Достойный юноша

Читая надпись, нанесенную вокруг середины столба, Шулка сосредоточенно хмурила брови и выглядела в глазах Ясбира не менее прекрасной, чем любой из богов или царей династии Гупта.

— Ты знаешь санскрит?

— Я следую некому личному пути духовного развития.

У вас приблизительно тридцать секунд до подхода следующей группы туристов, — вставляет Рам Тарун Дас. — Теперь, сэр, та фраза, которой я вас учил.

— Говорят, что, если встать к колонне спиной и обхватить ее руками, твое желание исполнится.

Подходили китайцы, подходили китайцы.

— И что бы такое мне захотеть?

Идеальна. Она воистину идеальна.

— Ужин?

Шулка чуть заметно улыбнулась и пошла прочь; под самой привратной аркой она повернулась и ответила:

— Ужин был бы очень кстати.

А затем вокруг нержавеющего железного столпа Чандры Гупта густо зароились китайцы со своими магазинными мешками, козырьками от солнца и пластиковыми шлепанцами.

Ясбир улыбается блаженным воспоминаниям о Первом Свидании. Дипендра шевелит пальцами под потоком горячего воздуха.

— Да, я о таком слыхал. Это даже было в документальном фильме. Белые вдовы, так их называют. Они прекрасно одеваются и ходят на шаади, у них блестящие резюме, но замуж они не собираются; о нет, нет и нет. Да и с какой бы стати, если есть нескончаемый поток мужчин, готовых водить их в рестораны и всякие места, делать им прекрасные подарки, покупать им туфли и драгоценности и даже машины, в фильме все про это рассказано. Они играют с нашими сердцами ради собственной выгоды. А когда им это надоедает, когда им становится скучно, или мужчина слишком уж многого требует, или его подарки становятся скромнее, или у кого-то можно получить лучшие, тогда прочь с глаз моих! Выкинет на помойку и займется другим, это же для них игра.

— Дипендра, — говорит Ясбир, — фильмы шаади-канала — не та модель, какую ты хочешь в женатой жизни, это уж точно. — В этот момент Рам Тарун Дас мог бы им гордиться. — А теперь мне нужно вернуться на работу.

Краны, предупреждающие о преступном перерасходе воды, способны также доносить начальству о чрезмерно долгом пребывании в туалете. Но семена сомнения уже посеяны, и Ясбир поневоле вспоминает ресторан.

Второе Свидание. Ясбир целую неделю тренировался есть палочками. Он ругался на рис, он проклинал дал. А вот Суджай без малейших усилий закидывал в рот и рис, и дал, палочки мелькали у него в руках, как спицы велосипеда.

— Тебе-то просто, в тебе есть эта самая врожденная азиатская культура.

— В общем-то, оба мы азиаты.

— Ты знаешь, о чем я. И мне даже не нравится китайская кухня, там все какое-то пресное.

Ресторан был дорогой, половина недельной зарплаты. Ясбиру пришлось работать сверхурочно. Благо в «Руслах и плотинах» случился аврал из-за наводнений.

— О, — сказала Шулка, подсвеченная сзади ночным сиянием Дели, огромным расплывчатым нимбом, предназначенным, казалось, специально для нее; она богиня, думает Ясбир, деви ночного города, с чьей головы нисходят миллионы огней. — Палочки. — Она взяла со столика древние фарфоровые палочки для еды, в разные руки, как барабанные. — Я не умею с ними обращаться, я всегда боюсь, что они сломаются.

— О, это очень просто, нужно только привыкнуть.

Ясбир встал со стула и обошел вокруг Шулки; перегнувшись через ее плечо, он положил одну из палочек на сгиб ее большого пальца, а другую — между подушечкой большого пальца и концом указательного. Все еще не сняла свой лайтхук. Вот что значит городская девушка. Ясбира пронизала дрожь предвкушения, он поставил конец ее среднего пальца между двумя палочками.

— Твой палец играет роль оси, понятно? — сказал он. — И главное совсем не напрягайся. Держи миску поближе ко рту.

Ее пальцы были на ощупь мягкими и теплыми, в них таились бесконечные возможности. Ее кожа действительно пахла мускусом, или ему показалось?

Вот видишь? — спросил Рам Тарун Дас через другое плечо Шулки. — Видишь? Кстати, тебе стоило бы сказать, что палочками вкуснее.

Палочками и вправду было вкуснее; Ясбир обнаружил тонкости и пикантные оттенки, незнакомые ему прежде. Слова лились через столик легко и непринужденно. Все, что бы Ясбир ни говорил, вознаграждалось ее серебристым смехом. Хотя Рам Тарун Дас был вездесущ и незаметен, как вышколенный официант, все слова и шутки были его собственные, Ясбира. «Вот видишь, — сказал он себе, — ты же можешь. Ни для кого не тайна, чего хотят женщины; нужно поменьше говорить о себе и побольше слушать, нужно смешить».

За зеленым чаем Шулка завела разговор об этом новом романе, который читали все, абсолютно все, который про эту делийскую девушку, подыскивающую мужа, и ее многочисленных ухажеров, совершенно скандальный, «Достойный юноша». Все, абсолютно все, кроме Ясбира.

Помоги! — беззвучно воззвал он в свое внутреннее ухо.

Уже сканирую, — сказал Рам Тарун Дас. — Что вам нужно, краткий пересказ, отзывы читателей или анализ?

Просто оставайся под рукой, — беззвучно прошептал Ясбир, маскируя еле заметное движение челюстей тем, что снял крышку чайника, — сигнал наполнить заново.

— В общем-то, это не такая книга, какую полагается читать мужчине…

— Но…

— Но в то же время все ее читают, — повторил он с подсказки Рам Тарун Даса. — Пока что я прочитал только на две трети, но… а как далеко зашла ты? Осторожно, спойлер.

Это одно из выражений суджаевского «Таун энд кантри»; Шулка просто улыбается и крутит свою чашку.

— Скажи то, что ты хотела сказать.

— Неужели она не видит, что это Нишок? Он же очевидно, явным образом, на тысячу процентов ее обожает. Но это будет не так-то и просто, да?

— Но Пран, с ним всегда сплошное беспокойство. Он законченный проходимец, с ним нужно держать ухо востро. Она никогда не сможет ему доверять полностью, но именно это ей и нравится. Тебе не кажется, что иногда не хватает немного остроты, немного страха, и что возможно, всего лишь возможно, стоит утратить всё, чтобы сохранить искру жизни?

Осторожнее, сэр, — пробормотал Рам Тарун Дас.

— Да, но мы уже знали, после вечера у супругов Чаттерджи, где она столкнула Джойти в бассейн прямо на глазах у русского посла, что она ревнует к своей сестре, потому что та выходит замуж за мистера Пансе. С одной стороны — гламур, с другой — безопасность. Страсть против стабильности. Город против села.

— Эйджит? Для оживления сюжета и только. Не был и не будет претендентом. Все женщины, с какими он встречается, суть просто зеркала, в которых он видит себя любимого.

Он не читал ни фразы, ни слова из этого макулатурного бестселлера сезона. Тот пролетел над его головой, словно стая голубей, но не тихих, а громко грохочущих крыльями. Ему было некогда, он занимался тем, что был Достойным Юношей.

Шулка держала своими фарфоровыми палочками кусочек сладко-соленой, заплывшей жиром утиной грудки, на скатерть падали капли соуса.

— А вот скажи тогда, за кого выйдет замуж Бани? Угадай и получишь маленький приз.

Ясбир слышит, как в его голове начинает формироваться ответ Рам Тарун Даса.

Нет, — скрипнул он зубами.

— Пожалуй, я знаю.

— Так за кого?

— За Прана.

Шулка сделала выпад, как аист, хватающий лягушку; у него во рту появился жирный горячий кусочек соевой утятины.

— А ведь в сюжете обязательно есть неожиданный поворот? — сказала Шулка.

В мужском туалете № 16 Дипендра проверяет свои волосы перед зеркалом и немного их приглаживает.

— Выкуп-шмыкуп, это чистый грабеж и только. Они водят тебя за нос, запускают свои лапы в твои деньги, затем исчезают, оставив тебя без единой пайсы.

Теперь Ясбиру и правда, чистейшая правда, пора на рабочее место.

— Дип, все это сказки. Ты вычитал это из новостных фидов. Кончай заниматься дурью.

— Нет дыма без огня. Звезды говорят мне быть поосторожнее в сердечных делах и опасаться фальшивых друзей. Юпитер в третьем доме. Вокруг меня нависли мрачные предзнаменования. Нет, я уже нанял частного детективного эйая, он будет тайно вести наблюдение. Так или иначе, но я все узнаю.

Тук-тук, виляя, продирается через самую гущу транспорта, скопившегося вокруг аэропорта Индиры, и Ясбир до белизны в косточках цепляется за стойку; запах Дипендриного одеколона действует ему на нервы.

— А куда мы, собственно, едем?

Дипендра занес место назначения в закодированный эккаунт; заранее он сообщил только, что потребуется два часа вечернего времени, приличная одежда, верный друг и абсолютное благоразумие. Два последних дня он был темный и зловещий, как приближающийся муссон. Его детективный эйай вернулся с надежными результатами, но Дипендра о них не хотел говорить, ни даже шепотка в таком надежном месте, как мужской туалет номер шестнадцать.

Тук-тук, управляемый тинейджером с набриолинеными волосами, которые черными остриями спадают ему на глаза, — явная помеха вождению — везет их мимо аэропорта. В Гургаоне окружающая география встает на свое место. Если раньше Ясбира подташнивало от лихого вождения и Дипендриного одеколона, то теперь проблема куда серьезнее. Через пять минут колеса тук-тука скрипят по аккуратно разровненному гравию перед входом в поло-энд-кантри-клуб «Харьяна».

— Что мы здесь делаем? Если Шулка узнает, что я ходил на шаади в то же самое время, как и на свидание с ней, все кончено.

— Мне нужен свидетель.

Помоги мне, Рам Тарун Дас, — взывает Ясбир, но не слышит в своем черепе всплеска серебряной музыки, возвещающего о пришествии Наставника в изяществе, манерах и джентльменстве. Два огромных сикха, стоящие у двери, кивают, пропуская их внутрь.

Кишор, прислонившийся к стойке бара под обычным своим углом, скучает, изучая территорию. Дипендра прорезает толпу достойных юношей, как бог, идущий на войну. Все головы поворачиваются, все разговоры стихают.

— Ты… ты… ты. — От ярости Дипендра даже начал заикаться, его щеки дрожат. — Гнусный вор шаади!

Весь клубный бар болезненно морщится от звонкой пощечины, отвешенной Кишору. Затем на Дипендру опускаются две руки, по одной на каждое плечо. Великаны-сикхи разворачивают его, заламывают ему руки и уводят, исходящего пеной и яростью, от бара поло-энд-кантри-клуба «Харьяна».

— Ты, ты чутья! — бросает Дипендра своему врагу. — Я все с тебя вытащу, каждую последнюю пайсу, помоги мне Господь. Я получу удовлетворение!

Ясбир, сжимаясь от смущения, поспешает за ругающимся, брыкающимся Дипендрой.

— Я здесь только как свидетель, — говорит он сикхам в ответ на их сумрачные взгляды.

Доли секунды они держат Дипендру в вертикальном положении, чтобы сфотографировать его лицо и навеки закрыть ему доступ в шаади-агентство «Прелестные девушки бегумы Реззак». Затем они швыряют его через капот «Ли-фань G8» на подъездную дорожку. Несколько секунд он лежит до ужаса неподвижно, но потом гордо поднимается, отряхивает с себя пыль и приводит в порядок одежду.

— Насчет всего этого я встречусь с ним у реки! — кричит Дипендра бесстрастным сикхам. — У реки.

Ясбир уже на улице, пытается выяснить, уехал тук-тук или нет.

Солнце пылающей медной миской катится вдоль ярко-синего края вселенной, в рассветной дымке мерцают огоньки. Около реки в любое время дня и ночи есть люди. Тощие, как соломинки мужчины толкают свои тележки по засыпанному мусором песку, время от времени склевывая что-то с него, как большие уродливые птицы. Двое мальчиков развели костерок на маленькой площадке, обложенной камнями. Вдали проходит вереница женщин, несущих на головах большие тюки. На берегу почти пересохшей Джамны старый брамин освящает себя, возливая воду на свою голову. Несмотря на раннюю жару, Ясбир зябко ежится, он знает, что сбрасывают в эту реку. В воздухе стоит вонь сточных вод, смешанная с древесным дымом.

— Птицы, — говорит Суджай, оглядываясь вокруг с простодушным изумлением. — Я ведь и правда слышу пение птиц. Так вот как выглядит утро. Объясни мне еще раз, что мы здесь делаем?

— Ты здесь затем, чтобы я не был один.

— Хорошо, но что здесь делаешь ты?

Дипендра сидит на корточках возле спортивного рюкзачка, плотно обхватив себя руками. На нем сверкающая белая рубашка, брюки со стрелками и очень хорошие полуботинки. Он буркнул приветствия Ясбиру и Суджаю, а больше не издал ни звука. Он все время что-то высматривает. Набрав горсть песка, пропускает его сквозь пальцы. Ясбир бы и этого не советовал.

— Сейчас мне полагалось бы сидеть спокойно дома и кодировать, — говорит Суджай. — Ну вот, сейчас посмотрим.

По грязной, усеянной сором траве шествует Кишор. Даже когда он не более чем удаленное, с иголочки одетое пятнышко, нет сомнения в его кипящей ярости. В неподвижном утреннем воздухе разносятся его воинственные крики.

— Я сшибу твою репу в реку! — кричит он Дипендре, все еще сидящему на корточках.

— Я здесь только как свидетель, — торопливо говорит Ясбир.

Ему нужно, чтобы этому поверили. Кишор должен забыть, а Дипендра не должен знать, что он был свидетелем и той опасной шутки, отпущенной Кишором в Туглуке.

Дипендра поднимает глаза:

— Иначе ты просто не мог, верно? Ты бы скорее умер, чем позволил бы мне иметь что-то такое, чего нет у тебя.

— Послушай, я спустил тебе тогда в поло-клубе. Тогда я мог бы тебя уделать, это было бы проще простого. Я мог бы расшибить твой нос в лепешку, но не сделал этого. Из-за тебя я пал в глазах своих друзей, в глазах людей, с которыми я работаю, и, что хуже всего, это было на глазах у женщин.

— Ну что ж, я помогу тебе с восстановлением чести.

Дипендра сует руку в рюкзачок и вытаскивает пистолет.

— Господи, у него пистолет, у него пистолет! — верещит Ясбир.

Его колени становятся, как ватные, он думал, такое бывает только в мыльных операх и грошовых книжонках. Дипендра встает. Его пистолет нацелен Кишору в лоб, в ту самую точку, где полагается быть бинди.[7]

— В рюкзаке есть еще один. — Дипендра указывает стволом и движением подбородка. — Возьми его. Давай разберемся с этим по-мужски. Разберемся достойным образом. Возьми пистолет. — Его голос возрос на октаву. На шее и на виске пульсируют жилы. Ударом ноги он откидывает рюкзак поближе к Кишору.

Ясбир видит, как у банкира вздымается дикая самоубийственная ярость, не меньше той, что поднялась у чиновника. Он слышит свой голос, бормочущий: «Господи боже, господи боже, господи боже».

— Возьми пистолет, я даю тебе честный шанс. Иначе я пристрелю тебя, как шелудивого пса.

Дипендра направляет пистолет и резко, неожиданно шагает к Кишору, он тяжело дышит, как издыхающая кошка. Его белая рубашка насквозь промокла от пота. Дуло пистолета в каких-то миллиметрах от головы Кишора.

Быстрым, так, что глазом не уследить, движением тело заслоняет солнце, крик боли и удивления — и Ясбир видит, что пистолет уже висит за спусковую скобу на пальце у Суджая. Дипендра сидит на песке, сжимая и разжимая свою правую руку. Старый брамин молча смотрит, с его головы капает вода.

— Теперь всё в порядке, теперь всё в порядке, всё в порядке, — говорит Суджай. — Я положу его в рюкзак вместе с другим, а затем избавлюсь от них, и никто не скажет об этом ни слова, ладно? Вот, я беру рюкзак, а теперь смоемся-ка мы отсюда, пока никто не позвал полицию, ладно?

Суджай перекидывает рюкзак через свое покатое плечо и направляется в сторону уличных фонарей; сжавшийся Дипендра плачет среди обрезков пластика.

— Как… что это… где ты такому научился? — спрашивает волочащийся сзади Ясбир, его ноги увязают в мягком песке.