В погонах и без погон

Он взял ее под руку и повел не на студию, как она ожидала, а прочь от студии, вверх по улице.

- У тебя фотогеничное лицо, Лариса, но этого недостаточно, - пояснял он. - Чтобы поступить в студию, нужно сдать экзамены. Если хочешь, я тебя подготовлю. И рекомендую, разумеется. Я режиссер.

Лариса шла с ним, замирая от счастья, так неожиданно свалившегося на нее. Глядевшая обычно под ноги, как учила мать, она приосанилась, высоко подняла хорошенькую свою головку, и шея у нее оказалась лебединая, и глаза, обычно прятавшиеся за густыми ресницами, оказались нестерпимо блестящими, смелыми и жадными глазами. Она забыла о худом своем платьице, павой выступала рядом со своим случайным спутником.

- Где мы будем заниматься? - спросил Дмитрий Иванович. - Можно у тебя в школе после уроков… - он помолчал.

- Нет, это неудобно,-быстро сказала Лариса: стоит девчонкам узнать, что Дмитрий Иванович режиссер с киностудии, как они начнут осаждать его - кому не хочется сниматься в кино! В десятом классе много хорошеньких, и шестнадцать им уже исполнилось.

- Можно у меня дома, - продолжал Дмитрий Иванович.

- А это удобно?

- Да, конечно, - сказал он. - Я многих дома тренирую в этюдах.

В тот же вечер он начал ее «тренировать».

- Вообрази, что ты наша партизанка, работаешь в ресторане и тебе нужны сведения от немецкого офицера. Как ты подойдешь? Что сделаешь?

Лариса стояла перед ним, опустив руки, глядела растерянно.

- Начнем с более легкого, - сказал Дмитрий Иванович, опускаясь на кушетку. - Представь себе, я твой отец, мы встретились после долгой разлуки. Как ты кинешься к отцу, что скажешь?

Лариса подумала, проговорила холодно:

- Здравствуй, папа.

- Это никуда не годится. Подойди ко мне. Ближе. Вот так, - Дмитрий Иванович потянул ее за руку, посадил к себе на колени. - Обними за шею. А теперь поцелуй.

- Я не могу…-прошептала Лариса, отворачиваясь.

Дмитрий Иванович крепко обнял ее, поцеловал в

губы. Сказал наставительно:

- Вот как надо. - И успокоил: - Ничего, в следующий раз у тебя получится. Предупреди мать, что завтра вечером у тебя кружок, поедем на студию. А сейчас я дам тебе справку, что ты задержалась на занятиях.

Он раскрыл ящик, достал стопку бланков с треугольными штампиками. Приготовился писать.

- Это бланки киностудии? - спросила Лариса. - Тогда не надо. Мама не разрешит мне сниматься.

- Штамп неразборчив. Скажешь, справка из Дома пионеров.

На следующий вечер Лариса снова пришла к режиссеру. Он, казалось, забыл о том, что обещал повести ее на киностудию. Сказал:

- Этюды у тебя пока еще получаются слабо, зато фотографии покажем классные.

И начал ее фотографировать.

Фотографировал долго, в разных позах и разных нарядах: она переодевалась за ширмой то в морскую

тельняшку, то в цыганскую кофту с монистами, то в черное бархатное платье с глухим воротом и блестящей брошью. Потом Дмитрий Иванович сказал, что на студии требуют снимки в купальном костюме. Лариса отказывалась, трясла головой, а он говорил, что на пляже все видят друг друга в купальниках, стыдно быть в наше время мещанкой. Лариса с его доводами соглашалась, но твердила, что она не может, ну никак не может. Он высыпал на стол фотографии полуобнаженных девушек.

- Это наши студийки.

Лариса разделась. Стояла перед ним в трусах и лифчике, а он фотографировал. Она успокоилась, привыкла к его быстрому, прицеливающемуся взгляду и уже легко и свободно принимала те позы, о которых он просил. Дмитрий Иванович сказал деловито:

- Ты совсем разденься. Натурщицы же раздеваются!

- Нет, нет, что вы!

- Если ты хочешь посвятить себя искусству, ты ничего не должна бояться.

- Нет, нет!

- Другие раздевались,-недовольно сказал он. - Не думал, что у тебя предрассудки. - Он выглядел обиженным. - Смотри. - И, как в первый раз, высыпал из черного конверта на стол фотографии красивой девушки. Она позировала обнаженной.

- Нет, нет, - говорила Лариса, торопливо одеваясь. - Я не хочу. Я не могу.

Он видел, как она взволнована. Успокоил:

- Ну, не надо, я не настаиваю. Пойдем, я тебя провожу.

Они вышли на улицу, прошли немного по направлению к ее дому и свернули к парку.

- Посидим немного, - сказал Дмитрий Иванович. - С тобой так светло и юно.

«Светло и юно», мысленно повторила Лариса. Она ему нравится, иначе он не сказал бы так, не повел бы ее в парк, не обнял. Теперь ее примут в студию, он это устроит, горячечно думала она. Лариса не догадывалась, конечно, что к молодежной студии и вообще к киностудии подпольный фотограф Дмитрий Иванович не имеет ровно никакого отношения…

Было уже поздно, и Дмитрий Иванович сказал, что напишет ей справку.

- Мама в ночной смене, не надо, - возразила Лариса.

- Сестра скажет, когда ты вернулась.

- Сестра со студентами в колхозе на винограде.

- Вот и прекрасно! - Он повеселел. - Значит, спешить некуда.

Он взял ее под руку и повел из парка. Под ногами шуршали сухие листья, откуда-то тянуло горьковатым дымком.

- Куда мы идем? - спросила Лариса. Голос ее дрожал.

Он остановился в темной аллее и начал ее целовать. Сказал шепотом:

- Пойдем ко мне, тебе ведь некуда торопиться. Пойдем… моя светлая…

Она дала себя уговорить. Пусть ведет к себе, пусть целует и фотографирует, как хочет. Злорадное чувство владело ею: мать уверена, что она легла в девять и давно уже спит, а она в гостях у мужчины, у режиссера, который влюблен в нее и сделает из нее актрису.

Она пила с ним вино и ела дорогие конфеты, мать никогда не покупала таких, а когда он попросил раздеться, поупрямилась немного и разделась, другие ведь тоже позировали ему обнаженными. «Отчего мне нельзя? - лениво ворочалось в мозгу.-Если им можно, значит, и мне можно…»

В этот вечер Лариса не вернулась домой. Она спала на широкой кровати рядом с мужчиной, за которого через полгода выйдет замуж. Только паспорт получит.

Утром она спросила:

- Разве мне обязательно теперь идти домой?

- Конечно, - сказал Дмитрий Иванович. - Пака наши отношения тайна для всех. До весны.

Он посадил ее в такси, дал шоферу рублевку и напомнил Ларисе: никому ни слова. Она обещала.

А дома мать взяла ее за подбородок, вгляделась в глаза, приказала: «Дыхни!» И Лариса ей все рассказала.

- Мерзавец! - кричала мать. - Мерзавец! Я этого так не оставлю!

- Не смей обзывать его, - решительно сказала Лариса. - Он меня любит, и я его люблю.

Мать ударила ее, и Лариса убежала из дома. У нее теперь был другой дом, и она спешила туда,, представляя, как Дмитрий Иванович обрадуется, ведь теперь не надо ждать весны.

Он не обрадовался. Стоял злой, возмущался, как она посмела рассказать матери.

- Что же мне теперь делать? - спросила Лариса.

- Возвращайся домой, помирись с матерью и не называй моего имени.

Мать не захотела мириться. Схватила ее за руку, потащила в милицию, а оттуда к врачу.

На другой день Лариса узнала, что Дмитрий Иванович арестован. Ей было все равно, потому что в ушах еще звучала его угроза: «Не откажешься от своих слов перед матерью - всем покажу фотки, где ты голая, и у тебя никогда не будет парня».

Она сказала матери, что ненавидит ее, но ненависти не было, и матери словно не было больше: чужая заплаканная женщина. Но эта женщина тянула ее за руку к врачу, и забыть этого, простить этого Лариса ей не могла.

Вернулась из колхоза сестра и все повторяла в ужасе: «Как ты могла, Ларка, как ты могла!» И Лариса зло сказала ей - пусть сама попробует, это очень просто. Сестра плакала, а Ларисе казалось, что слезы эти- комедия, сестра ничуть не огорчена и пытается выудить у нее подробности, потому что ей это интересно.

Когда мать впервые заперла ее на ключ, Лариса открыла окно и убежала. Пропадала двое суток. Потом была детская комната милиции, вызванная из школы учительница, заплаканная мать. Ее заставили вернуться в школу, она походила несколько дней, усмехаясь в ответ на испуганные и любопытные взгляды, и снова исчезла. Ее разыскивали, а она пряталась на чердаке, куда привел ее незнакомый парень Ленька по кличке Глицерин, вор. «И пусть вор, и пусть,-с ожесточением думала Лариса. - Теперь уже все равно». Она жила с этим парнем, пока ее не разыскали и не водворили домой. Теперь, исчезая, Лариса прихватывала с собой то одну, то другую вещь матери или сестры, чтобы продать и иметь деньги.

Мать помешала Ларисе сделать аборт. Была сдержана, не ругала, обещала помочь воспитать ребенка. Надеялась: дочка остепенится, привяжется к маленькому, станет другой. Лариса, казалось, действительно переменилась. Она без конца щебетала над своей девочкой, восторгалась громко: «Смотри, мама, как она ножками сучит!» Она играла с ребенком, как с заводной куклой, возила его на улицу в нарядной коляске (подарок сослуживцев матери) и выглядела счастливой.

Но скоро Лариса заскучала. Начала уходить из дома, возвращалась под утро пьяная, и мать запретила ей подходить к ребенку. Лариса отвыкла от девочки, ожесточилась против матери и сестры. Она совсем обнаглела и привела домой парня, сказала - муж. Вместе пили, вместе уносили вещи. Мать выгнала обоих, и Лариса, уходя, обещала рассчитаться за все. Теперь Ларису частенько беспокоила милиция, но всякий раз мать выгораживала ее, заверяя, что вещи для продажи дала дочери сама. «Я тебя от тюрьмы спасаю, а ты за это оставь ребенка в покое».

Девочка росла хорошая, бойко читала стихи и называла Ларису тетей. Лариса не возражала.

Она переменила несколько работ: кассир в кино, в заводской столовой, кондуктор в автобусе. Ушла с последней и на работу больше не устраивалась.

10

Павел поспешил уйти со двора, где жил Глицерин. Надвинул на глаза шляпу, смешался с толпой. Люди возвращались с работы, несли ребятишек из яслей, выходили со свертками из магазинов; школьники бежали из школы с портфелями. Каждый спешил домой, и Павел ощутил острую зависть к ним. Город жил своей жизнью так, будто на свете не существовало никакого Павла Загаевского: за окнами домов тепло горел свет, люди ужинали, смотрели телевизоры, читали книги, у каждого была своя кровать и крыша над головой, своя женщина, свой ребенок, своя кошка болталась под ногами, мяукала по-домашнему. Отчего же он, Павел, не имеет ничего своего, и в этот морозный вечер ему негде переночевать?..

Было еще не поздно, можно идти к Студенту. Квартиру эту Павел приберегал на самый крайний случай, в гости не захаживал и адреса никому не давал. Ему и сейчас не хотелось воспользоваться этой кварти-рой - крайний случай еще не настал, но настроение было скверное, к Волку Павел в таком настроении решил не идти и повернул к Студенту. У Студента безопасно: дом чистый, мать учительница, отец часто в командировках - инженер-электрик.

Вот этот дом с зелеными воротами. Павел вошел во двор, уверенно пересек его, в парадной огляделся. Студент подробно объяснил ему, где живет.

Дверь ему открыла статная женщина, молодая еще, красивая. По сходству догадался: Юрина мать. Проводила в комнату сына. Юра был дома, играл с белокурым пареньком в карты. И еще мальчонка лет девяти вертелся около. Уставился на него с любопытством.

- Сделай милость, Женя, уведи к себе Генку: мы к экзаменам готовиться будем, - сказал Юра, идя навстречу гостю.

Паренек встал, высокий, выше Павла, тонкий. Отложил карты.

- Слышал, Генка?

- Как это можно меня увести! - возмутился мальчонка. - Я не лошадь.

- Я тебе жевательную резинку дам, - сказал Юра.

- А-а, подкупаешь! Никакой резинки мне не надо.

- Дам денег на кино.

- Если я от резинки отказался, что ты мне деньги предлагаешь!

Юра двинулся к мальчонке, поднял руку.

- Если ты сейчас же не смоешься…

Генка стукнул его первый и отскочил в сторону.

- Так я пойду? - сказал Женя.

- Мама! - загремел Юра. - Забери моего дегене-брата!

Когда они, наконец, остались вдвоем, Павел спросил, кивнув на стул, где только что сидел Женя.

- Кто?

- Сосед.

- Кто родители?

- Одна мать. В газете работает. Нет, не любопытен. С этим в порядке. А вот при малом лишнего не ляпни. Все слышит, все видит, во все лезет. Я велю отвезти его к бабушке на эти дни.

Павел заговорил негромко, приказным тоном. Юра напряженно слушал, кивал.

- С мамой уладим. Генку я выживу, благо каникулы в школе. А вот отец у меня дотошный, ему лучше тебя не видеть.

- Когда вернется?

- Дня через два-три, точно не знаю.

Павел повеселел. Открыл шкаф, поснимал с вешалки мужские вещи, побросал на кровать.