Один голос Страшно в могиле, хладной и темной! Ветры здесь воют, гробы трясутся, Белые кости стучат. Другой голос Тихо в могиле, мягкой, покойной. Ветры здесь веют; спящим прохладно; Травки, цветочки растут. Первый Червь кровоглавый точит умерших, В черепах желтых жабы гнездятся, Змии в крапиве шипят. Второй Крепок сон мертвых, сладостен, кроток; В гробе нет бури; нежные птички Песнь на могиле поют. Первый Там обитают черные враны, Алчные птицы; хищные звери С ревом копают в земле. Второй Маленький кролик в травке зеленой С милой подружкой там отдыхает; Голубь на веточке спит. Первый Сырость со мглою, густо мешаясь, Плавают тамо в воздухе душном; Древо без листьев стоит. Второй Тамо струится в воздухе светлом Пар благовонный синих фиалок, Белых ясминов, лилей. Первый Странник боится мертвой юдоли; Ужас и трепет чувствуя в сердце, Мимо кладбища спешит. Второй Странник усталый видит обитель Вечного мира — посох бросая, Там остается навек. 1792 Жак Делиль
25. Там всё велико, всё прелестно, Искусство славно и чудесно; Там истинный Армидин сад Или великого героя Достойный мирный вертоград, Где он в объятиях покоя Еще желает побеждать Натуру смелыми трудами И каждый шаг свой означать Могуществом и чудесами, Едва понятными уму. Стихии творческой Природы Подвластны кажутся ему; В его руках земля и воды. Там храмы в рощах ореад Под кровом зелени блистают; Там бронзы дышат, говорят; Там реки ток свой пресекают И, вверх стремяся, упадают Жемчужным радужным дождем, Лучами солнца озлащенным; Потом, извивистым путем, Древами темно осененным, Едва журчат среди лугов. Там, в тихой мрачности лесов, Везде встречаются сильваны, Подруги скромныя Дианы. Там каждый мрамор — бог, лесочек всякий — храм[79]. Герой, известный всем странам, На лаврах славы отдыхая И будто весь Олимп сзывая К себе на велелепный пир, С богами торжествует мир. 1790 26. Меланхолия Страсть нежных, кротких душ, судьбою угнетенных, Несчастных счастие и сладость огорченных! О Меланхолия! ты им милее всех Искусственных забав и ветреных утех. Сравнится ль что-нибудь с твоею красотою, С твоей улыбкою и с тихою слезою? Ты первый скорби врач, ты первый сердца друг: Тебе оно свои печали поверяет; Но, утешаясь, их еще не забывает. Когда, освободясь от ига тяжких мук, Несчастный отдохнет в душе своей унылой, С любовию ему ты руку подаешь И лучше радости, для горестных немилой, Ласкаешься к нему и в грудь отраду льешь С печальной кротостью и с видом умиленья. О Меланхолия! нежнейший перелив От скорби и тоски к утехам наслажденья! Веселья нет еще, и нет уже мученья; Отчаянье прошло… Но, слезы осушив, Ты радостно на свет взглянуть еще не смеешь И матери своей, печали, вид имеешь. Бежишь, скрываешься от блеска и людей, И сумерки тебе милее ясных дней. Безмолвие любя, ты слушаешь унылый Шум листьев, горных вод, шум ветров и морей. Тебе приятен лес, тебе пустыни милы; В уединенииты более с собой. Природа мрачная твой нежный взор пленяет: Она как будто бы печалится с тобой. Когда светило дня на небе угасает, В задумчивости ты взираешь на него. Не шумныя весны любезная веселость, Не лета пышного роскошный блеск и зрелость Для грусти твоея приятнее всего, Но осень бледная, когда, изнемогая И томною рукой венок свой обрывая, Она кончины ждет. Пусть веселится свет И счастье грубое в рассеянии новом Старается найти: тебе в нем нужды нет; Ты счастлива мечтой, одною мыслью — словом! Там музыка гремит, в огнях пылает дом; Блистают красотой, алмазами, умом: Там пиршество… но ты не видишь, не внимаешь И голову свою на руку опускаешь; Веселие твое — задумавшись, молчать И на прошедшее взор нежный обращать. 1800 И. И. Дмитриев
Жан-Батист Грекур
27. Пустынник и Фортуна Какой-то добрый человек, Не чувствуя к чинам охоты, Не зная страха, ни заботы, Без скуки провождал свой век С Плутархом, с лирой И Пленирой, Не знаю точно где, а только не у нас. Однажды под вечер, как солнца луч погас И мать качать дитя уже переставала, Нечаянно к нему Фортуна в дом попала И в двери ну стучать! «Кто там?» — Пустынник окликает. — «Я! я!» — «Да кто, могу ли знать?» — «Я! та, которая тебе повелевает Скорее отпереть». — «Пустое!» — он сказал И замолчал. «Отóпрешь ли? — еще Фортуна закричала, — Я ввек ни от кого отказа не слыхала; Пусти Фортуну ты со свитою к себе, С Богатством, Знатью и Чинами… Теперь известна ль я тебе?» — «По слуху… но куда мне с вами? Поди в другой ты дом, А мне не поместить, ей-ей! такой содом». — «Невежа! да пусти меня хоть с половиной, Хоть с третью, слышишь ли?.. Ах! сжалься над судьбиной Великолепия… оно уж чуть дышúт, Над гордой Знатностью, которая дрожит И, стоя у порога, мерзнет; Тронись хоть Славою, мой миленький дружок! Еще минута — всё исчезнет!.. Упрямый, дай хотя Желанью уголок!» — «Да отвяжися ты, лихая пустомеля! — Пустынник ей сказал. — Ну, право, не могу, Смотри: одна и есть постеля, И ту я для себя с Пленирой берегу». 1792 Жан-Пьер Флориан
28. Отец с сыном «Скажите, батюшка, как счастия добиться?» — Сын спрашивал отца. А тот ему в ответ: «Дороги лучшей нет, Как телом и умом трудиться, Служа отечеству, согражданам своим, И чаще быть с пером и книгой, Когда быть дельными хотим». — «Ах, это тяжело! как легче бы?» — «Интригой, Втираться жабой и ужом К тому, кто при дворе фортуной вознесется…» — «А это низко!» — «Ну, так просто… быть глупцом: И этак многим удается». 1805 Антуан-Венсан Арно
29. Магнит и Железо Природу одолеть превыше наших сил: Смиримся же пред ней, не умствуя нимало. «Зачем ты льнешь?» — Магнит Железу говорил. «Зачем влечешь меня?» — Железо отвечало. Прелестный, милый пол! чем кончу я рассказ, Легко ты отгадаешь. Подобно так и ты без умысла прельщаешь; Подобно так и мы невольно любим вас. 1800 Экушар Лебрен
30. «Я разорился от воров!» — «Жалею о твоем я горе». — «Украли пук моих стихов!» — «Жалею я об воре». 1803 Франсуа-Мари Буазар
31. Воробей и Зяблица «Умолк Соловушка! Конечно, бедный, болен Или подружкой недоволен, А может, и несчастлив в ней! Мне жалок он!» — сказал печально Воробей. «Он жалок? — Зяблица к словам его пристала. — Как мало в сердце ты читал! Я лучше отгадала: Любил он, так и пел; стал счастлив — замолчал». 1805 Пьер-Жан Беранже
32. Людмила Идиллия Старик Кого мне бог послал среди уединенья? Пастушка Я, дедушка, со стороны; Иду до ближнего селенья На праздник красныя весны. Старик Чего же ищешь ты под тению кусточков? Пастушка Богатой ленты нет, так я ищу цветочков, Чтоб свить себе венок и скрасить мой наряд: Там есть красавица Людмила, говорят. Старик Но знаешь ли, где ты, соперница Людмилы? Пастушка Не ведаю… Старик Ты рвешь цветы с ее могилы. 1805 Шарль-Луи Мольво
33. Апологи Роза и Шмель «Прочь, наглый, прочь ты, Шмель! — вскричала утром Роза. — Ты осквернишь меня; ты мне страшней мороза». — «Прощаю спесь твою: ты только расцвела; Я вечером приду, авось не будешь зла». Деревцо Березка выросла пред домом кривобока: Пришлось выкапывать; но корни так ушли Далеко в глубину, что вырыть не могли. — История порока. Курица и утята «Ты всё с утятами». — «Кому ж ходить за ними? Я высидела их». — «Но что тебе они? Чужие». — «Нужды нет! хочу считать моими». Кто любит помогать, тот всякому сродни. Клевета Честон был поражен кинжалом, но слегка, «Дан промах, так и быть! — злодей вскричал. — Отселе, По крайней мере, знак останется на теле». — Черта клеветника. Своенравная лиса Свет полон чудаков: Медведь Лисе был друг; И с Тигром и Слоном хлеб-соль она водила; Но никого в своем соседстве не любила, А пуще всех своих подруг. Каменная гора и водяная капля «С умом ли, Капля, ты? меня пробить взялась! Меня, гранитную! ты, право, стоишь смеха». Но Капля молча всё кап, кап… и пробралась. — Настойчивость — залог успеха. Мыльный пузырек Блестящий тысячью Ирисиных цветов, Из мыла Пузырек на воздухе гордился; Но дунул ветр, и вмиг он в каплю превратился. — Судьба временщиков. Беспечность поэта Поэт случайно в честь и круг бояр попал; Но буря зависти против его восстала, И всюду разнеслось: певцу грозит опала. «Так я был в случае? вот новость!» — он сказал. Подснежник «Что мне зима? — сказал Подснежник, ранний цвет. — Пускай ее страшатся розы; Я всё превозмогу: и бури и морозы». — Для гения препоны нет. Осел и Выжлица «Скот глупый взял перед! и по какому праву? — Шумела Выжлица. — Иль я не удала, Иль обгоню его на славу». — Не много славы в том, чтоб обогнать Осла. Эпилог Автор и критика «Что вздумалось тебе сухие апологи Представить критикам на суд? Ты знаешь, как они насмешливы и строги». — «Тем лучше: их прочтут». 1826 Ю. А. Нелединский-Мелецкий
Жак Делиль
34. В стране, где чуждо разрушенье, На вечности утверждено, Средь мирной тишины в себе погружено, Бессмертие — злым казнь, а добрым утешенье; Гигантский время бег, свершаемый пред ним, От правых сердцем отклоняет, А изверга надежде возбраняет, Ничтожность страшную спасеньем чтит своим. Так, грома вышнего ты дерзкий похититель, Низвергший алтари предвечной правоты! Презренный мира притеснитель, Дрожи! — бессмертен ты! И вы, игралища на время лютой доли, Чьи взором отческим Господь блюдет главы, Мгновенны странники в безвестной слез юдоли, Утешьтеся! — бессмертны вы! <1787> Жан Лафонтен
35. Стрекоза Лето целое жужжала Стрекоза, не знав забот; А зима когда настала, Так и нечего взять в рот. Нет в запасе, нет ни крошки; Нет ни червячка, ни мошки. Что ж? — К соседу муравью Вздумала идти с прошеньем. Рассказав напасть свою, Так как должно, с умиленьем, Просит, чтоб взаймы ей дал Чем до лета прокормиться, Совестью притом божится, Что и рост и капитал Возвратит она не дале, Как лишь августа в начале. Туго муравей ссужал: Скупость в нем порок природный. «А как в поле хлеб стоял, Что ж ты делала?» — сказал Он заемщице голодной. «Днем и ночью, без души, Пела всё я цело лето». — «Пела! весело и это. Ну поди ж теперь пляши». <1808> 36. Заяц и Лягушки В норе своей раз заяц размышлял: Нора хоть бы кого так размышлять научит! Томяся скукою, мой заяц тосковал; Ведь родом грустен он, и страх его всё мучит. Он думает: «Куда тот несчастлив, Кто родился труслив. Ведь впрок себе куска бедняжка не съедает; Отрады нет ему; отвсюду лишь гроза! А так-то я живу: проклятый страх мешает И спать мне иначе, как растворя глаза. Перемоги себя, мудрец сказать мне может! Ну вот! Кто трусов переможет? По правде, чай и у людей Не меньше трусости моей». Так заяц изъявлял догадку, Дозором обходя вкруг жила своего; От тени, от мечты, ну, словом, от всего Его бросало в лихорадку. Задумчивый зверек, Так в мыслях рассуждая, Вдали услышал шум, и тотчас наутек Пустился, как стрела, к норе он поспешая. Случись ему бежать близ самого пруда; Вдруг видит, что его лягушки испугались: Лягушки вспрыгались и в воду побросались. «Ба! ба! — он думает, — такая же беда И от меня другим! я не один робею! Откуда удальство такое я имею, Что в ужас привожу собой? Так, знать, прегрозный я герой?» Нет! видно на земле трусливца нет такого, Трусливее себя чтоб не нашел другого! <1808> И. А. Крылов
Жан Лафонтен
37. Старик и трое молодых Старик садить сбирался деревцо. «Уж пусть бы строиться; да как садить в те лета, Когда уж смотришь вон из света! — Так, Старику смеясь в лицо, Три взрослых юноши соседних рассуждали. — Чтоб плод тебе твои труды желанный дали, То надобно, чтоб ты два века жил. Неужли будешь ты второй Мафусаил? Оставь, старинушка, свои работы: Тебе ли затевать толь дальние расчеты? Едва ли для тебя текущий верен час. Такие замыслы простительны для нас: Мы молоды, цветем и крепостью и силой, А старику пора знакомиться с могилой». — «Друзья! — смиренно им ответствует Старик. — Издетства я к трудам привык; А если от того, что делать начинаю, Не мне лишь одному я пользы ожидаю, То, признаюсь, За труд такой еще охотнее берусь. Кто добр, не всё лишь для себя трудится. Сажая деревцо, и тем я веселюсь, Что если от него сам тени не дождусь, То внук мой некогда сей тенью насладится, И это для меня уж плод. Да можно ль и за то ручаться наперед, Кто здесь из нас кого переживет? Смерть смотрит ли на молодость, на силу, Или на прелесть лиц? Ах, в старости моей прекраснейших девиц И крепких юношей я провожал в могилу! Кто знает: может быть, что ваш и ближе час И что сыра земля покроет прежде вас». Как им сказал Старик, так после то и было. Один из них в торги пошел на кораблях; Надеждой счастие сперва ему польстило, Но бурею корабль разбило; Надежду и пловца — всё море поглотило. Другой в чужих землях, Предавшися порока власти, За роскошь, негу и за страсти Здоровьем, а потом и жизнью заплатил. А третий — в жаркий день холодного испил И слег: его врачам искусным поручили, А те его до смерти залечили. Узнавши о кончине их, Наш добрый Старичок оплакал всех троих. <1806> 38. Лягушка и Вол Лягушка, на лугу увидевши Вола, Затеяла сама в дородстве с ним сравняться: Она завистлива была. И ну топорщиться, пыхтеть и надуваться. «Смотри-ка, квакушка, чтó, буду ль я с него?» — Подруге говорит. «Нет, кумушка, далёко!» — «Гляди же, как теперь раздуюсь я широко. Ну, каково? Пополнилась ли я?» — «Почти что ничего». — «Ну, как теперь?» — «Всё то ж». Пыхтела да пыхтела, И кончила моя затейница на том, Что, не сравнявшися с Волом, С натуги лопнула и — околела. * * * Пример такой на свете не один: И диво ли, когда жить хочет мещанин Как именитый гражданин, А сошка мелкая — как знатный дворянин. <1808> 39. Крестьянин и Смерть Набрав валежнику порой холодной, зимной, Старик, иссохший весь от нýжды и трудов, Тащился медленно к своей лачужке дымной, Кряхтя и охая под тяжкой ношей дров. Нес, нес он их и утомился, Остановился, На землю с плеч спустил дрова долой, Присел на них, вздохнул и думал сам с собой: «Куда я беден, боже мой! Нуждаюся во всем; к тому ж жена и дети, А там подушное, боярщина, оброк… И выдался ль когда на свете Хотя один мне радостный денек?» В таком унынии, на свой пеняя рок, Зовет он Смерть; она у нас не за горами, А за плечами: Явилась вмиг И говорит: «Зачем ты звал меня, старик?» Увидевши ее свирепую осанку, Едва промолвить мог бедняк, оторопев: «Я звал тебя, коль не во гнев, Чтоб помогла ты мне поднять мою вязанку». * * * Из басни сей Нам видеть можно, Что как бывает жить ни тошно, А умирать еще тошней. <1808> А. Ф. Воейков
Александр Поп
40. Умирающий христианин Небесного огня божественна искрá, Душа, сбрось смертные одежды Болезней, страха и надежды, О, жалкая игра! Оковы разорви природы, Пари к источнику и жизни и свободы! Теперь твоя пора! Внемли, как ангелы вокруг тебя вещают: «К нам, милая сестра, скорее!» Мой взор становится тусклее; Я не могу дышать; Потеря сил и чувств смятенье… Душа, ответствуй мне, реши мое сомненье: Не то ли — умирать? Земля бежит, бежит… исчезла уж из вида! Отверсто небо видят взоры; Слух серафимов внемлет хоры.. Горю достичь… Друзья, Свои скорей мне дайте крила! Где торжество твое победное, могила? Смерть, где коса твоя? <1817> А. Ф. Мерзляков
Бион
41. Ученье Зрел Венеру я во сне: Белоснежною рукою Матерь привела с собою Юное дитя ко мне; Бог упрямился, дичился, Был неловок, груб, несмел, Будто бы людей страшился, И смотреть он не умел. «Пастушок! — Богиня-Сладость Молвит с ласковым лицом, — Вот мой сын! вот наша радость, Сделай ты его певцом!» — Так сказала — и не стало… Как мне в голову не вспало, Что Амура нам учить — Пламень пламенем гасить!.. Что же делать? — за ученье! Ничего я не таю! Пастухов увеселенье, Панову свирель пою; Флейту мудрыя Паллады, Аполлоновы отрады; Светлый хор его жрецов, Лиру вестника богов… Всё пустое!.. Он не слышит, И ничто на ум нейдет; Страстно, сладостно он дышит, Про любовь одну поет. Что же сделалось с тобою, Что с холодною душою?.. Ах! несчастный, всё забыл, Чем с Амуром занимался, Только с тем одним остался, Что Амур мне натвердил. <1807> Сафо
42. К счастливой любовнице Равный бессмертным кажется оный Муж, пред твоими, дева, очами Млеющий, близкий, черплющий слухом Сладкие речи,— Взором ловящий страсти улыбки!.. Видела это — оцепенела; Сжалося сердце; в устах недвижных Голос прервался! — Замер язык мой… Быстрый по телу Нежному пламень льется рекою; Света не вижу; взоры померкли; В слухе стон шумный! — В поте холодном трепет; ланиты Былий, иссохших зноем, бледнее; Кажется, смертью, таю, объята; Я бездыханна!.. <1826> Гораций
43. Из «Послания к Пизонам о стихотворстве» Когда маляр, в жару, потея над картиной, Напишет женский лик на шее лошадиной; Всё тело перьями и шерстью распестрит. И части всех родов в урода поместит; Начав красавицей чудесное творенье, Окончит рыбою, себе на прославленье,— Пизоны! — можете ль, скрепя свои сердца, Не осмеять сего безумного творца? Поверьте мне, друзья, с таким малярством сходны И проза, и стихи, где мысли разнородны, Как грезы сонного или больного бред, Без толку смешаны на собственный свой вред: С ногами голова в мучительном расколе; Вы скажете: «Поэт и живописец в воле: Что могут, выдумать, что в ум придет, писать!» Кто спорит? Кто дерзнет права сии отнять? С охотой их даем, и смело просим сами; Но только с тем, чтоб луг украшен был цветами Весной, а не зимой; чтоб в вымыслах певца С мышами не жил кот, а с тиграми овца. Начала пышные нередко обольщают: Ждем важного! — и что ж? — на рубище мелькают Кое-где пурпуры блестящей лоскутки: По бархатным лугам струятся ручейки; Там стонет мрачный лес; там башня смотрит в волны; Там радужный чертог; там Рейн, думы полный!.. К чему сей громкий вздор? Я дело знать спешил. Положим: кипарис ты кистью оживил; Прелестно! — да зачем он в страшной сей картине, Где буря, где корабль, — хозяин сам в пучине Тонул, и вышел вон… чтоб дать тебе за труд? Положим: на заказ работаешь сосуд! Мне страшной бочкою казался он сначала; Но ты вертел, вертел: из бочки кружка стала! Нам правило дано природою самой: Да царствует везде Единство с Простотой! <1822> 44. К Лицинию Счáстливей будешь, не вверяясь дальним Моря пучинам, посреди же бури, Страж себе строгий, не тесняся робко К хитрому брегу. Кто золотую Средственность возлюбит, Бедности чуждый, не потерпит смрада В хижине скудной, не живет в завидных, Скромный, чертогах. Чаще ветр ярый низвергает долу Дубы огромны; жесточайшей карой Рухнут бойницы; пламень молний вьется К высям нагорным. В горе надежду, боязливость в счастье Носит, в пременах искушенно света, Сердце благое. Насылает зимы Юпитер; он же Гонит их в север. Огорченье — ныне; Завтра — отрада! Молчаливу музу Арфа разбудит; Феб всегда ль в погибель Лук напрягает?.. Нужда ли давит — ты, бесстрашный духом, Ратник, мужайся; изучись разумно Стягивать в ветер, слишком благосклонный, Дмящийся парус!.. <1826> А. Х. Востоков
Гораций
45. К Мельпомене Крепче меди себе создал я памятник; Взял над царскими верх он пирамидами, Дождь не смоет его, вихрем не сломится, Цельный выдержит он годы бесчисленны, Не почует следов быстрого времени. Так; я весь не умру — большая часть меня Избежит похорóн: между потомками Буду славой расти, ввек обновляяся, Зрят безмолвный пока ход в Капитолию Дев Весталей, вослед Первосвященнику. Там, где Авфид крутит волны шумящие, В весях, скудных водой, Давнус где царствовал, Будет слышно, что я — рода беззнатного Отрасль — первый дерзнул в Римском диáлекте Эолийской сложить меры поэзию. Сим гордиться позволь мне по достоинству, Муза! сим увенчай лавром главу мою. 1802 46. К Меценату, о спокойствии духа Премудро скрыли боги грядущее От наших взоров темною нощию, Смеясь, что мы свои заботы Вдаль простираем. Что днесь пред нами, О том помыслим! прочее, столько же Как Тибр, измене всякой подвержено: Река, впадающая в море Тихо в иной день, брегам покорно; В иной день волны пенисты, мутные Стремяща; камни, корни срывающа; Под стоном гор, дубрав окрестных, Домы, стада уносяща в море. Тот прямо счастлив, царь над судьбой своей, Кто с днем протекшим может сказать себе: «Сегодня жил я! пусть заутра Юпитер черные тучи кажет, Или чистейшу ясность лазурную, — Но не изгладит то, что свершилося; Ниже отымет те минуты, Кои провел я теперь толь сладко». Фортуна любит мены жестокие, Играет нами злобно и, почести Неверны раздая, ласкает Ныне меня, а потом другого. А я бесскорбен: хочет ли инуда Лететь, охотно всё возвращаю ей; Своею доблестью оденусь, Правду свою обыму и бедность. Когда от бурных вихрей шатаются Со скрыпом мачты — мне не вымаливать Себе драгих стяжаний целость; Мне малодушно не класть обеты, Чтоб алчным морем не были пожраны Мои товары дальнопривозные. За то проеду безопасно В самые бури на утлом струге! 1805 Иоганн Вольфганг Гете
47. Надежда Молюсь споспешнице Надежде: Присутствуй при трудах моих! Не дай мне утомиться прежде, Пока я не окончу их! Так! верю я, что оправдится Твой утешительный глагол: Терпенье лишь — труд наградится; Безветвенный отсадок гол Даст некогда плоды и листьем осенится. 1812 Фридрих Шиллер
48. Жалобы девушки Небо пасмурно, дубровушка шумит, Красна девица на бережку сидит, Раздробляется у ног ее волна, Но сидит и, слезно глядя в мрак, она Жалобнешенько возговорит: «Сердце вещее, ты замерло! весь свет Опустел — уже мне лестного в нем нет. Мать пречистая! к себе меня возьми, Я отведала блаженства на земли, Я любила на веку своем». Тут провещится ей голос от небес: «Полно сетовать и плакать. Током слез Друга милого тебе не оживить; Но что может твое сердце усладить После радостей потерянных, Попроси, я ниспошлю тебе с небес!» — «Ах! оставь мне гореванье. Током слез Друга милого хотя не оживить, Только жалобой мне сердце усладить После радостей потерянных!» 1811 49. Изречения Конфуция 1. Пространству мера троякая: В долготу бесконечно простирается, В ширину беспредельно разливается, В глубину оно бездонно опускается. Подражай сей мере в делах твоих. Достигнуть ли хочешь исполнения, Беспрестанно вперед, вперед стремись; Хочешь видеть все мира явления, Расширяй над ними ум свой, — и обымешь их; Хочешь постигнуть существо вещей, Проницай в глубину, — и исследуешь. Постоянством только цель достигается, Полнота лишь доводит до ясности, И в кладезе глубоком живет истина. 2. Трояко течение времени: Наступает медлительно грядущее, Как стрела пролетает настоящее И стоит неподвижно прошедшее. Не ускоришь никаким нетерпением Ленивый шаг грядущего; Не остановишь ни страхом, ни сомнением Быстрый полет настоящего; Когда же станет прошедшее, Ни раскаяньем уже, ни заклятием Его с места не подвигнешь, не прогонишь ты. Если хочешь счастливым и мудрым быть, Соглашай, о смертный! дела свои С трояким течением времени: С медлительногрядущим советуйся, Но ему не вверяй исполнения; Ни быстропроходящему другом будь, Ни вечноостающемуся недругом. 1812 Из богемских народных песен
50. Чехиня Родила меня Моя матушка, Родила меня В красный вешний день, В красный вешний день В зеленóм саду, В зеленóм саду Между розами, Между розами Полноцветными. И сама она Говорила так: «Если б знала я, Мое дитятко, Что ты будешь чех Верный, доблестный, — Обвила бы я Тебя розами, Тебя розами Благовонными». (Грянул гром тогда!) «Если б знала я, Мало дитятко, Что ты будешь чех Малодушный, злой, — Обвила б тебя Жестким тростием И в колючий терн Тебя бросила б!» 1821 Из сербских народных песен
51. Смерть любовников Девушка с юношей крепко любились. Одной водой они умывались, Одним полотенцем утирались, И никто не знал о том всё лето. На другое лето все узнали; Отец, мать им знаться запретили, Девушку с юношей разлучили. Добрый молодец звезде поручает Сказать от него душе-девице: «Умри, драгая, поздно в субботу, А я за тобою рано в воскресенье». Что сказали, оба исполняют: Умерла девица поздно в субботу, Умер добрый молодец рано в воскресенье. Друг подле друга их схоронили, Руки в земле им соединили, В руки им дали по яблоку зелену. Протекло за тем малое время — Выросла над молодцом зеленая сосна, Вырос над девушкой куст алой розы. Вьется куст розовый около сосны, Как вокруг пучка цветов ниточка шелку. <1825> 52. Свадебный поезд Сестра звала на солнышко брата: «Выйдем, братец, на солнышко ярко; Солнца яркого теплом насладимся И дивной красоты наглядимся, Как едут разубраны сваты! Счастлив дом, к которому пристанут! В чьем-то доме их ожидают? Чья-то мать их будет дарити? Чей-то брат им вина подносити? Чьей сестре-то меж ими быти?» Брат сестре отвечал с улыбкой: «Будь же, сестрица, веселенька! В нашем доме их ожидают, Наша мать их будет дарити, Я им буду вина подносити, Тебе невестой меж ими быти». <1825> 53. Яня Мизиница Послушайте повести чудной! Дочерей у матери девять, Десятою беременна ходит; Бога молит, чтоб мальчик родился. А когда ее время приспело, Родила мать десятую дочку. Спрашивал кум на крестинах, Какое дать крестнице имя? С досадою мать отвечала: «Яня имя ей, побери ее дьявол!» Растет Яня тонка и высока, Лицом бела и румяна, И была уже на выданьи девица. Пошла с ведрами по воду однажды; Ей идти сквозь зеленую дубраву. Из дубравы вдруг кликнула Вила: «Ой, слышишь ли, прекрасная Яня! Брось в траву-мураву свои ведра, Ступай ко мне в зеленую дубраву; Твоя мать нам тебя подарила У кума на руках еще малéньку». То услышала мизиница Яня, В мураву свои бросила ведра И сама ушла в лес дремучий. Бежит за нею мать престарела: «Воротись домой, мизиница Яня!» Но от Яни грозный ответ был: «Удалися, мать, отпадшая от бога, Когда ты меня сюда отдала в дар У кума на руках еще малéньку!» <1827> 54. Жалобная песня благородной Асан-Агиницы Что белеется у рощи у зеленыя? Снег ли то или белые лебеди? Кабы снег, он скоро растаял бы; Кабы лебеди были, улетели бы прочь. Не снег то, не белые лебеди, А белеется шатер Асан-Аги, Где он лежит тяжко раненный. Его мать и сестра посещали там; Молода жена прийти постыдилася. Когда легче ему стало от тяжких ран, Он послал сказать молодой жене: «Не жди меня больше в дому моем, Ни в дому, ни во всем роду-племени!» Вняла жена таковы слова; Стоит, цепенея от горести; Вдруг конский топот заслышала: Взметалась жена Асан-Аги, Чтоб с башни из окна ей низринуться. Бегут к ней две милые дочери: «Постой, не мечися, матушка, То едет не отец Асан-Ага, Едет дядя Пинторович Бег». Успокоилась тогда Агиница, Обнимает брата с горькой жалобой: «Ах, братец, какое посрамление мне! Выгоняют меня от пятерых детей!» Промолчал, ничего не промолвил Бег, Только, вынув из сумы из шелковыя, Подает ей грамоту разводную, Чтоб в материн дом возвратилася, За другого замуж выходила бы. Когда прочла жена грамоту, С детьми она распрощалася, Целует в чело сыновей двоих, Дочерей в ланиты румяные, А с маленьким сынком в колыбели, с тем Не могла расстаться. Брат отвел ее Насильно. Посадил на коня с собой, И отвез сестру в дом родительский. Мало время пробыла она на родине, Мало время, всего и недели нет. Жена добрая она, рода доброго, Посватались к ней со всех сторон, И сам Кадий великий Имошский. Только стала она брата упрашивать: «Коли любишь меня, братец, прошу тебя, Не моги меня ни за кого отдать, Чтоб сердце не расторглося злой тоской, Когда увижу сирот своих». Но брат не уважил мольбы ее, За Имошского отдал ее Кадия. Тут просила она брата пред свадьбою К жениху послать письмо в таковых словах: «Молодая желает тебе здравствовать И умильно просит тебя грамотой, Как приедешь за нею с поезжанами, Ты привез бы покрывало ей — завеситься На дороге, мимо двора Аги, Чтоб не видела она сирот своих». Получивши Кадий ту грамоту, Собирает сватов и поезд свадебный, К двору едет с ними к невестину. Счастливо туда они прибыли И отправились с невестой в обратный путь. Когда ехали мимо двора Аги, Из окна ее увидели две дочери, Два сына вышли навстречу к ней: «Зайди к нам, милая матушка, — Говорили ей, — сядь с нами поужинать!» Слыша речи те, Асан-Агиница Старейшине сватов взмолилася: «Будь по богу мне братом, старейшина! Вели остановиться здесь поезду — Мне подарочки раздать сиротам моим». Коней остановили супротив двора, Раздала детям подарки хорошие: Сыновьям двоим сапожки, шиты золотом, Дочерям по куску сукна некроена, А маленькому сыну колыбельному Посылает одеяльце шелковое. Глядел удалый Асан-Ага, Отозвал детей назад к себе: «Подите ко мне, сироты мои, Мать безжалостна к вам, с сердцем каменным!» Когда то услышала Агиница, Лицом белым о сыру землю ударилась, И тогда же, от безмерный жалости, На детей взирая, предала свой дух. <1827> М. В. Милонов
Фридрих Шиллер
55. Мать-убийца Слышишь? бьет ужасный час! Укрепитесь, силы! Вместе к смерти! ищут нас Бросить в ров могилы! Всё исчезло: божий свет И небес отрада, Для меня вас боле нет — Я добыча ада! Ах, прости и светлый день, Взоров услажденье, Сладострастна ночи тень — Чувств обвороженье! Блеск отрадный ваш погас, О мечты златые! Быстро скрылись вы от глаз, Радости земные! Я, в убранстве юных лет, Веселясь красою, Улыбалась здесь, как цвет На заре весною! Днесь во гроб осуждена — И покров кончины Бледный лик, где смерть видна, Скрыл до половины! Лейте слезы надо мной, О подруги милы, Вы, кому даны с красой И душевны силы! У жестокого в руках, В радости беспечной, В милых яд пила устах — И погибла вечно! Может быть, теперь с другой, О, изменник лютый, Как встречаю я с тоской Смертные минуты, Пьет он радость и любовь, Скорбь забыв и страхи… А моя здесь брызнет кровь Высоко от плахи!.. Эдвин, Эдвин, за тобой Пусть сей глас печальный Всюду следует, сей вой, Страшный, погребальный!.. Пусть всегда в твоем уме Смерть Луизы бедной И призрáк ее во тьме Пред тобою бледный! Вероломный! страсти жар — Ни цветуща младость, И залог любви — сей дар, Львов и тигров радость… Всё отвергнул! — на земли Скорбь со мной оставив, Ты летишь один вдали, Паруса расправив! А младенец? горький плод! Ах, почто явился? В полном образе красот Лик твой обновился; Сердце матери мечтой Сладкой оживилось; Вдруг отчаянье с тоской В нем соединилось. «Где отец мой? — вопросил Он ужасным взором,— Где супруг твой?» — он грозил Мне немым укором. О невинность! горе нам! Он навек с другою, Глух к стенаньям и мольбам, Вечный стыд с тобою! Ах, и матерь!.. грозный ад — Там ее обитель! Страшен милый твой мне взгляд, Муки возвеститель! Каждый смех твой на устах — Есть мое страданье, Каждый вопль твой — сердца страх И души терзанье! Ад навек уже со мной! Прочь твои лобзанья! Вопли фурий — голос твой — Слышу их воззванье; Здесь, спешите, — вот оне! Адский сонм явился! Их огонь вспылал во мне… И кинжал вонзился! Эдвин, Эдвин! за тобой Тень сия летает; Хладной пусть своей рукой Грудь твою ласкает! Пусть ее последний взгляд Ты повсюду встретишь; Взоры страшны; с ними в ряд Тень мою приметишь! Здесь, смотри, у ног упал, Весь облитый кровью, Будто к матери припал С детскою любовью! Слышу грозный глас судей: В сердце глас боязни; Здесь, готова! смерть, скорей! Муки лютой казни! Эдвин! милостив творец — И небесна сила Казнь смягчает злых сердец: Я тебя простила. Всё исчезнет! клятв обет, Поцелуев сладость — Лютый пламень всё пожрет; Уж горит — о радость! Ах, не льститесь красотой, Девы непорочны! Красота — губитель мой И удел непрочный! Путь ко плахе мне скорей! Час ударил, мститель! Мать — убийца: не бледней, Казни исполнитель! <1813> Шарль-Юбер Мильвуа
56. Падение листьев. Элегия Рассыпан осени рукою, Лежал поблекший лист кустов; Зимы предтеча, страх с тоскою Умолкших прогонял певцов; Места сии опустошенны Страдалец юный проходил; Их вид во дни его блаженны Очам его приятен был. «Твое, о роща, опустенье Мне предвещает жребий мой, И каждого листа в паденье Я вижу смерть перед собой! О Эпидавра прорицатель! Ужасный твой мне внятен глас: „Долин отцветших созерцатель, Ты здесь уже в последний раз! Твоя весна скорей промчится, Чем пожелтеет лист в полях И с стебля сельный цвет свалится“ — И гроб отверст в моих очах! Осенни ветры восшумели И дышат хладом средь полей, Как призрак легкий улетели Златые дни весны моей! Вались, валися, лист мгновенный, И скорбной матери моей Мой завтра гроб уединенный Сокрой от слезных ты очей! Когда ж к нему, с тоской, с слезами И с распущенными придет Вокруг лилейных плеч власами Моих подруга юных лет, В безмолвьи осени угрюмом, Как станет помрачаться день, Тогда буди ты с легким шумом Мою утешенную тень!» Сказал — и в путь свой устремился, Назад уже не приходил; Последний с древа лист сронился, Последний час его пробил. Близ дуба юноши могила; Но, с скорбию в душе своей, Подруга к ней не приходила, Лишь пастырь, гость нагих полей, Порой вечерния зарницы, Гоня стада свои с лугов, Глубокий мир его гробницы Тревожит шорохом шагов. <1819> Н. И. Гнедич
Анакреон
57. Кузнечик О счастливец, о кузнечик, На деревьях на высоких Каплею росы напьешься И как царь ты распеваешь. Всё твое, на что ни взглянешь, Что в полях цветет широких, Что в лесах растет зеленых. Друг смиренный земледельцев, Ты ничем их не обидишь; Ты приятен человекам, Лета сладостный предвестник; Музам чистым ты любезен, Ты любезен Аполлону: Дар его — твой звонкий голос. Ты и старости не знаешь, О мудрец, всегда поющий, Сын, жилец земли невинный, Безболезненный, бескровный, Ты почти богам подобен! 1822
