того, что не только промышленные рабочие могут страдать от эксплуатации: крестьян точно так же эксплуатирует город. Доход крестьян надо защищать от конкурентов — крестьян из бедных стран или из стран с лучшим климатом. Однако защита сельскохозяйственного производства была введена из иных соображений, чем когда-то промышленного. Тарифы на промышленные товары были частью агрессивной стратегии по созданию выгодной торговли, направлены на эмуляцию ведущих стран, на то, чтобы каждая страна занималась деятельностью, в которой бывают взрывы производительности, будь то изготовление ткани, рельсов или автомобилей. Введение тарифов на сельскохозяйственные товары было, наоборот, частью оборонительной стратегии с целью защитить крестьян индустриальных стран от таких же бедных крестьян из аграрных стран.
Разница между реальными зарплатами в сельскохозяйственном и промышленном секторах до того, как сельскохозяйственное производство начало получать государственные субсидии показана в табл. 2. В Японии зарплата крестьянина составляла только 15 % зарплаты промышленного рабочего, в Норвегии — 24 %. Очевидно, что не будь в Японии или Норвегии промышленного сектора, средняя национальная зарплата упала бы катастрофическим образом. Даже в США — стране с самым эффективным в мире сельским хозяйством зарплаты сельскохозяйственных рабочих отстают от зарплат работников промышленного сектора. Только в Австралии и Новой Зеландии, где климатический цикл находится в противофазе с европейским и где действуют выгодные соглашения с Англией и другими странами Содружества, уровень зарплат в сельском хозяйстве приближается к промышленному сектору Однако с первых лет основания Австралия и Новая Зеландия вели крайне протекционистскую промышленную политику, защищаясь от своей «родительницы» Англии. Проведя индустриализацию, эти страны сумели прийти к модели сговора в экономическом развитии[132].
В табл. 2 показано, как присутствие сектора обрабатывающей промышленности увеличивает уровень дохода целых стран, как действует синергический эффект исторически возрастающей отдачи и технического прогресса.
Заметных успехов добились при помощи выгодной торговли и эмуляции не только Англия, но и все страны, решившиеся на эмуляцию промышленной структуры Англии. Однако многим бедным странам этот путь был заказан — вначале из-за колонизации, а теперь из-за табу Всемирного банка и МВФ. В табл. 2 не показаны синергические эффекты 3-го и 4-го порядка, однако распространение знаний и высокий уровень издержек из сектора промышленности в другие сферы жизни — это очень важный эффект. Практический опыт, зародившийся в промышленности, влияет на сельское хозяйство. Одновременно с этим растущий уровень зарплат в стране делает выгодным вложение средств в сельскохозяйственные машины, позволяющие экономить на рабочей силе. Благодаря географической близости к промышленному сектору у крестьян возрастает покупательная способность. Только так сельское хозяйство выходит из экономической замкнутости и вводит разделение труда. Общий рынок рабочей силы привлекает излишки рабочей силы из деревни на работу в городе, в секторе обрабатывающей промышленности.
Даже в 1700-е годы связь между близостью к промышленной индустрии и процветанием сельского хозяйства была очевидна всем, кто об этом задумывался. В Мадриде и Неаполе сельское хозяйство было совсем неэффективным, потому что в них не было промышленности. Напротив, как заметили экономисты Просвещения, вокруг Милана, где промышленность процветала, сельское хозяйство было эффективным. Близость к промышленности создает в сельском хозяйстве кумулятивную спираль богатства — эффект, которого лишено сельское хозяйство в бедных странах. Сельское хозяйство, если оно не работает на одном рынке рабочей силы с производственным сектором, никогда не узнает синергического эффекта. Эти аргументы использовались (особенно после 1820 года), чтобы убедить фермеров США, что им выгодна индустриализация в условиях протекционизма. Да, убеждали экономисты, в ближайшее время придется платить за местные промышленные товары больше, чем раньше приходилось платить за английские, но в будущем развернется спираль богатства. Помимо Александра Гамильтона эту идею сумели успешно донести до американских крестьян экономисты Мэтью Кэри (1820 г.) и Дэниел Реймонд (1820 г.), а также политик Генри Клэй (1887 г.)[133]. Кэри и Реймонд сегодня почти забыты.
Есть еще один способ повлиять на рост и развитие — при помощи кривой производительности. Она отражает изменение производительности труда за определенный период времени. Поскольку нас интересует прежде всего уровень зарплаты и поскольку мы считаем, что производительность труда человека неразрывно связана с размером его зарплаты, то изучаем именно производительность труда. Глядя на кривую производительности, мы видим те же взрывы, что и на илл. 6, но под другим углом. Для кривой производительности характерны резкие падения в течение сравнительно короткого времени, как и для взрывов производительности. В любую временную эпоху случалось так, что определенные товары начинали производиться в огромном количестве в связи с ростом спроса на них. Согласно закону Вердорна, названному так в честь голландского экономиста Петруса Вердорна, рост объема производства увеличивает производительность благодаря возрастающей отдаче и техническому прогрессу, порожденному увеличением производственных мощностей.
На илл. 7 показано развитие производительности мужской обуви, которое наблюдалось в США с 1850 по 1936 год. В 1850 году на изготовление одной пары нужно было затратить 15,5 рабочих часа. Когда в производстве обуви случился взрыв производительности и благодаря механизации в 1900 году на изготовление такой же пары ботинок требовалось затратить всего 1,7 рабочих часа. В это время город Сент-Луис, штат Миссури, стал одним из богатейших в США благодаря производству обуви и пива. «Первый по пиву и ботинкам, последний в бейсболе», — говорили тогда о Сент-Луисе, в котором в 1904 году были проведены Олимпийские игры и всемирная ярмарка. После 1900 года кривая производительности ботинок выровнялась, в 1923 году на производство все той же пары требовалось 1,1 рабочих часа, в 1936 году—0,9. По мере того как кривая производительности выравнивалась, давление на зарплаты возрастало. Понемногу производство обуви было перенесено в бедные регионы. США долгое время экспортировали обувь, теперь страна импортирует почти всю обувь, которая в ней продается. Богатые страны, как правило, экспортируют продукты отраслей, в которых происходит быстрое технологическое развитие, и импортируют продукты пассивных отраслей. Это явление связано с тем, что в 1970-е годы получило название «жизненный цикл товара»; изучили и описали его профессора Гарвардской школы бизнеса Рэймонд Вернон (1913–1999) и Луис Т. Уэллс[134].
На илл. 7 мы видим типичную схему технологического развития. Новая технология рождается, стремительно развивается, затем ее потенциал понемногу снижается, и рост производительности выравнивается. Эта схема отражена и в схеме мировой торговли. Богатые страны, в которых рождаются технологические инновации, производят и экспортируют товары, пока кривая производительности крутая. В это время работают механизмы, которые мы описали выше под названием «модель сговора» в создании богатства.
Пока этот цикл не связан с упомянутой моделью, он может показаться безобидным. Стандартная экономическая наука концентрируется на торговле вместо промышленности, исходя из совершенной конкуренции (люди во всем мире могут производить обувь так же, как промышленники в Сент-Луисе в 1900 году), а также предполагая, что плоды технологического прогресса распространяются классическим методом, в форме дешевой обуви. Инструментарий стандартной экономической науки не позволяет зафиксировать тот факт, что в конкретный момент времени существует только несколько отраслей промышленности, в которых происходят те же процессы, что в производстве обуви в конце 1800-х, автомобилей 75 лет спустя или мобильных телефонов сегодня. Стандартная экономическая наука не обращает внимания на то, что рост происходит только в определенных областях деятельности — в нескольких отраслях промышленности в конкретный период времени. Она не замечает, как между отраслями промышленности действуют синергические эффекты, что высокие зарплаты в обувном производстве помогли поднять в городе здравоохранение и пивное производство, а также что этот процветающий городской рынок создал высокий спрос на продукцию американских фермеров. Короче говоря, она не замечает основных причин происходящего, спирали богатства кумулятивной каузации.
Когда кривая производительности выравнивается, это значит, что использован практически весь потенциал по увеличению богатства (до тех пор, разумеется, пока новая технологическая парадигма не коснется того же продукта какое-то время спустя). Когда производство обуви переносится в бедную страну, оно почти не способствует повышению уровня жизни. Собственно говоря, это производство потому и делегируется бедным странам, что производственный процесс больше не прогрессирует.
Известно, что инновации и знания приводят к экономическому росту, но после Адама Смита экономическая наука перестала изучать этот аспект экономики. Предполагается, что технологический прогресс и инновации, словно манна небесная, нисходят с небес, бесплатные и доступные всем («совершенная информация»). Никто не учитывает того, что знания, особенно новые, дорого стоят и доступны отнюдь не каждому. Знания защищены барьером на вход: экономия на масштабах и накопленный опыт служат главными элементами этого барьера. Чем больший объем производства нарастила компания, тем меньше ее издержки. Чтобы измерять это явление, в промышленности у кривой производительности есть сестра — кривая общей эффективности. Кривая производительности отражает изменение производительности рабочей силы, а кривая общей эффективности — издержек производства. Если несколько фабрик используют одну технологию, то фабрика с самым большим объемом производства, как правило, имеет меньшие издержки на единицу продукции. В погоне за снижением издержек фабрика может стратегически снижать цены на свою продукцию (демпинговать), чтобы увеличить объем производства. Впоследствии, благодаря возросшему объему производства, издержки снизятся и снижение цен будет оправданно.
В гонке по кривой общей эффективности (в погоне за снижением издержек) фабрики в бедных странах с маленькими рынками, незнакомые с новыми технологиями, не имеют шансов на победу. На ранней стадии внедрения новой технологии неважно, высока ли стоимость рабочей силы; производство зависит от уровня подготовки рабочих, а также от близости к научно-исследовательским центрам. Как только объем производства вырастет, издержки снизятся и можно будет получить прибыль. Более 30 лет Бостонская консультативная группа успешно развивалась, объясняя своим клиентам, как работает кривая эффективности, как она, подобно кривой производительности, вначале круто идет вниз, затем выравнивается. Что же мы видим? Бедные страны могут вступить в конкуренцию только тогда, когда кривые производительности и общей эффективности выровнятся, а новые знания станут общим достоянием; при этом их конкурентоспособность будет основана на низких зарплатах и относительной бедности.
Со времен промышленной революции, с ее теорией выгодной и невыгодной торговли, богатые страны следили, чтобы в их границах происходили взрывы производительности. Эмулируя ведущую страну, богатые страны Европы построили собственную текстильную промышленность. В XX веке они позаботились о создании собственной автомобильной промышленности. Единственными странами, в которых не было ни той, ни другой, оставались колонии. Сотни лет повсеместно считалось, что лучше уступать в эффективности стране — носителю новой парадигмы, чем не иметь современной промышленности вообще. Кроме того, новые отрасли промышленности улучшают уровень жизни эффективнее, чем старые; в 1990-е годы стало очевидно, что лучше быть посредственным консультантом по информационным технологиям, чем лучшей в мире посудомойкой. Этот очевидный всем здравый смысл Рикардо положил конец пониманию того, что в мире, где есть множество отраслей промышленности, которые нуждаются как в редких, так и в распространенных ремеслах, и которые используют разные технологии в разные периоды времени, вполне возможна специализация в соответствии со сравнительным преимуществом в бедности.
Бывали, впрочем, случаи, когда кривая производительности использовалась для того, чтобы сделать бедные страны богатыми, поочередно развивая в них высокие технологии. Японский экономист Канаме Акамацу в 1930-е годы назвал такую модель развития
Другой японский экономист, Сабуро Окита, ставший в 1980-е годы министром иностранных дел, в развитие этой модели предположил, что бедная страна может повысить свои технологии, перепрыгивая от одного продукта к следующему и при этом повышая наукоемкость. Первый летящий гусь (в данном случае Япония) преодолевает сопротивление воздуха за всех гусей, летящих следом, так что все они по очереди могут воспользоваться благами технологического прогресса. Много лет назад Япония начала производить недорогую одежду и достигла производительности, которая так резко подняла уровень жизни в стране (модель сговора), что ей стало невыгодно производить одежду Производство переместилось в Южную Корею, а Япония стала развивать производство телевизоров. Когда в Южной Корее вырос уровень жизни, производство одежды переехало в Тайвань, где существовало, пока и там не произошло то же самое — издержки производства стали слишком высокими. Производство переместилось в Таиланд и Малайзию, затем во Вьетнам. К тому времени многие страны использовали эту отрасль, чтобы повысить уровень жизни; все они прокатились вниз по крутой кривой производительности и стали богаче. Разумеется, для того чтобы играть в эту игру, необходимо, чтобы первый модельный гусь постоянно совершенствовал технологии.
Такую модель поочередного технологического развития не стоит путать с ее альтернативой — застойной колониальной моделью, которую мы называем
Теперь мы можем вернуться к основной теме этой книги. Разница в уровне жизни в богатых и бедных странах 250 лет назад выражалась пропорцией 1:2. Сегодня статистика Всемирного банка такова, что водитель автобуса в Германии получает реальную зарплату в 16 раз выше, чем его коллеги в Нигерии. Факт остается фактом, этот разрыв можно измерить, но пока ни такова теория не может удовлетворительно объяснить механизмы его роста. Мое объяснение следующее: страны, которые сегодня богаты, перепутали причины экономического роста — инновации, новые знания и новые технологии — со свободной торговлей, которая есть не что иное, как свободная транспортировка товаров через границы; здесь-то и кроется корень зла. Как когда-то Адам Смит, богатые страны перепутали век обрабатывающей промышленности с веком торговли.
Экономический рост проявляется в форме новых продуктов, а также в росте производительности согласно нашим потребностям. Этот рост, однако, крайне неравномерно распределяется между разными видами экономической деятельности. Как мы уже видели, производство мячей для бейсбола за последние 150 лет не коснулся технологический прогресс, чего не скажешь о производстве мячей для гольфа. На илл. 9 показано, как богатые страны увеличивают реальные зарплаты своих граждан, успешно снимая сливки с крутой части кривой производительности. Некоторые французские экономисты дали этому принципу название «система Форда», «фордизм»: рост производительности в обрабатывающей промышленности распространяется в виде растущих зарплат сначала по промышленному сектору, а затем по всей экономике. Ежегодный рост производительности на 4 % традиционно приводит к тому, что возрастают зарплаты. Эта система построена на балансе уравновешивающих друг друга сил работодателя и работника; до последнего времени такой баланс существовал только в Северной Америке и Европе.
Очевидно, что частью этой системы является рост производительности. Если спрос на увеличение зарплаты превысит рост производительности, результатом будет инфляция. Постоянный спрос на увеличение зарплат стал важным стимулом в развитии промышленности. В сравнении со стоимостью рабочей силы капитал (а с ним и механизация) становился все дешевле, уводя промышленность все дальше по спирали богатства.
В 1970-1980-е годы я работал управляющим на промышленной фирме в Италии и лично столкнулся с автоматической индексацией зарплат[136] во время инфляционного периода. На первый взгляд, система автоматической индексации — это механизм, который способствует инфляции. Однако за тот период итальянская обрабатывающая промышленность механизировалась и существенно выросла производительность труда. Благодаря росту зарплат и инфляции компаниям стало выгодно заменять труд капиталом. Повышение зарплат обернулось ростом спроса, а значит, новыми рабочими местами. Одновременно эти же растущие зарплаты побуждали промышленность к механизации, которая приводила к новому увеличению продуктивности и так далее, вверх по спирали растущего благосостояния. Люди, занятые в отраслях, где рост производительности невозможен (такие как парикмахеры), становились богаче, поднимая цены на свои услуги в соответствии с ростом зарплат в промышленности. Парикмахеры в богатых странах значительно увеличили благосостояние, в отличие от своих коллег из бедных стран. Таким образом, зарплаты в секторе услуг поднимаются на волне производительности в промышленном секторе. Реальная зарплата парикмахера стала зависеть от того, с кем он делит рынок труда, а не от его собственной эффективности. Со временем соотношение зарплат в самых богатых и самых бедных странах стало составлять 1:16. Парикмахеры, занятые на рынке труда, где не было обрабатывающей промышленности, оставались бедными.
Фордизм — система, при которой зарплаты растут одновременно с ростом производительности ведущего промышленного сектора — имел интересные последствия. Разделение ВВП между трудом и капиталом оставалось относительно стабильным в течение большей части XX века. Я считаю, что сейчас это движение по спирали благосостояния остановлено, возможно, что только на время. Сегодня реальные зарплаты все больше формируются падающими ценами, а не растущими зарплатами. В некоторой степени это следствие циклической дефляции (снижения уровня цен), которая всегда следует за взрывом производительности, однако сегодня дефляция все больше становится системной. Это происходит потому, что на мировом рынке появились два крупных игрока — Китай и Индия, которые не следуют системе Форда в выплате зарплат, а также профсоюзы которых во многом утратили свою власть. В результате реальные зарплаты во многих странах в процентном отношении к ВВП начали падать. Это непривычное, но заметное явление наблюдается в США, где недавние сокращения налогов пошли на руку в основном богатейшим слоям населения, которые вообще тратят ничтожную часть своего дохода и которые скорее купят на свой доход, оставшийся после вычета налогов, замок во Франции, чем гамбургер в закусочной на углу. Это потенциальное недопотребление — еще одно явление, не учтенное неоклассической экономической наукой, циклически повторяется при капитализме, от него не спасает ни налоговая, ни зарплатная политика. Кроме того, впервые с 1930-х годов Европа столкнулась с растущим давлением, принуждающим ее снижать реальные зарплаты. Периоды наиболее стремительного роста реальных зарплат были периодами Гэлбрейтова «баланса сил», когда власть промышленников и профсоюзов создавала фордистские режимы повышения зарплат (1950-е и 1960-е годы).
Изучая жизненный цикл конкретной технологии, мы видим взаимосвязь нескольких факторов. Я уже говорил о кривой производительности, изображенной на илл. 7. На илл. 10 мы видим, как кривая производительности соотносится с другими переменными. Пока новая отрасль промышленности развивается, количество фирм возрастает, так как барьеры на вход относительно низки, и фирмы еще не имеют преимуществ в виде пониженных издержек при помощи роста производительности и общей эффективности. Появляется много компаний, но немногие из них переживут вытеснение мелких фирм, которое обычно происходит в ходе взросления отрасли промышленности. В 1920 году в США было 250 производителей автомобилей, а 40 лет спустя их осталось только 4. Некоторое время в Норвегии стремительно росло количество спичечных фабрик, но все они в итоге объединились в единственную фабрику, которая была затем перенесена в Швецию.
Одновременно с этим спрос на новый продукт растет по классической эпидемической кривой: сначала медленно, потом в геометрической прогрессии, пока не происходит насыщение рынка. Как только почти у каждого появляется автомобиль, посудомоечная машина и телефон, кривая выравнивается, потому что на рынке задействована только замена товаров. Как мы видим на примере рынка мобильных телефонов, кривую роста можно удерживать на высоком уровне при помощи мелких инноваций и новой моды, постоянно прибавляя новые «рюшечки и бантики». Жизненный цикл продукта состоит из трех уровней. На диаграмме область между пунктирными линиями характеризует ситуацию, когда технологический прогресс сильнее всего способен повлиять на уровень жизни в стране. Зарплаты в двух последних внутренних европейских колониях — Ирландии и Финляндии — взлетели благодаря технологическому прогрессу за последние 20 лет. Эти страны вырвались вперед, оседлав необычайно крутую кривую производительности в области информационных и коммуникационных технологий. Нам надо понять и принять тот факт, что достичь такого роста уровня зарплат в областях, где кривая производительности идет ровно, — невозможно. Заявления о том, что какая-то страна — это «Ирландия того или этого региона», не более чем демагогия, пока эта страна не приручит и не подчинит себе крутую кривую производительности, как это сделали Ирландия и Финляндия.
Экономический рост присущ только некоторым видам экономической деятельности. В любой конкретный момент времени всего нескольким видам экономической деятельности присуща крутая кривая производительности. Инновации, а вовсе не сбережения и капитал сам по себе, двигают благосостояние вперед. Непримиримые противники в политическом плане, Карл Маркс и Йозеф Шумпетер соглашались, что сам по себе капитал в качестве источника богатства бесплоден.
Мировая экономика напоминает «Алису в стране чудес», где один из персонажей говорит: «Приходится бежать со всех ног, чтобы только остаться на одном месте!» В глобальной экономике поддерживать стабильный уровень благосостояния можно только постоянными инновациями. Почивать на лаврах производителям парусников удавалось до тех пор, пока их не вытеснили пароходы, после чего вся выстроенная система зарплат и трудовых отношений рухнула. Шумпетер сравнивал капитализм с гостиницей, где в роскошных номерах всегда кто-то живет, но эти постояльцы все время меняются. Лучший в мире производитель керосиновых ламп обеднел, как только появилось электричество. Стремление сохранить status quo в такой ситуации неминуемо приводит к бедности. Этот механизм делает капитализм крайне динамичной системой, но он же создает огромный разрыв между бедными и богатыми странами. Впрочем, чем лучше мы понимаем динамику капитализма, тем больше можем сделать, чтобы помочь бедным странам выбраться из нищеты.
Глобальную экономику можно рассматривать как пирамиду — иерархию знания, в которой те, кто постоянно инвестирует в инновации, остаются на пике благосостояния. Дело явно не в эффективности труда, поскольку очевидно, что даже самый умелый дворник в развивающейся стране зарабатывает гораздо меньше, чем юрист средней руки в Швеции, и даже меньше, чем любой шведский дворник. В основании пирамиды находятся, к примеру, самые эффективные в мире производители мячей для любимого американцами бейсбола, которые живут на Гаити и в Гондурасе. В Приложении VI мировая экономика изображена как иерархия умений, перечислены факторы, которые характеризуют выгодные виды экономической деятельности — на вершине пирамиды (производство мячей для гольфа) и невыгодные виды экономической деятельности — у ее основания (производство мячей для бейсбола).
Выгодные виды, как правило, рождаются благодаря новым знаниям, полученным в научных разработках. Поэтому многие страны инвестируют в исследования, хотя порой невозможно предсказать, какими будут их результаты. Изобретения часто происходят случайно — непреднамеренно или работе по совсем иной тематике. Пример такой случайности — открытие Александром Флемингом пенициллина. Зачастую дорога от изобретения до инновации — практического использования продукта— очень длинна. Возможность чистого, почти монохромного концентрированного света была установлена Альбертом Эйнштейном еще в 1917 году. Но изобретение лазера не нашло практического применения, т. е. не превратилось в инновацию, до 1950-х годов. В результате длительных исследований лазер прошел путь от научной гипотезы до важнейшего инструмента в хирургии, навигации, баллистике, для слежения за спутниками, при сварке, в проигрывателях компакт-дисков, а также в лазерных принтерах. Невозможно представить себе современные информационные и коммуникационные технологии без лазера.
Инновационные продукты распространяются в экономике иначе, чем инновационные процессы. Продукты создают высокие входные барьеры и высокую прибыль, как это произошло у Генри Форда в начале XX века и у Билла Гейтса сегодня. Однако когда эти инновации просачиваются в другие отрасли промышленности в виде инновационных процессов (когда автомобиль Форда приходит в сельское хозяйство в виде трактора, а технология Гейтса используется для бронирования гостиниц), они приводят к понижению цен, а не к росту зарплат. Использование информационных технологий настолько снизило прибыль в гостиничном бизнесе Венеции и Коста-дель-Соль, что вызвало жалобы работников.
ПОЧЕМУ СТРАНЫ, КОТОРЫЕ ПРОИЗВОДЯТ ТОЛЬКО СЫРЬЕВЫЕ ТОВАРЫ, НЕ БОГАТЕЮТ?
НЕОЖИДАННЫЕ ПАРАДОКСЫ СЕЛЬСКОГО ХОЗЯЙСТВА
1. Известно, что нехватка продовольствия и голод чаще всего происходят в странах, которые специализируются на продовольственных товарах. Чем меньше доля сельского хозяйства в структуре ВВП, тем меньше у страны шансов, что в ней случится голод. Более того, в странах, где почти нет сельского хозяйства, население страдает скорее от переедания, чем от недоедания. Чем объяснить эту странную обратную пропорциональность?
2. Взрывы производительности веками происходили только в промышленности, однако за последние 50 лет в сельском хозяйстве производительность выросла больше, чем в промышленных отраслях. Производительность одного акра пшеницы в США выросла почти в 6 раз по сравнению с 1940 годом. Высокие технологии стали использовать во многих отраслях сельского хозяйства. Американские фермеры теперь пашут при помощи тракторов, управляемых спутниками GPS, и один фермер сегодня может произвести столько же, сколько 75 лет назад производили 10 человек. Парадокс в том, что самое эффективное сельское хозяйство в мире (американское и европейское) не выживет без субсидирования и протекции. На субсидирование каждой швейцарской коровы тратится сумма, в 4 раза превышающая среднедушевой доход жителя Африки к югу от Сахары. Почему так происходит?
3. В 1970 году Норман Борлог получил Нобелевскую премию мира за «зеленую революцию» в сельском хозяйстве: он вывел катализаторы для растений, которые многократно увеличивали урожайность. Однако этот взрыв производительности почти не повлиял на количество бедных и голодающих людей в мире. Почему?
Я уверен, что эти кажущиеся парадоксы тесно связаны друг с другом. Как только мы это поймем, мы увидим, почему ни одной стране не удалось разбогатеть без промышленного сектора и сектора продвинутых услуг. Нам станет ясно, что развивающиеся страны никогда не разбогатеют, экспортируя в богатые страны продовольственные товары. Разные экономические секторы (их три: сельское хозяйство, промышленность и сектор услуг) по-разному отражают экономику страны и следуют разным экономическим законам, когда развиваются в разной последовательности. Не обращая внимания на качественные различия между видами экономической деятельности, мы никогда не поймем, почему мировая экономика развивается так неравномерно.
В табл. З показаны два идеальных типа экономической деятельности. Первый тип — Шумпетеровы виды деятельности; в них постоянные инновации приводят к росту зарплат, способствуя благосостоянию и развитию. Второй тип — Мальтусовы виды деятельности; они удерживают зарплату на уровне прожиточного минимума. Первый тип мы встречаем в основном в обрабатывающей промышленности, второй — там, где сельским хозяйством и производством сырья управляет рынок. Депрессия 1930-х годов показала, в чем разница между этими типами экономической деятельности. В секторе обрабатывающей промышленности депрессия проявилась в виде безработицы; те рабочие, которые удержались на своих рабочих местах, сохранили прежний уровень зарплаты. В результате процентная часть зарплат в структуре ВВП США даже выросла во время кризиса. В сельском хозяйстве депрессия проявилась в виде падения цен на продукты производства, а также снижения доходов. Соотношение между ценами на сельскохозяйственные товары и затратами на их производство, известное как паритетная цена, отражало заработки фермеров относительно их затрат на факторы производства. В 1918 году она равнялась 200. Падение этого показателя отражает рост бедности американского фермерства по сравнению с остальной экономикой США. В 1929 году показатель упал до 138, а в 1932 году достиг того, что Гэлбрейт называет «трагическим, даже убийственным уровнем— 57»[137]. Цена на сельскохозяйственные продукты упала более чем на 70 % по сравнению со стоимостью средств производства, необходимых фермерам. В «Гроздьях гнева» Джона Стейнбека описана ситуация в сельском хозяйстве США того времени.
Типичные черты Шумпетеровых видов деятельности (выгодных для экспорта)
Типичные черты Мальтусовых видов деятельности (невыгодных для экспорта в отсутствие Шумпетерова сектора)
Чтобы разница между идеальными типами экономической деятельности стала яснее, я привяжу их к двум формам иностранной помощи — к той, которая помогла восстановить Европу и Японию после Второй мировой войны, и той, которая сегодня оказывается бедным странам. Вопреки распространенному (мнению План Маршалла не был программой по передаче крупных сумм денег бедным странам. Он был явной (и в конечном итоге успешной) попыткой реиндустриализовать Европу. Основные механизмы, которые были задействованы, чтобы создать спираль богатства, описаны Антонио Серра еще за 300 лет до появления этого плана.
Производственные структуры сегодняшних бедных стран подвергнуты программам, имевшим противоположный эффект. Развивающиеся страны пострадали от Плана Моргентау, похожего на тот, который применялся в Германии в 1945 году. Когда стало ясно, что союзники выигрывают Вторую мировую войну, встал вопрос: что делать с Германией, за 30 лет дважды развязавшей мировые войны. Генри Моргентау, министр финансов США с 1934 по 1945 год, составил план, позволявший раз и навсегда обезопасить мир от нового немецкого покушения. Он предложил полностью уничтожить промышленность Германии и превратить ее в сельскохозяйственную страну[138]. Предполагалось вывезти промышленное оборудование и залить водой или цементом все шахты. Союзники одобрили эту программу на совещании в Канаде в конце 1943 года, и она вступила в силу сразу после капитуляции Германии в мае 1945 года.
Однако в 1946–1947 годах стало понятно, что план Моргентау создает в Германии серьезные экономические проблемы: деиндустриализация привела к резкому падению производительности в сельском хозяйстве[139]. Это был интересный эксперимент. Механизмы синергии между промышленностью и сельским хозяйством, которые считали такими важными экономисты Просвещения, заработали и в обратную сторону: уничтожение промышленности привело к снижению производительности в сельском хозяйстве. Многие из тех, кто лишился работы в промышленности, вернулись в крестьянство, и в экономике воцарились библейские механизмы убывающей отдачи, которые мы обсуждали в главе II. Бывший президент США Генри Гувер, опытный государственный советник, был отправлен в Германию, чтобы составить мнение о проблемах. Он провел расследование в начале 1947 года и написал три отчета. В последнем, написанном 18 марта 1947 года, Гувер заключил: «Существует заблуждение, что новую Германию, оставшуюся после аннексии территорий, можно превратить в сельскую страну. Это невозможно сделать, не уничтожив или не вывезя из нее 25 млн жителей».
Наблюдая мрачные последствия деиндустриализации, Гувер заново открыл меркантилистскую теорию населения: промышленная страна может кормить и содержать большее население, чем сельскохозяйственная такого же размера. Иными словами, промышленность во много раз увеличивает возможность страны прокормить большое население. Тот факт, что голод случается только странах, которые специализируются на сельском хозяйстве, подчеркивает власть промышленности, разделения труда и синергических эффектов, которые создают и сохраняют богатство.
Всего через 3 месяца после того, как Гувер отправил доклад в Вашингтон, План Моргентау был тихо похоронен. Разработан был План Маршалла, имевший противоположную цель — реиндустриализовать Германию и остальную Европу. Немецкая промышленность должна была быть восстановлена до состояния 1936 года, считавшегося последним «нормальным» довоенным годом. Сегодня проблема в том, что доминирующая в обществе экономическая наука не видит различий между Планами Маршалла и Моргентау. Комментируя высказывание Томаса Куна, которым начинается глава I, можно сказать, что концептуальные средства, необходимые для того, чтобы различать эти планы, не являются частью инструментария стандартной теории роста. Страна, которая специализируется на Мальтусовых видах деятельности, останется бедной, в то время как страны, специализирующиеся на Шумпетеровых видах деятельности, медленно, но верно будут повышать уровень зарплат и развивать системы производства, добьются улучшения уровня жизни. Чем же отличаются эти два идеальных типа деятельности?
Как писал Антонио Серра, производство сырьевых материалов и продуктов обрабатывающей промышленности подчиняется разным экономическим законам. Этот аргумент всегда использовался, чтобы объяснить, зачем странам, производящим сырьевые товары, нужен промышленный сектор. Сегодняшняя экономическая наука в виде, в каком она применяется к странам третьего мира, не признает этого, потому глобализация имела разрушительные последствия, особенно в малых странах. Однако не все экономисты отказываются признавать правоту этой идеи. Американец Пол Кругман возродил прежнюю традицию в 1980 году, но практического применения его инновации не имели. В экономической науке идеология и методология сегодня переплелись вокруг несчастливого обстоятельства, что «математизация» неоклассической парадигмы требует предпосылок, изображающих рыночную экономику как некую утопию гармонии и равенства. То, что экономику стали рассматривать сквозь призму математики, имело серьезные идеологические последствия. Экономической науке позволили стать нерелевантной. Кругман изобрел инструменты, при помощи которых можно доказать старую дихотомию возрастающей отдачи, создающей богатство, и убывающей отдачи, создающей бедность; но его теории оказались совершенно не востребованы политиками.
Каким бы ни был начальный уровень производительности, производство сырьевых товаров, в том числе сельское хозяйство, рано или поздно придет к
Классические английские экономисты хорошо понимали принцип убывающей отдачи. Именно этот принцип заставил поэта, писателя и философа Томаса Карлайла дать экономической теории определение «мрачная». Человеческая деятельность обречена натолкнуться на стену в виде уменьшения количества доступных природных ресурсов. Да, эту стену можно немного отодвинуть, но рано или поздно человечество обречено натолкнуться на другую стену — перенаселенность.
Чтобы пессимистичная английская экономическая наука превратилась в оптимистичную, надо добавить в нее немного технологического прогресса и возрастающей отдачи. Издержки падают с ростом объема продукции — это хорошая новость. Сеть становится все более полезной с каждым новым пользователем; технология дешевеет для каждого, кто ей пользуется, по мере своего распространения. Возрастающая отдача и экономия на масштабах переворачивают мрачную Мальтусову теорию населения вверх ногами: чем больше население страны, тем дешевле обходится в ней производство и продажа товаров. Можно представить себе, что человеческое общество развивается, постоянно раздвигая границы новых знаний и технологий. Тогда экономика становится чрезвычайно оптимистичной наукой. Чем больше людей, тем лучше: больше потенциальных покупателей, больше можно провести исследований и произвести разнообразных товаров. Такое видение мира было распространено во времена меркантилистов, до того как с появлением Мальтуса в 1978 году в экономике воцарился пессимизм. Как мы уже убедились, до Мальтуса страны стремились привлечь как можно больше населения в города. Меркантилисты стремились к развитию промышленности, им были нужны максимально крупные рынки как внутри страны, так и за ее пределами. Экономия на масштабе была важнейшим фактором их теорий и практической политики.
Однако страна, в которой нет промышленности, вынуждена повиноваться железному закону убывающей отдачи. Даже если технологический прогресс отодвинет стену, он не способен уничтожить ее совсем. В этом главное различие экономического строя в развитых и развивающихся странах.
В «Принципах политической экономии», учебнике 1848 года, который определял развитие экономической науки в Англии до конца века, Джон Стюарт Милль так выделяет значение убывающей отдачи: «Опасаюсь, что мнение это [о незначительности убывающей отдачи] является не просто заблуждением, но самым серьезным заблуждением, какое только можно найти в области политической экономии. Данный вопрос имеет более важное и существенное значение, нежели любой другой; он охватывает всю проблему причин существования нищеты в богатых и промышленных обществах; и пока этот предмет не понят вполне, продолжать наше исследование — напрасное дело»[140].
Следующая книга, подчинившая себе английскую экономическую науку вплоть до появления Кейнса, была написана Альфредом Маршаллом в 1980 году и называлась «Принципы экономической науки». В духе своего предшественника Милля Маршалл утверждал, что переселение народов в истории человечества происходило в основном из-за убывающей отдачи. Собирая материал для докторской диссертации в 1980 году, я попытался проверить, действительно ли, как утверждали экономисты от Антонио Серра до Альфреда Маршалла, бедность неразрывно связана с убывающей отдачей. Я выяснил, что, действительно, основные экспортные товары Перу (хлопок), Боливии (жесть) и Эквадора (бананы) в течение XX века производились в условиях убывающей отдачи. Когда производство падало, производительность увеличивалась, т. е. происходило обратное процессам, типичным для промышленного сектора.
На илл. 11 отражено производство бананов в Эквадоре с 1961 по 1977 год, когда резкое падение объема производства было спровоцировано событиями, которые на первый взгляд выглядели как благоприятные.
Внимательней рассмотрев этот случай, мы поймем, что имел в виду Гуннар Мюрдаль под эффектом обратной волны в развивающихся странах.
Поделиться книгой: