Донос мертвеца

Зализа пришел в себя от ожегшего лицо холода, приподнял голову: он лежал на животе, головой в снегу, а металлический лязг сечи слышался где-то в стороне. Разглядев саблю в нескольких шагах перед собой, опричник на четвереньках добежал до нее, сжал в руке и тут же почувствовал себя намного лучше. Он выпрямился во весь рост, расправил плечи, поморщился от боли: сильно саднило левое плечо. Но рука слушалась, и он уверенно пошел к гарцующим друг вокруг друга и размахивающим клинками всадникам. Шагов через десять наткнулся на воткнутую в снег рогатину, тут же спрятал саблю в ножны и схватился за нее — с таким оружием никакой рыцарь не страшен.

Случай проверить это не замедлил представиться: один из ливонцев, выбив из седла наседавшего на него боярина, повернул коня и помчался на пешца, явно рассчитывая на легкую добычу. Дождавшись, пока до врага осталось всего несколько шагов, Зализа резко упал набок, упирая окованное железом древко в лед, а острие вскидывая вверх. Налетевший всей массой на оружие конь сам пробил себе грудь о широкий наконечник и вогнал в себя копье наполовину длины древка. Опричник выдернул из-за пояса кистень и, далеко вытянув вперед руку, ударил стальным шариком теряющего равновесие, а потому не способного отбиваться рыцаря по колену. И пошел дальше — этот враг сегодня драться больше не сможет.

Впрочем, делать на реке было уже нечего — бояре добивали последних остающихся в седлах врагов.

Глава 3

Тихая деревня

Восемь всадников, одетых в гарнаши, торопливо скакали по краю заснеженной реки. Середину, изрядно исполосованную санными полозьями тут и там покрывали коричневые катыши конского навоза, и дерптскому епископу не хотелось, чтобы его жеребец вступила в одну из этих куч.

Поначалу он гнался за ушедшим вперед отрядом во весь опор, но хвост колонны никак не показывался, и вскоре стало ясно, что он успеет загнать лошадей намного раньше, чем достигнет цели. Пришлось перейти в неспешный намет, давая скакунам возможность отдышаться.

— Да что же это они, еще с вечера, что ли ушли? — удивился священник. — Демон, где ушедший вперед отряд?

— Четверть дня таким же ходом! — прозвучал в левом ухе громкий голос и епископ от неожиданности едва свалился с коня.

— Дьявол тебя побери!

— Кто-о?! — демон Тьмы оглушительно захохотал.

— А в милях ты сказать можешь?

Бесплотный дух на некоторое время растворился в небытие, а потом неуверенным юношеским голосом предположил:

— Десять миль?

Епископ снова чертыхнулся. Десять миль — это всего лишь чуть больше часа быстрой скачки. Но и без того измученные лошади такого испытания просто не выдержат.

Откуда-то издалека донеслись еле слышные хлопки — словно спящий в соседней келье монах размеренно портит воздух. Как все-таки хорошо, что ему больше не приходиться ютиться по монастырям! Мысли перескочили на предстоящую миссию, и священник отпустил поводья, позволив лошади пойти еще медленнее.

От Бора до Новгорода воинской колонне три дня пути. Отставшего отряда сегодня он, похоже, не настигнет. Если догонит завтра и развернет — получится, что между двумя отрядами армии разрыв получится в три дня обычного марша — и к Новгороду он в любом случае опоздает! Впрочем, отряд может подойти и позже — опоздает он сам, тайный посланник Папского Престола, которому и надлежит выполнить главную миссию! Он и так мчится в противоположную от крышки Гроба сторону, и ему самому уже пора наверстывать свое опоздание.

Послышался далекий хлопок, похожий на раскат грома. Священник поднял глаза к серому зимнему небу, удивленно пожал плечами:

— Что это было?

— Это русские стреляют по ливонской армии из твоих пищалей, смертный, — любезно сообщил дух.

— Что-о?! — священник натянул поводья так, что едва не поднял жеребца на дыбы. — И ты молчишь?

— Я не молчу, смертный, — в голосе демона померещилась усмешка. — Я тебе про все рассказал.

— А-а, Господь всемогущий, вседержитель и хранитель наш! — епископ развернул коня и дал ему шпоры, разгоняя вскачь, но спустя несколько минут перешел обратно на широкий размеренный шаг: как бы он не торопился, но если жеребец издохнет — передвигаться быстрее не получится.

— Ой, да осторожнее вы, засранцы! — вскрикнула Юля, когда сильные мужские руки опустили ее в сани.

— Тише, не дергайся! — предупредил ее Юшкин. — Лубки собьешь! Ты здесь не одна, каждую минуту к тебе бегать не смогу.

— Руки вам самим повыдергивать! — и она болезненно застонала.

— А с тобою что, боярыня?

— И ты здесь? — повернув голову, Юля с удивлением обнаружила, что ее уложили на одни сани с рыжеволосым боярином Варламом Батовым.

— Встать не получается, — виновато признался тот. — Лекарь ваш говорит: ушиб. Ежели несколько дней полежать, пройдет. А тебя, никак, ранили?

— Если бы! — сквозь слезы рассмеялась спортсменка. — Юрик, бугай чертов, решил своим телом от копий закрыть! Ногу сломал, паразит косорукий! Ий-е! — болезненно вскрикнула она, ощутив толчок от тронувшихся саней.

— Это тот, который ростом выше лошади?

— Симоненко? Он самый! Отожрался тут на экологической жратве! На хлеб и воду его посадить! На месяц! На год! И курицу копченую перед носом повесить!

— Наверное, люба ты ему, — невольно улыбнулся боярин. — Вот за тебя и спужался.

— Ага, Люба, Надежда, Зоя, Тамара… А ногу в гипс на месяц!

— Куда? — не понял воин.

— А, не важно, — отмахнулась девушка.

Оба замолчали — лишь головы синхронно покачивались в такт движущимся саням.

— Желание придумала, боярыня? — спустя некоторое время спросил сын Евдокима Батова.

— Хочу, чтобы нога срослась.

— Ну, это я не могу, — удивился боярин Варлам.

— Все вы такие, мужики, — капризно хмыкнула девушка. — Сперва наобещаете, а потом начинается — этого я не могу, этого тоже не могу. На вас не угодить!

— Не все, — неожиданно обиделся боярин. — Совсем не все.

Впереди ударил набат: жители селения Бор только сейчас узнали, что находятся в самом центре войны с Орденом.

Потери поместного ополчения оказались огромны: кованая рать лишилась почти полутора сотен бояр. Разумеется, как обычно, на каждого убитого приходилось по пятеро раненых. И хотя некоторые из них не переживут ближайших дней, а некоторые останутся увечными навсегда — большинство отлежится по домам, залечит порезы и ушибы, срастутся переломы, и уже следующим летом они опять появятся на смотре реестровых служилых людей, хвастаясь шрамами и гордясь пролитой за отчую землю кровью. Но сейчас — сейчас войско опричника уменьшилось едва не вдвое против прежнего, а ему еще предстояло продолжать поход.

Зализа начинал верить в предсказание нежити и мог с достаточной ясностью сказать, куда нужно двигаться дальше: на Гдов.

Опричник без всякой жалости выворотил содержимое саней и повозок захваченного обоза на лед, и уложил вместо добычи неспособных удержаться в седле бояр. Впрягать пришлось боевых коней — те обиженно хрипели и не желали слушаться поводьев, иногда начиная брыкать. Раненым доставалось изрядно лишних мук, и утешало только то, что Лугу отделяло от Бора не более двух верст хорошей дороги.

Поелику саней не хватало даже своим, из ливонцев с собой взяли только троих, тех, что выглядели покрепче, и для согрева доставили их прямым ходом в допросную избу.

— Иди, боярин Мурат, — тут же попросил Зализа сопровождавшего их татарина наружу. — Иди, сыновей посмотри.

— Хвала Аллаху, все целы, — небрежно вскинул ладони к небу боярин.

— Все равно иди, — кивнул опричник. — Ты магометянин, тебе этого видеть не надо.

— Чего?

— Тебе вера пленных пытать запрещает, — признался в предстоящем грехе Зализа. — Иди к сыновьям.

— Книги разные, вера одна.

— В моей книге написано: «око за око, зуб за зуб», а потому и молиться мы станем по-разному. Ступай.

Воевода Лютин и тать уже ждали.

— Подьячего нет, Семен Прокофьевич, — извиняющимся тоном сообщил воевода. — При церкви он помогает, записки во здравие писать.

— Это ничего, — кивнул опричник. — У меня вопросов немного, я так запомню. Ты только ливонцев разведи, потому как спрошать их потребно по отдельности.

Связанных кнехтов выволокли в соседнюю комнату, а молодого оруженосца, срезав с него кирасу, стали прилаживать на дыбу.

— Не смейте меня трогать! — взвизгнул он. — Я дворянин!

— О, — обрадовался воевода. — И толмач не нужен.

— Развяжите меня немедленно! Я дам вам слово, что не убегу, и извольте обращаться со мной, как с человеком благородного происхождения.

— Коли ты такой честный, — спросил Зализа, — пошто на земли русские с мечом пришел? Почему руку на Русь Святую поднял?

— Меня повел на язычников мой господин, благородный рыцарь барон фон Кетсенворд!

— А ведомо ли тебе, дворянин ливонский, что ступая на земли здешние, крестоносцы первые клятву на верность Великому Князю Всеволоду принесли?

— Это ложь!

— А ведомо ли тебе, дворянин, как Великий Князь Александр повелел с немецкими рыцарями поступать, клятву сию преступившим? Как человек государев, руку и волю царя Ивана Васильевича в здешних землях исполняющий, приказываю: кат, десять плетей клятвопреступнику!

Палач с готовностью взялся за кнут, и молодой дворянин, явно не привыкший к подобному обращению, взвыл от боли. Отсчитав десять ударов, Зализа продолжил:

— А теперь, тать, пойманный на месте, внимай со тщанием и над словами моими подумай. Хочу я знать, ведомо ли тебе, как и каким путем пришел сюда разбойный отряд, сколько в нем было воинов, где они поставили свой лагерь, не уходили ли еще какие рати в иные места Ижорского погоста. Размысли, прежде чем ответить, ибо ложь я изобличу и отвечать за нее заставлю по всей строгости.

— Ты можешь жечь меня на огне, язычник, но братьев своих я не выдам! — гордо ответил оруженосец.

Зализа, поняв, что допрос получится долгий, прикрыл глаза. У него ныло плечо, рука, он устал не меньше всех остальных бояр, и вместе с ними завтра ему предстояло мчаться на Гдов, снимать с него осаду. А тут вместо простого разумного латника на дыбу попал излишне отважный юноша.

— Я все спрошу, Семен Прокофьевич, — неожиданно предложил воевода. — Чай, не первый год ратным делом занимаюсь. Испрошу все в подробности. Иди, Семен Прокофьевич, отдохни.

Деревня Бор с высокой каменной церковью, высокой земляной китой, со своим воеводой, государевым кабаком, охраняемом стрельцами от женщин и малых детей без особого труда смогла дать приют четырем сотням бояр и тысяче их лошадей. Разве на постели уложили только раненых — уцелевшим в битве воинам пришлось устраиваться на ночлег на полу. Впрочем, после трудного дня возможность снять тяжелый доспех, поесть свежих пирогов и расстегаев, запить их горячей куриной ухой, заснуть в теплой избе сама по себе была в радость.

Но шестнадцать витязей получили приют совсем в другом месте: в обширном зале церкви, пропахшем воском и дымом, пред грозными очами смотрящих с иконостаса святых над ними читал поминальные молитвы престарелый отец Филарет.

В сумерках к разбросанным по реке щитам гуляй-города подъехало восемь всадников. Первый из них, в длинном черном плаще, из-под которого выглядывал такой же черный меховой дублет и поблескивал на груди большой золотой крест, спешился и дальше двинулся в одиночку, осматривая тихое поле боя. От берега до берега лед вперемешку покрывали сваленные кучами красные свиные туши и белые тушки гусей; лежали охапки длинных черенков и тюки тканей; остывали тела множества окровавленных лошадей, разбросанных вместе с упрятанными в кирасы человеческими телами.

Людей было больше всего — со смятыми шлемами и пробитыми нагрудниками, с разбитыми лицами и располосованными горлами, с вывернутыми в самых неожиданных направлениях руками и ногами, а то и просто невредимые внешне кнехты затихли, таращась в небо раскрытыми глазами. Вдалеке потрусили в сторонку низкие, вислобрюхие существа с поджатыми хвостами — волки. Они прекрасно знали, что означали звуки бряцающего по металлу металла и хлопки выстрелов: это означало, что в скором времени в таком месте появится много свежей еды. Вот ворон почему-то не летало. Видать, уже нажрались и скрылись на ночь переваривать сытный ужин.

Дерптский епископ дошел до места последней схватки, остановившись перед грудой рыцарских коней и их всадников с оторванными руками и головами, изломанными телами, огромными дырами в груди лошадей, покачал головой:

— Что же здесь случилось?

— Они скакали сюда, а их убили, — с готовностью пояснил демон. — Сразу всех.

— Кто?

— Русские. Двое. Ты хочешь знать имена?

— Но почему они скакали со стороны Новгорода назад? Ведь сыну Кетлера следовало двигаться совсем в другом направлении? — продолжал недоумевать священник.

— Спроси их самих.

— Кого?

— Кого хочешь-ш… — зашелестел полой плаща демон Тьмы.

Человек медленно повел взглядом по льду и указал одетой в темную рукавицу рукой на лежащего вниз лицом оруженосца, у которого и руки, и ноги, и голова оставались на месте:

— Спроси его!

По реке подул ветер, сдувая снег с немногочисленных мест, оставшихся незалитыми кровью, смел его к молодому ливонцу и закружил над ним, образовав вокруг погибшего белесую стену. Внутри задрожал воздух, как это случается летом над раскаленными солнцем камнями, послышался долгий непрерывный хрип. Из-за темных заснеженных елей голодным воем откликнулась волчья стая. Священник на мгновение отвлекся на них, а когда снова повернул голову к оруженосцу, тот уже стоял, неуверенно ощупывая воздух руками.

— Где я? — странным, булькающим голосом спросил он. — Что со мной?

— Назови свое имя, паж, — потребовал священник.

Юноша резко обернулся на голос, и епископ, содрогнувшись, увидел, что у него нет лица.

— Где я? — испуганно выкрикнул он. — Почему я ничего не вижу?!

— Ты ранен, — облизнув пересохшие губы, солгал священнослужитель. — Тебя привезли в мой дом. Расскажи, как ты… Как тебя ранило?

— Я ослеп, да? — поднес к образовавшемуся на месте лица месиву ладони оруженосец. — Я ничего не вижу!

— Я не смогу помочь тебе, сын мой, если ты не расскажешь, как все произошло, — мягким, отеческим тоном произнес епископ. — Ну же, расскажи…

— Я… Я шел во втором ряду… Язычники сбили первого рыцаря с коня… Я хотел ударить русского над ним копьем, но промахнулся… Потом… Потом… Ничего… Больше ничего не было…

— Подробнее, — вспомнив речь, которой он на протяжении полутора десятков лет обращался с прихожанами, переспросил священник. — Расскажи мне подробнее, сын мой. Начни с того, как вы шли колонной по реке.

— Да, — немного успокоившись, кивнул оруженосец. — Мы шли по реке походным маршем, но тут горнист протрубил сигнал перестроится в боевой порядок. Сверху начали падать стрелы. Одна попала моей кобыле в плечо, а еще одна мне в ногу. Но не глубоко. Она ударила в кость, и я ее сразу выдернул. А потом вдруг послышалось, — паж поднял голову и тонким девичьим голоском пропел: — «Солнышко!». И мимо нас сразу понеслись язычники. Их было много, и они постоянно стреляли. В меня опять попало. По руке. Разрезало рукав и ранило руку. И в кирасу попало, но не пробило. Только кольнуло в грудь.

— Дальше, сын мой, рассказывай…

— Язычники помчались дальше, стрелять перестали. Мы остановились и начали перестраиваться. Сзади русские принялись стрелять из мушкетонов, и господин кавалер Иван послал туда кнехтов. Мы выстроились в боевой ордер, но ждали, пока русские устанут. Они прорубились через ливонских пикинеров, вышли на чистый лед и остановились перед нами. Господин рыцарь приказал начинать атаку, и пошли вперед. Язычники испугались и побежали в разные стороны. Рыцари боковой линии повернули на них, я пошел следом… Но они сбили первого рыцаря с коня. Я хотел его прикрыть и поразить русского копьем…