Помоги проекту - поделись книгой:
— Глеб Латынин, Никитин сын.
— Ты куда смотришь, Глеб? Вот туда посмотри! — Юля указала на истыканную за вечер сосну. — Лук есть?
— Да.
— Стреляй.
Парень помялся, но спорить не стал. Вытащил из висящего на боку колчана лук, наложил стрелу, сосредоточился и рывком вытянул вперед левую руку. Звонко тренькнула тетива, а стрела мелькнула в чащу где-то далеко, далеко левее сосны.
— Ну и как, Глеб, сильно тебе отсутствие груди помогло?
— Ну, не все так…
— Ты куда смотришь? — Юля, тяжело вздохнув, кивнула. — Ладно. Попадешь с этого места в сосну, дам потрогать.
— Так… Темно уже…
— Ну, извини, — развела руками девушка и повернула в сторону своих товарищей.
— Боярыня!
— Ну, чего тебе еще?
— А вторая… Тоже стреляет?
— Нет, она поет.
Подойдя к выстроившимся полукругом палаткам, Юля нырнула в желтую, извернулась внутри и высунула голову в круглый входной клапан:
— Инга, что-то ты и вправду давно не пела.
— Холодно чего-то, — поежилась та.
Зима заставила-таки певицу расстаться с коротким красным платьем и переодеться в обычное местное одеяние с огромным количеством длинных юбок, душегрейку и тулуп. Правда, но голове ее вместо положенного платка плотно сидел малахай с пушистыми беличьими хвостами над висками. Зато небольшой размер ноги позволил Инге, как и лучнице, одеть местные валенки.
— Вот именно, — поежилась Юля. — Холодно, голодно, повыть охота. У-у-у.
— Ну так поешь, чего скулить-то? — не выдержал Росин. — Каша на всех сварена.
— Не-а. Меня тут и без вас один тип покормить должен, — она перевернулась на спину зажмурилась и негромко запела:
— Ты в ритм не попадаешь, — любезно сообщила певица.
— Ну и что? Зато громко, — и Юля продолжила:
— Поела бы ты, Юленька, — попросил Игорь Картышев.
— Если честный, сам принесет, — улыбнулась девушка:
— А поутру они вставали! — не выдержав глумления над музыкой, продолжила Инга. — Кругом примятая трава. Да не одна трава примята, помята молодость моя!
От природы могучий, да еще хорошо поставленный в училище имени Гнесина голос в вечерней тишине прозвучал так, что казалось, разверзлась небо и на воинский лагерь обрушился глас небесный, мелко задрожали сосны и закружился в морозном воздухе невесть откуда посыпавшийся снег.
— Класс, — удовлетворенно кивнула лучница. — Твоим голосом, Инга, горные породы дробить можно.
— Голос как голос, — обиженно пожала плечами певица. — Ни один нормальный профессионал, между прочим, в микрофон не поет. Нет еще в мира зала, который не перекрывал бы обычный человеческий голос.
— Сейчас — это точно, — с изрядной долей ехидства согласилась Юля. — О, и вправду идет!
Побежденный в соревновании боярин, смущенно приглаживая рыжие кудри левой рукой, в правой нес большой ломоть хлеба с разложенной на нем снедью — похоже, мелко нарубленным мясом. Ноздреватая хлебная мякоть пропиталась мясным соком почти насквозь, и издавала соблазнительный запах богатого застолья.
— Я, пожалуй, вылезу, — решилась Юля, сглотнув слюну.
— Вот, боярыня, — воин протянул ей угощение. — Готовить сегодня все равно уже темно.
— Ничего, поход длинный, — «утешила» его лучница и принялась за трапезу.
Правда, ела она не мясо с хлеба, как все воины, а хлеб вместе с мясом, чем опять смутила боярина — но тому отступать было некуда, и он, немного выждав, пригладил русую курчавую бороду, пощипал себя за усы и спросил:
— А муж-то твой кто?
— Муж, — чуть не подавилась лучница. — С чего ты взял, что я замужем?
— Так, — окончательно запутался боярин, — годов тебе, поди, уже двадцатый. В поход пошла. Не одна же?!
— Слыхала, Инга? — обрадовалась девушка. — Двадцатый, говорят, пошел. Бяда.
В двадцать лет она еще только бросила сборную, порвав с большим спортом раз и навсегда — но хвастаться этим эпизодом своей биографии отнюдь не собиралась.
— Так что мне по-твоему, боярин, в монастырь теперь идти?
Воин промолчал. По его мнению, именно так и следовало поступить честной девушке, которой родители до восемнадцати лет так и не нашли мужа. Если, конечно, она не хотела, чтобы вскоре о ней, как о всякой старой деве, начали расползаться дурные сплетни.
— Тебя звать-то как, кормилец?
— Варламом меня зовут, боярина Евдокима Батова сын.
— Вот и познакомились, — кивнула лучница. — Меня можешь просто Юлей звать, во мне боярской крови нет. Сам-то ты давно женат? Тоже, вроде, не мальчик?
— Рано мне еще, — покачал головой сын боярина Батова. — Не остепенился еще, двором своим еще не обзавелся.
— М-м! — возмутилась Юля набитым ртом, вскинула палец, торопливо дожевала, и только после этого выплеснула недовольство: — Мне, значит, в монастырь, а тебе еще рано?!
— Так ведь мне, — не понял сравнения боярин, — мне еще поместье у государя заслужить надобно, али еще как добыть, дом, двор поставить, хозяйство завести. Это вы, бабы, на все готовое приходите. Вам потребно только дом под руку взять, да детей мужу рожать.
— А кормить? — с этими словами Юля снова вцепилась зубами в хлеб.
— Ну, следить, чтобы готовили хорошо, — у боярина оказался совсем другой взгляд на понятие «домохозяйки».
— Вообще, в этом что-то есть, — неожиданно согласилась спортсменка. — А то мучайся потом в общаге с дитятей и одной стипендией на троих.
— А-а… — боярин Варлам задумался над услышанной фразой, пытаясь уловить ее сокровенный смысл, а лучница доела предложенное угощение и отошла в сторону, вытерла руки о снег. Когда девушка вернулась, воин протянул ей кожаную флягу, спрятанную в шитый бисером мешочек. — Испей, пока теплое.
— Сладкое, — облизнула губы Юля, возвращая флягу. — Спасибо. И чехол красивый. Кто вышивал?
— Была… Знакомая, — сгреб бороду в горсть боярин. — Лихоманка забрала.
— Извини, — впервые за вечер смутилась сама спортсменка.
— Лет пять прошло… — тряхнул головой воин. — У меня просьба к тебе, боярыня Юлия. Не позорь ты меня, возьми другой откуп. К чему тебе мое кашеварство? Ни тебе поесть, ни мне покоя.
— А чего же мне тогда с тебя брать, стрелок? — развела руками лучница. — Это ты для меня сразу много желаний придумал. А мне что просить?
— Назначай, откуп боярыня, — твердо попросил сын боярина Батова. — На все согласен. Избавь…
— Ну, не знаю… — вздохнула Юля. — Ладно. Позорить тебя я и так не хотела. А откуп… Откуп потом придумаю. Согласен?
— Согласен, — с хорошо заметным облегчением кивнул воин и, снизив голос, спросил: — Скажи, боярыня, а как получается у подруги твоей так громко петь?
— Ага, — кивнула Юля, — как откуп разрешили, он сразу про подругу вспомнил!
— Не про нее спрашиваю, — замотал головой боярин Варлам. — Про голос.
— Голос у нее легальный, попрошу без намеков, — заявила спортсменка. — Господом даденый, отцом Никодимом благословленный. Поет она, и очень хорошо. Инга, спой пожалуйста!
— Не буду, — покачала головой девушка. — Холодно.
— Варлам, дай ей свою флягу. Там компотик еще горячий.
Воин вздрогнул — так вот, просто по имени, его называли только дома, в семье. Но вслух ничего не сказал, снял с пояса флягу, протянул Юлиной подруге. Та взяла, немного попила, вернула.
— Спасибо. Привкус медовый, приятный.
— Сыта, — кратко пояснил боярин.
— Спой, Инга.
— Не хочу. Настроения нет.
— Ты же певица, Инга! Ты всегда должна хотеть!
— Нет, — поморщилась та. — В другой раз.
— Ну ладно, — махнула рукой Юля. — Тогда я сама спою. Любишь песни, Варлам?
Боярин, улыбаясь в густую бороду, кивнул.
— Сейчас, — лучница закинула голову к темному ночному небу и старательно заскулила тоненьким голосом:
— Перестань, пожалуйста, — взмолилась певица. — Уши вянут, и слова все переврала.
— А как нужно?..
Зимний день короток. Сумерки неспешно сгущались над покрытой прочным ледяным панцирем рекой. Куда спешить? От тьмы не уйдешь, и она все равно завладеет всем: и реками, и лесами, и заснеженными полями, и огородившимися высокими стенами селениями. Разве только кострам ночь оставит в жертву небольшие светлые круги. Ей не жалко, все равно под ее властью — весь мир.
Зализа сидел у огня на медвежьей шкуре, по-турецки скрестив ноги, и продолжая поигрывать своим маленьким ножом, перебирая его между пальцами, перекидывая из руки в руку, отпуская и снова ловя, не давая долететь до земли. Пламя испарило изморозь с его бороды, согрело доспех и теперь красными отблесками играло на начищенных пластинах юшмана, придавая опричнику невероятно зловещий, кровожадный вид безжалостного монстра.
Подошедший с реки купец, невысокий, но широкоплечий — скорее всего благодаря богатой шубе из пушистой куницы — увидев воеводу, аж поежился и неожиданно низко поклонился, зажав в руке высокую нерпичью шапку:
— Здрав будь, боярин Семен Прокофьевич.
— И тебе здоровия желаю, гость дорогой, — кивнул Зализа. — Садись к огню, угостись, чем Бог послал, расскажи, кто таков, из каких земель, откуда и куда путь держишь?
То, что купец знал его по имени, опричника не удивило. Коли по Луге дела свои торговые ведет — не может не знать.
— Нынче я из Персии, Семен Прокофьевич. Милостью государя нашего Ивана Васильевича, по Волге наши струги ходят ноне невозбранно до самого моря, и торговля стала ох как хороша, — вежливо, без особого подобострастия выразил свое благожелательное отношение к власти купец. — Привез по осени бумагу сарацинскую, доспехи и оружие кузнецов тамошних, а так же шелка невесомые. Хочу, пока зимний путь стал, лишний товар в Ганзу перепродать, а то летом туда ходить недосуг.
Купец засунул руку за ворот огромной шубы, способной вместить никак не меньше трех взрослых людей и извлек резную деревянную шкатулочку, открыл крышку и ловким отработанным движением выдернул оттуда невесомое шелковое покрывало. Покрывало раскрылось в воздухе и, паря над шкурами, стало неторопливо опускаться вниз. Таким же умелым жестом гость сдернул его к себе, не дав коснуться земли и опустил назад в шкатулку. Хлопнула, опустившись, крышка и купец, слегка склонив голову, протянул ее опричнику.
— Прими от меня скромный подарок, Семен Прокофьевич, не чини обиды. Я, Кондрат Логинов, сын Василия, много хорошего о тебе слышал.
— Ну, спасибо, гость дорогой, — принял подношение Зализа. — Стало быть, из Новагорода путь свой держишь?
— Из него самого, Семен Прокофьевич. Волхов, почитай, до самого дна опять промерз, ладьи на берегу весеннего солнца ждут. Вот, решил пока мелочной торговлей побаловаться. Двенадцать саней всего в обозе, да еще пара людишек на подхвате.
«Пара людишек на подхвате» почти наверняка означало двух доспешных всадников при оружии, а то еще и с рогатинами. Да и те, что на санях, наверняка тоже из бывалого люда: трусы за тридевять земель с товаром не ездят. И сразу возник у опричника вполне резонный вопрос: а сам-то торговец нигде по пути не поозоровал? Хотя, если с Новагорода идет, то плохого дела сотворить не мог — негде. Тут всего-то, почитай, полтора десятка верст, да и дорога накатанная. Давно бы погоня по следу шла, дабы татя в допросной избе на дыбу подвесить.
— Что слышно в городе хорошего, Кондрат Васильевич?
— Мор черный наконец-то ушел. Почитай, несколько недель никто не кашляет. Построены две церкви, деревянная на Скудельницах во имя Жен Мироносиц и каменная на Печерском подворье во имя Одигитрии Богородицы.
— А плохих вестей до Новагорода не доходило?
— У низовских опять смута какая-то в Москве, сеча случилась недавно с литвинами. А так все спокойно…
Теперь о роду-племени торгового гостя можно было не спрашивать. «Низовские» — именно так новгородцы называли весь остальной мир. Все московские, киевские и владимирские смуты, войны, татарские набеги проходили у них под одним понятием: «у низовских опять смутно», и они запросто могли не заметить смены хозяина московского трона, или опустошительной эпидемии на всей остальной Руси. И хотя дед нынешнего Ивана Васильевича, Иван Васильевич по прозвищу Грозный привел полвека назад под стены Новагорода немалое войско, научив северян называть себя и своих потомков подданными Москвы, нет-нет, да и вспоминали в вольном городе былые времена.
Пожалуй, впервые в жизни опричника порадовало, а не покоробило чванство новгородца. Про болезнь государя они могли ничего и не знать — просто не обратить внимания — и дурных вестей по земле не разносили.
Поделиться книгой: