Михаил Немченко
Возвращение с пастбищ
В медчасти Крылечкина сначала смотрели на рентгене, потом на тепловизоре, потом на нейровизоре с какими-то непонятными фильтрами, затем, обстукав и обслушав, часа два мучили хитроумными психологическими тестами — и, наконец, передали из рук в руки высокой стройной блондинкв из отдела кадров.
На блондинке был серебристый брючный костюм из только что вошедшего в моду релятивина. Собственно, серебристым он оставался лишь первые минуты. Пока блондинка изучала новенький диплом Крылечкина и расспрашивала его о семейном положении, о темах курсовых работ, костюм поголубел, налился лазурью, и, словно по небу в цветном фильме, по ткани поплыли легкие белые облачки.
— Ну что ж, — проговорила блондинка, вставая, — пойдемте и шефу.
Они вышли из административного корпуса, свернули в аллею, заснеженную тополиным пухом, и вскоре оказались перед стальными воротами. «Орешкинская экспериментальная ферма. Зона А.» — гласила табличка. Блондинка опустила в прорезь жетон, ворота приоткрылись и, пропустив их, снова захлопнулись.
«Ого!» — поразился Крылечкин. За пять институтских лет он побывал на многих экспериментальных фермах, — на Чукотке даже участвовал в дойке китихи, — но с такими строгими воротами встречался впервые. И этот трехчасовой медосмотр… Чем же они тут занимаются, в этом таинственном Орешкино? Похоже, в институте тоже никто толком этого не знает. На все расспросы Крылечкина декан, человек сухой и официальный, ответил только: «В Орешкино выводят новую ценную породу скота». — «Но какую же? Почему ни слова не сообщают о своих работах?» — «Видимо, считают преждевременным. Наберитесь терпения, Крылечкин, — все узнаете на месте».
И вот сейчас он должен наконец узнать…
От ворот выложенная белыми плитами дорожка вела через сочную зеленую лужайку к длинному одноэтажному зданию. На лужайке паслась рыжая телка. Обычная тагилка, — с первого взгляда определил Крылечкин и вопросительно посмотрел на провожатую: где же тут новая-то порода? Но блондинка шагала молча, явно не собираясь ничего объяснять, А релятивиновый костюм ее продолжал тем временем цикл своих преображений.
На фоне плывущих в голубизне облаков откуда-то из глубины ткани проступили очертания ветвей, потом стали видны набухшие почки, — и вот уже весь костюм переливается трепещущими зелеными искорками распускающейся листвы. Листья росли, множились, и стало видно, что это сирень, которая вот-вот расцветет.
В эту самую минуту блондинка распахнула дверь. Они вошли в пустынный вестибюль, пересекли его и зашагали по широкому коридору, освещенному голубоватыми плафонами. Крылечкин с любопытством оглядывал стены, но не обнаружил ничего интересного. «Взаимосвязь экстерьера и молочной продуктивности», «Количество отелов по месяцам», «Структура стада» — все те же привычные таблицы, диаграммы и графики, которые можно увидеть в каждом молочном комплексе.
Сиреневый куст на костюме блондинки раскрыл, между тем, первые лиловые гроздья, и Крылечкина опахнуло душистым цветочным ароматом. «Глубинка», — подумал он не без снисходительности. Московские модницы, покупая релятивиновые костюмы, первым делом становились в них под ионный душ — и запах цветов делался тонким, еле уловимым. А здесь, в Орешкино, как видно, считалось модным благоухать на всю катушку.
— Подождите тут минутку, — сказала блондинка и вместе с запахом сирени исчезла за высокой белой дверью, на которой было написано: «Сектор свирепости».
Крылечкин остался стоять, обалдело уставившись на эту надпись. Чья-то шутка?.. Но в следующее мгновение его внимание привлек висевший слева от двери огромный, чуть ли не в натуральную величину, фотопортрет коровы.
Коровы ли?! Если. бы не массивное вымя, это животное скорее можно было бы принять за сверхбыка, выращенного для какой-то чудовищной корриды. Тяжелое, по-буйволиному грузное туловище. Ноги, чуть не вдвое толще обычных. Короткая, неохватной толщины шея. Угрожающе пригнутая голова с налитыми кровью глазами. Мощные рога, кажется, вот-вот вонзятся в невидимого недруга. В довершение всего странно продолговатые, размером с добрую ступню копыта чудовища были подкованы, и по бокам их торчали острые стальные шипы наподобие шпор.
— Это что за страшилище? — спросил Крылечкин у проходившего по коридору молодого человека в белом халате, поверх которого возлежала черная борода.
Бородач смерил Крылечкина насмешливым взглядом и, не удостаивая ответом, прошествовал мимо.
— И на что такой танк? — уже без особой надежды проговорил ему вслед Крылечкин, будто размышляя вслух.
— А звери-то? — неожиданно оглянулся бородач.
— Звери? — Крылечкин улыбнулся и подумал, что надо бы в тон ему сказать тоже что-нибудь смешное — тогда этот обильный растительностью молодой человек, может быть, разговорится.
Но тут в вестибюле кто-то закричал:
— Валера! Шкуры привезли!
И бородач рысью припустил по коридору.
Крылечкин проводил его взглядом, озадаченно хмыкнул и вернулся к созерцанию рогатого страшилища.
— …Диплом-то диплом… — вдруг отчетливо услышал он мужской голос. — А где гарантия, что этот экземпляр — не оттуда?
Повернувшись, Крылецкин увидел, что дверь «Сектора свирепости»; видимо от сквозняка, чуть приоткрылась.
— Полная уверенность, Игорь Глебович. — Крылечкин узнал голос своей провожатой. — Просвечивали с хроноспектральным анализатором. И потом тесты…
Стоять под дверью в роли подслушивающего было, прямо скажем, не очень красиво. Но не притворять же ее, дверь, — это уж совсем глупо. И отойти в сторонку Крылечкин тоже не мог: слишком интригующей была просачивающаяся в коридор информация.
— Завтра можете аннулировать весь контроль, — произнес мужской голос после короткой паузы. — Пусть явятся и посмотрят, у нас будет все готово. А сегодня — строжайший фильтр! — Этот-то, Игорь Глебович, точно не оттуда. Я и в институт звонила. Подтверждают: он именно и направлен…
— Ладно, давайте его сюда. Поглядим.
Крылечкин поспешно отшагнул от двери и углубился в изучение танко-коровы. За этим занятием и застала его блондинка.
— Заходите, — пригласила она, вся в гроздьях сирени, благоухающей оглушительнее прежнего.
Первое, что бросилось в глаза Крылечкину, когда он переступил порог комнаты, был начертанный на стене лозунг: «Повышение коэффициента свирепости — ключ к надежной хищникоустойчивости». А чуть ниже задача была сформулирована более конкретно: «Неустанно наращивать силу копытного удара!» Под этими поразившими Крылечкина словами стоял длинный белый стол, заставленный штативами с разноцветными пробирками. Вообще пробирками и банками с притертыми пробками была заставлена вся комната: они виднелись и на полках, и в шкафах, и на холодильнике, и на тумбочке рядом с электронным микроскопом; одна такая банка, наполненная свекольного цвета жидкостью, стояла даже на титанитовом плече кибер-лаборанта, недвижимо замершего в углу возле пульта, от которого тянулись провода в смежное помещение, — через открытую дверь был виден угол кормушки, и даже сквозь густоту сиреневого благоухания ноздри улавливали кисловатый силосный запашок.
Впрочем, всю эту лабораторную всякую всячину Крылечкин успел заметить лишь мельком, краешком глаза, потому что главное его внимание было приковано к двум мужчинам в белых халатах. Они стояли у заваленного бумагами письменного стола и с любопытством разглядывали Крылечкина. Один был высок, сед, неправдоподобно худ, словно питался одной информацией, — и Крылечкин решил, что это, наверное, и есть таинственно знаменитый профессор Глафирин, директор Орешкинской фермы. Но тут второй ученый муж, полноватый шатен в очках, заговорил, — и голос оказался тем самым, что доносился минуту назад из приоткрытой двери:
— Ну, как вам наши ворота?
— Ничего… крепкие, — молвил Крылечкин, несколько озадаченный таким началом.
— Ни один лазутчик не проскользнет, пока сами не впустим, — заверил профессор, кольнув Крылечкина пристальным взглядом. — Уловили?
— Уловил, — покорно согласился Крылечкин, размышляя, о каких это лазутчиках идет речь. Профессор протянул руку и взял со стола диплом. Видимо, он уже успел с ним ознакомиться, потому что, едва скользнув по тексту глазами, произнес:
— Н-да, баллы-то у вас не очень…
Баллы у Крылечкина были самые высшие, и это «не очень» поразило его больше, чем страх-корова со шпорами.
— Побаиваемся отличников, — с усмешкой пояснил седой, которого Крылечкин сначала принял за шефа. — Они обычно так прочно усваивают бесспорные истины, что потом никак не наберутся духу их опровергать.
— Так я пойду, Игорь Глебович, — подал голос сиреневый куст, чье цветение заметно пошло на убыль.
— Идите, — кивнул профессор. И, едва дверь за блондинкой закрылась, повернулся к Крылечкику. — Ну что же, попробуем взять вас, молодой человек. Зоопсихологи нам нужны… А мычать вы умеете?
— Н-не приходилось… — растерянно пробормотал Крылечкин.
— У нас придется, — заверил профессор. — Прямо сейчас вот и отправитесь на репетицию. Ну-ка, помычите чуток, хотелось бы уточнить ваш тембр.
— Коровы наши с норовом, — снова вклинился с пояснениями седой. — И мычат весьма темпераментно…
«Пригласите себе в шуты кого-нибудь другого! — выкрикнул Крылечкин, — А я вас потешать не собираюсь! И завтра же сообщу куда следует об издевательствах над молодыми специалистами…»
Но выкрикнул он все это мысленно. А сам тем временем, постаравшись придать лицу как можно более шутливое выражение, негромко помычал.
— Вас что, сегодня не кормили? — осведомился профессор. — Так, знаете ли, мычат коровы на последней стадии дистрофии, непосредственно перед кончиной. Если мы, юноша, будем так мычать, нас завтра же всех разгонят.
— Что поделаешь, — проговорил Крыленкин, еще надеясь свести все к шутке. — У меня и в институте-то по нему была тройка. По мычанию.
— У нас на тройку не пойдет, — покачал головой профессор. — У нас надо мычать минимум на четверку…
Он хотел сказать еще что-то, но в этот миг дверь приоткрылась, и в нее просунулась черная борода.
— Игорь Глебович, двадцати шкур не хватает…
— Так и не достал?! — поразился профессор.
— Утром обещают… — Бородач вдвинулся в комнату целиком, и Крылечкин узнал молодого человека, обронившего в коридоре странные слова о зверях.
Профессор рывком схватил трубку и нажал клавишу стоявшего на столе аппарата.
— Алло… Хрупов? Ты что, без ножа решил зарезать? Русским же языком было сказано: восемьдесят шкур! А ты сколько привез?.. Ах, завтра утром тебе обещали? Можешь подарить их своей бабушке!.. Нам сегодня нужно, сейчас! Неужели не понимаешь: подбить же надо успеть, приспособить… — Он бросил взгляд на часы. — Даю тебе, Хрупов, последний срок: до шестнадцати тридцати. Доставай, где хочешь!
Профессор в сердцах припечатал трубку к рычагу и, нервно поправив очки, прошелся по лаборатории.
— Работнички… С этим Хруповым того и гляди инфарктнешься.
— Я же предлагал перевести его в сектор дистанционного пастушества, — подал голос седой.
— Пастушества, — фыркнул профессор. — Да его вообще гнать надо с фермы! Пусть только попробует не достать… — Тут глаза профессора наткнулись на Крылечкина. — Да, Валера, вот прихвати с собой молодого человека. Наш новый зоопсихолог. Прошу любить и жаловать. Мычит, правда, неважно, но это дело наживное.
— Научим, — уверенно пообещал бородатый Валера и жестом пригласил новичка следовать за ним.
В коридоре Крылечкин придержал провожатого за локоть возле фотопортрета рогатого страшилища.
— Так это и есть ваша новая порода?
— Она и есть, — кивнул бородач и зашагал такими широкими шажищами, что Крылечкиц едва поспевал за ним.
— А как коэффициент свирепости? — все-таки вспомнил он надпись на стене.
— Не жалуемся. — Бородач ответил на полном серьезе, будто и не уловил иронии.
— И куда такую зверюгу, для коровьей корриды?
— Ты с какого года-то?
— С семьдесят шестого.
— Вот и потерпи, пока старшие все расскажут. Я, братец, в семьдесят шестом уже первый раз влюбился.
— В яслях, что ли?
— Еще чего… В средней группе детсада!
Так, перебрасываясь редкими фразами, они дошли до конца коридора, спустились в полуподвальную галерею с прозрачным потолком, и движущаяся дорожка в две минуты доставила их к дверям коровника.
Это был обычный типовой четырехрядный коровник из сборного пластобетона. С автопоилками, с кормовыми и скребковыми транспортерами, с серебристыми трубами молокопровода, с кисловатым силосно-навозным душком, который не могли полностью заглушить озонаторы под потолком.
Только вот коров а коровнике не было. Вместо них в стойле хлопотали люди с коровьими шкурами. Шла массовая примерка. В одном месте шкуру только развертывали, в другом натягивали, в третьем «корова» уже шевелила головой и ногами, в четвертом мычала, — в общем, репетиция была в полном разгаре. Со всех сторон неслись голоса:
— Охрименко, недостоверно бодаешься!
— Сена, сена не забудьте подложить…
— Эй, Вано, хвостом-то кто за тебя будет помахивать?
— Значит, так: порошок разводим рано утром, чтобы полная иллюзия дойки…
— А ну, кончай курить! Какая же ты к черту корова, если дым из ноздрей?!
Крылечкин шел рядом с бородатым Валерой по проходу мимо деловито мычащих, бодающихся, помахивающих хвостами сотрудников, и в голове его четко печатался примерно такой газетный текст: «Молодой специалист К., в недавнем прошлом активист институтского „Комсомольского лазера“, в первый же день работы помог разоблачить группу махинаторов, свивших гнездо на одной из экспериментальных ферм…»
Тут бородач подвел Крылечкина к стойлу, где лежала на соломе вакантная рыжевато-белая шкура. Впрочем, скорее это было нечто вроде коровьего чучела. Подбитое изнутри какой-то упругой пористой массой, с искусно приделанной рогатой головой и правдоподобнейшим выменем, изделие это нуждалось лишь в паре статистов, чтобы выглядеть стопроцентно живой производительницей молока. Причем именно такой свирепообразной, какая красовалась на стене в коридоре.
— Ну что, приступим? — Бородач приподнял шкуру и шутливо боднул Крылечкина острыми рогами. — Вон там, в шкафчике, комбинезоны. Переодевайся — и начнем входить в роль. За дыханье не бойся: есть воздухопровод. — Он потянул застежку, распахнув коровье брюхо. — Ты кем предпочитаешь: головой или хвостом? — Предпочитаю сначала узнать, что означает весь этот спектакль.
— Ну, это слишком долго… Некогда сейчас объяснять. Вот порепетируем — тогда и поговорим.
— Нет уж! — отрезал Крылечкин. — Сперва хочу узнать, куда я попал. Напустили туману, стенами огородились, а внутри — жульничество какое-то…
— Не «какое-то», а вынужденное, — ничуть не обидевшись, поправил бородатый Валера. — Жульничество как суровая научная необходимость.
— Ладно, я пошел, — Крылечкин решительно повернулся на сто восемьдесят градусов. — Спрошу кого-нибудь другого. Авось ответят без юродства…
— Ну-ну, уж больно ты, старик, горяч, — бросив шкуру, Валера схватил его за плечо, повернул к себе. — Пойми, чудак, нет у меня времени все обсказывать! Сам видишь, какая запарка!
— Вижу, что дело темное, — согласился Крылечкин. — Без фонаря не разглядишь. Вот и посвети.
— Ну что с тобой делать?.. — Валера раздумчиво подоил кулаком свою черную бороду и посмотрел на часы. — Ладно, так и быть, в двух словах скажу. Только уговор: никаких расспросов. Все подробности — потом… Так вот, на нашей ферме выведена небывалая порода — коровы времени.
— Коровы — чего?!
— Времени!.. Транспортируем их через хронорубеж прямо вот отсюда. — Он показал рукой на прозрачную розовую стену, отделявшую дальний конец коровника от остального помещения. — А там уж они сами передвигаются во времени безо всяких машин.
— Зачем? — не, очень соображая, спросил Крылечкин.
— А корма-то! Здесь они обходятся в копеечку, а там — даровые.
— Где — там?
— В плиоцене и начале плейстоцена. В царстве дремучих трав, где не ступала нога человека, — по той причине, что его тогда не было. Если не считать первых австралопитеков…
«Бред сивой кобылы», — теперь уже окончательно понял Крылечкин.
Поделиться книгой: