Море дышит велико

— Отразится, — кивнул Клевцов. — А как же. Иначе не стоит городить огород.

— Сдать на вахтенного механика? — спросил инженер-лейтенант Бестенюк. — Ты представляешь, Виктор, что это значит?

— Представляю маленько.

Виктор пояснил, что до призыва, на флот он плавал на волжских пароходах учеником масленщика.

— Сравнил божий дар с яичницей, — возмутился Бебс. — Масленщики были приставлены к древним паровым машинам, а у нас хотя и не новые, но всё же турбины и водотрубные котлы с рабочим давлением двадцать один килограмм на квадратный сантиметр. Короче, если ты решил всерьез, придется научиться обслуживанию механизмов на каждом боевом посту, потом дублировать старшин котельной и машинной вахт. Осилишь — пойдет разговор о дальнейшем.

— Добро, — согласился Клевцов.

Чеголин с Пекочинским переглянулись. В самом деле блажь: по доброй воле идти на выучку к матросам. И Бебс тоже недоумевал:

— Зачем тебе это?

— Могу объяснить. В первом котельном вахта называется комсомольско-молодёжной, а трюмный Богданов в неё не входит. Почему?

— Богданов — разгильдяй и пьяница, сердито сказал Тирешкин. — Мы тут посоветовались и решили не включать.

— Как тогда понять внеочередной отпуск с выездом на родину?

— Видите, товарищ командир, воскликнул Макар Платонович. — Так и знал. Это не пройдет мимо политотдела.

— Слушай такую вещь. Отпуск он заслужил.

— Остался на своем посту в отсеке, который заполнился паром, — уточнил Клевцов. — A комсомольцы у вас до сих пор спорят, виноваты ли те, кто выскочил наверх, или у них не было другого выхода.

— Против зачетов не возражаю, сказал Выра, хотя без особого энтузиазма.

Год 1942-й. Будешь горьким — расплюют

Перевязочная хирургического отделения имела оттенок флотской щеголеватости. Петр Осотин с первого взгляда узнал на стенах дорогой риполин, белоснежный лак на смеси древесного и льняного масел. Эмаль и клеёнка на мебели, блестящий линолеум на полу — всё было под стать риполину, кроме веселого доктора в пегом халате с засученными по локоть рукавами.

— Показывай, с чем явился?

Петр стоял перед ним в бязевых казенных кальсонах со штрипками, пока сестра отдирала коллодиеву повязку.

— Так. Проникающее ранение в грудную клетку.

— Достал, гад, коротким уколом, — объяснил Осотин, разомкнув стиснутые зубы.

Словоохотливый доктор, делая свое дело, заговорил складно:

— «Шли на приступ. Прямо в грудь штык наточенный направлен. Кто-то крикнул: — Будь прославлен! Кто-то шепчет: — Не забудь!..»

— Откуда знаете? — спросил боцман почти ужасом.

В атаке кричали посолоней, а в остальном всё было так. Но сам Осотин об этом не распространялся.

Нельзя. Да и нечем хвастать. Питание к рации отказало, и потому не удалось задержать взрыв моста. Потеряв основной расчет на внезапность, они уже не смогли атаковать опорный пункт, только оборонялись под натиском превосходящих сил. Возвратились через сутки. И не все: кого приволокли взамен «сидора» на плечах, кто остался в снарядных воронках, закиданных шиферным крошевом.

— Ну, братец, — улыбнулся доктор. — Стихи написаны в девятьсот пятом году.

— Дальше как? — почти потребовал боцман, не доверяя такой отговорке.

— Интересуешься Блоком?

Сперва Петр удивился, потом решил, что лекарь темнит, пытаясь уйти от скользкого разговора.

— Сам-то отличишь, к примеру, канифас-блок от кильблока?

— Вряд ли, — признался доктор, неизвестно чему обрадовавшись. — Но это, братец, пустяки. Самый главный из всех блоков носит имя Александр. Вот он и написал эти стихи. Теперь слушай дальше: «Рядом пал всплеснув руками, и над ним сомкнулась рать. Кто-то бьется под ногами. Кто — не время вспоминать…»

Осотин оцепенел, забыв о боли, которая мешала решать, почти не заметил прокола между ребер толстой иглой, через которую выкачивали мутно-зеленую жидкость. Молодой военврач, практикант, которому доверялись пока одни перевязки, показался боцману ведуном.

Вернувшись в палату, Петр долго не мог согреться. К вечеру у него поднималась температура, раздирал кашель и бил озноб. А кругом, поверх натянутого на башку одеяла, знакомые голоса вели надоевшие за две недели нескончаемые разговоры. Сосед справа которой раз вспоминал, как его однополчанин, прицеливаясь, не умел зажмурить другой глаз и, выпустив обойду мимо, доложил командиру: «Красноармэиц Хабэтдинов застрэлился…» Случай был известен уже всему госпиталю. Сосед излагал его в палате, в гальюне за перекуром, и слушатели снова смеялись, а он, радуясь тому, что их позабавил, что оказался в центре внимания, повторял эту историю снова, наверное потому, что не знал ничего более веселого. Обмороженный авиационный техник талдычил про заморскую технику, щеголяя иностранными словечками: мотор «Алисон-110», «Киттихаук», «Аэрокобра». По его словам, выходило, что центр тяжести у этих самолетов где-то не там, и летчики их не любят, и всегда есть опасность свалиться в штопор.

Осотин тоже был в штопоре, со дня на день ожидал, кто проведает, хотя умом понимал: зря, это дело почти невозможное. А других раненых как-то ухитрялись навещать. Кого из посетителей вызывали с докладом по начальству, Кого — для вручения наград. К авиамеханику заглянул летчик, передавал приветы, письма, плитку шоколада из особого воздушного пайка. Лейтенант был из другой эскадрильи и мало что знал о друзьях механика. Зато из-под его распахнутого халата выглядывала золотая звездочка на красной колодке. Обмороженный сержант сиял, гордясь перед соседями таким знакомством.

Время шло, а к Осетину никто не приходил. Увидел он раз в коридоре у поста дежурной сестры бывшего своего командира катера, но прошел мимо вроде бы не признав. Зачем? Начнет расспрашивать доложит своему Выре, и тот усмехнется: «Много! заработал орденов?»

Госпитальным одеялом от соседей не отгородишься. Однако Петр постепенно приспособился. Колотье в грудине поутихло, а голоса спорщиков стали расплываться в теплой дреме. И вдруг два слова: «Где oн?», свободно проникнув в уши, заставили вздрогнуть и облупить лицо. Перед койкой стоял Клевцов в незнакомом обличье. Медицинский халат в обтяжку, твёрдый ободок форменного синего кителя со свежей каемкой подворотничка, внимательные глаза на круглом, без улыбки лице делали его похожим на дежурного хирурга.

— Ну, боцман? Как тебе здесь?

«Обратно боцман?» — Осотину обрыдло такое обращение, и потому он оказал коротко: «Лечат…» показав, что очень желал этой встречи, верил в неё, сомневался и, ясное дело, был рад, когда сомнения оказались напрасными.

— Шел мимо… — начал Клевцов, потом оглянулся на остальных раненых. — Вставать разрешено?

— Валяй говори здесь… — хмуро предложил Петр. Такое вступление почему-то ему не понравилось.

— Попробую… В общем, так: предписано вернуть специалистов для укомплектования корабельных команд.

— Обратно в моря, значит. Дак, полагаю, к нам не относится.

— К нам — точно, но ты боцман…

— Боцман да боцман, — перебил Осотин. — Коль не надоело.

— Как ещё величать? Может, Лешим?

— И это спознали?

— Такая у нас работа.

— По катерам сплетни собирать?

— Нам не всё равно, чей локоть рядом, — уточнил Клевцов — Если помнишь, Иван-пограничник сразу расшифровал: «злой», а я ещё сомневался.

— Что из этого следует?

— Повторяю: при выписке из госпиталя сошлись на приказ и возвращайся в боцмана.

— В чем виноватый? — озлился Петр, учуяв, что из-за Мелина. Но боцману самому было неохота вспоминать, тем более в госпитальной палате столько досужих ушей. В общем, он решил пояснить уклончиво: — Сполнил, что требовали…

— Сам вызвался выполнять, и все видели, как ты это исполнил.

— Можно было иначе?

— Формально претензий нет. Только нельзя тебе возвращаться.

— С какой такой стати? Кто чиркнул фонариком, дак пусть сам отвечает.

— Командира никто не обвиняет. Он был прав.

— Вот видишь? Не я, дак другой… Кому-то исполнять надо.

— Ну гляди, — рассердился Клевцов. — Пока это совет. Не только мой. Так все считают в отряде…

Глава 7. Авторитет зарабатывай сам

Виктор Клевцов стал на «Тороке» почти членом экипажа. Его увлечение техникой повлияло даже на заместителя командира, который вызвал к себе в каюту механика с чертежами, хотя раньше в детали не вникал. Естественно, многие стали допытываться у Бебса, чем они вдвоем занимались. Даже командир корабля и тот почесал лакированную плешь и вопросительно глянул на своего заместителя. Но Тирешкин от информации уклонился.

— Молчи как рыба об лед, — объявил он Бебсу, хитро ему подмигнул и, очень довольный, стал потирать пухлые ладошки. Бестенюк очень серьезно кивнул, и Чеголину потом не удалось вытянуть и намека хотя с ним-то, по крайней мере, он поделиться мог. Когда у машинистов в «шхерах» возгорелась ветошь, Артём, как дежурный по кораблю, первым делом послал рассыльного к Бебсу, хотя мог сразу же объявить аварийную тревогу. Из кладовой валил дым. По причальной стенке от здания штаба бежал капитан второго ранга Нежин. Шуточное ли дело на борту пожар. Но инженер-лейтенант успел оценить обстановку и соответственно сориентироваться. От пожарных рожков к очагу возгорания уже протянулись надутые брезентовые шланги. Со свистом извергалась пена из огнетушителей. Механик невозмутимо распоряжался, приговаривая с нарочитой громкостью:

— Быстрее, ребята. Иначе я вам ещё на полубаке зажгу…

Помощник начальника штаба, как услышал эти слова, утратил резвость и повернул назад. Он посчитал, что на «Тороке» идут учения, то есть дело самое что ни на есть повседневное. Одиночные, частные, общие или корабельные учения шли чередой, днем и ночью. На палубе горели промасленные тряпки на железных противнях. В совокупности с дымовыми шашками они обозначали условные очаги пожара. Глухие хлопки взрыв-пакетов имитировали попадания бомб или снарядов.

— Оперативное время ноль часов тридцать пять минут, — вещал по трансляции старпом.

По такому сигналу вскрывались очередные конверты-секретки, где было сказано о какой-либо неприятности, придуманной специально для данного момента учений. В артиллерийской БЧ взрыв-пакеты обычно подбрасывал главный старшина Буланов, а лейтенант Чеголин с секундомером замерял нормативы. Пока Иван Аникеевич отбывал наказание на гауптвахте Артёму приходилось самому организовывать шумовые или зрительные эффекты, и это вносило элемент условности. Стоило лейтенанту подойти к пушке или зенитному автомату, как расчеты догадывались о том, что сейчас у них что-нибудь эдакое произойдет.

В общем, всё шло нормально, пока одно т таких учений не состоялось внезапно, поломав заранее согласованный и утвержденный распорядок дня. Оно пришлось на самый неудачный момент, когда на кормовой пушке был укреплен прибор для тренировки наводчиков. Чеголин особо гордился прибором Крылова, потому что тыловики неохотно отпускали такую технику на устаревшие учебные сторожевики. На соседнем корабле, как ни старались, не достали, а Чеголину удалось уговорить самого подполковника Недодаева, и тот, несмотря на выразительную фамилию, накладную ему подписал.

Эта маленькая победа, как любая другая, придавала уверенности триумфатору, вызывая восхищение коллег и зависть у неудачников. Обладатель хитрого прибора мог не беспокоиться за результаты первых учебных стрельб. Всё дело в том, что морская артиллерия стоит на палубе, самой зыбкой из всех платформ. На парусных кораблях бортовой залп давали «на глазок», но гладкоствольные пушки били в упор, и рассеивание ядер мало влияло на меткость. А если до цели полтора-два десятка километров, и она кажется всего лишь черточкой на горизонте? Размахи качки в этом случае на глаз не зафиксируешь, и ошибка в углах наведения будет в сотни раз превышать допустимую. Единственный выход — так натренировать наводчиков, чтобы они удерживали цель, плавно наклоняя и поднимая стволы в такт наклонам палубы. Алексей Николаевич Крылов ещё не был знаменитым академиком, когда придумал прибор, позволяющий тренироваться прямо в гавани. Эксцентрики качали перед дулом силуэт цели, нарисованный на бумажке. В момент «выстрела» из соленоида выскакивала игла, накалывая мишень. Распределение дырочек вокруг силуэта позволяло с математической точностью определить степень подготовки наводчиков.

По сигналу тревоги лейтенант Чеголин был обязан прибыть на командный пункт и, приняв по телефону доклады с боевых постов, доложить о готовности артиллерии к бою. Но кормовую пушку нельзя было изготовить к стрельбе, пока на ней укреплен прибор. Лейтенант не мог допустить, чтобы в спешке повредили дефицитную технику, и вместо мостика поспешил на ют. Добежать ему не удалось. Артём никогда не видел командира корабля таким злым и взъерошенным.

— Отправляйтесь на свое место! — приказал ему Выра, а сам расхаживал, на ходу сочиняя вводные.

Условно изготовив к стрельбе носовое оружие, Артём распорядился по телефону о том, чтобы расчет другой пушки этих команд не исполнял, а вместо них позаботился о сохранности драгоценного прибора. Лейтенант с раздражением ощущал бессмысленность своих действий, то и дело поглядывая с мостика на корму. Но там вдруг засуетилась аварийная партия, опуская за борт водонепроницаемый мягкий пластырь. Расчет пушки стал помогать заделыванию мнимой пробоины, на телефонные запросы Чеголина не отвечал, и, обеспокоенный состоянием прибора, он решил лично разобраться, что там стряслось.

Командир корабля тоже находился на юте. Подбегая, Артём слушал его гневный голос, а боцман Осотин невозмутимо оправдывался.

— Опять под ногами путаешься, мальчишка! — окрысился Выра, заметив Чеголина.

Лейтенант остановился, будто наткнувшись с маху об угол. В глазах у него потемнело, и сам собой вырвался ответ. Несколько слов. И тоже при всех.

Василий Федотович приоткрыл рот… и не сказал ничего. Полезли под козырек брови у главного боцмана Осотина. И ещё Чеголин запомнил замерших в разных позах матросов. Но ему стало всё безразлично. Повернувшись, лейтенант побрел по чужой палубе в свою, впрочем отныне тоже чужую, каюту. Он слышал, как через полчаса прозвучал отбой учений, как со скрежетом откатилась и захлопнулась дверь командирской каюты. Чеголин бездумно смотрел, как плавал по переборке и мельтешил рябью солнечный круг из иллюминатора. Над головой его грохотали подковками по железу матросские ботинки. Но всё это уже не касалось Артёма Чеголина. В лучшем случае его спишут в распоряжение отдела кадров. На обед и ужин лейтенант не выходил, и никто не беспокоил его. Даже сосед. Он не пришел и руки помыть перед едой! Пусть. Сидеть одному было лучше. Не надо разговаривать, объяснять. Что, собственно, объяснять, когда и так всё ясно.

Вечером в дверь постучали:

— Слушай такую вещь! Зайди ко мне!

Капитан-лейтенант Выра показал Чеголину на кресло у своего стола. Но тот предпочел стоять. Помолчали. Выра положил ладонь на затылок и, растопырив пальцы, сосредоточенно почесал лысину. Так он всегда поступал в затруднительных случаях.

«Скоро он начнет? — нетерпеливо подумал лейтенант. — О чем разговаривать? Раз, два, и готово. Останется сказать; «Есть!» и собирать чемодан».

— Понимаешь, для чего назначают учения? — неожиданно тихо спросил командир корабля.

Чеголин был вынужден слушать историю, как двум командирам «охотников» было приказано встретить свою подводную лодку в точке всплытия неподалеку от базы. Но вместо своей они обнаружили вражескую, которая находилась в засаде…

Куда ни шло, если бы история оказалась новой, а то ведь Артём сам мог досказать её до конца. Он ясно представлял и тактическую схему, собственноручно нарисованную в конспекте, и все практические выводы: первый, второй… всего там было пять пунктов.

— Всё ясно, — перебил он.

— Что такое? — сбился с тона наставник.

— Пример известный…

— Откуда?

— Из лекций по тактике.

Каждое слово Василия Федотовича звучало нотацией, ссылка на боевой опыт — голой дидактикой, и лейтенант, невольно поддавшись наваждению, повел себя как школяр на пороге учительской. Пример, по его мнению, ничего не доказывая, раз дело происходило не в гавани, а на подступах к ней. И вообще у врага оказалась «кишка тонка» для прорыва в базу. Наши подводники проникали, и весьма успешно, а фашистские не отваживались.

— Слушай такую вещь; кто читал вам курс тактики?

— Старший преподаватель капитан первого ранга Терский.

— Вот оно что… Считай, что повезло.

— Я так и считаю. А газеты, между прочим, тоже умею читать…

Чеголин имел в виду, что командир корабля вычитал этот пример из газет, а Василию Федотовичу дерзость показалась намеком. Если строптив мальчишке-лейтенанту известна подлинная причина внезапного учения на «Тороке», трудный разговор с ним в самом деле выглядел смешным. Ведь поводом для учения как раз послужила статья в сегодняшней газете.

Ещё утром на борт поступил семафор с вызовом к флагману. Выра сразу почуял неладное, хотя и не знал за собой вины. Вызов был срочным, и капитан, лейтенант не заставил себя ждать. Он бывал у флагмана едва ли не ежедневно, но каждый раз не мог отделаться от впечатления, что входит в его каюту, как в раскрытый том морских рассказов Станюковича.

В обширном кожаном кресле со стеганой спинкой тонул узкоплечий старик. Сивые выцветшие волосы его были распределены посеред темени на прямой пробор. Молодыми казались только глаза. Внимательные, холодные, они прятались в щёлках век, отгораживались линзами старомодного пенсне, но буравили на сквозь. У электрогрелки, замаскированной под камин, лежала овчарка, с хрустом занимаясь сахарной косточкой. Увидев Выру, пес заворчал.

— Жулик, сидеть! — урезонил его хозяин надтреснутым тенором.

Странно было видеть на старике погоны без чёрных орлов. Знатоки утверждали, что такие орлы носил отец Юрия Владиславовича и что сын, окончив ещё царский Морской корпус, начинал службу под началом у собственного папы. Более того, знатокам было доподлинно известно, что грозный начальник эскадры как-то вкатил молоденькому мичману арест за некоторые похождения на берегу. Виновник будто бы безропотно принял «фитиль», а потом, приоткрыв дверь отцовского салона, заявил в щелку:

— Всё расскажу маман!