Помоги проекту - поделись книгой:
Кирилл Голованов
Море дышит велико
PОМAH
ЛЕНИЗДАТ
1983
…Живёт в сутках две воды большая и малая, или «полая» «кроткая». Эти две воды — дыханье моря. Человек дышит скоро и часто, а море вели́ко: пока раз вздохнет, много часов пройдет…
Когда полая вода идёт на малую, от встречи ходит волна «сувой».
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. Шилом море не нагреешь
Глава 1. Вопросы по тактике
Тишина не бывает одинаковой. Она похожа на воду, все качества которой — жёсткая или мягкая, пресная или горько-соленая — зависят от примесей. Артём Чеголин различал нервный шелест страниц. Тридцать человек в тишине класса листали конспекты. Это была нетерпеливая, взрывчатая тишина.
Артём тоже листал свои тетради, которых накопилось так много, что они едва втискивались в специальный парусиновый чемодан. Он листал их, поглядывая на входную дверь, поскольку была его очередь дежурить по классу. Когда дверь наконец распахнулась, пропустив сухощавого «капраза» в тужурке при всех орденах, Чеголин подхватился было скомандовать, но не знал как. По-старому: «Встать! Смирно!..» — уже неловко. На верхней кромке чёрной доски рядом с сегодняшней датой: «25 апреля 1947 года» — дразнилось меловыми буквами неоконченное слово: «л-е-й-т-е-н-a-н…» Восемь букв — восемь экзаменов, итоговых за выпускной курс и государственных. Возглашать по-новому: «Товарищи офицеры!» — тоже пока нельзя. Последняя буква из того заветного слова, что выведено на доске, пока не заработана.
— Корпите? — рассердился «капраз». — Зачем?
— Сами знаете, товарищ капитан первого ранга. Завтра последний экзамен.
— Вон из класса! Загорать, купаться…
— Как загорать? А консультация?
— Никаких консультаций! Ежели кто, пн-те, болван — всё равно не поможет. Остальным нечего разводить толкунцы.
Преподаватель насмешничал, слегка покачиваясь с пяток на носки. Его «пн-те» — означало сократившееся от частого употребления присловье «понимаете», а «толкунцы» было неофициальным термином из курса лоции, где рассматривались штурманские задачи, связанные с приливо-отливными явлениями. Слово это, употребленное в переносном значении, не озадачило никого из присутствующих. Все они умели определять время наступления и высоту полных и малых вод в любой точке Мирового океана, переменные направления и скорости возникающих при этом течений. Но таблицы и формулы давали только самоуверенную иллюзию знаний. Надо было ещё почувствовать, как прилив, встречаясь с отливом, заставляет море клокотать в полный штиль, как упомянутые «толкунцы» швыряют корабль, и корпус его будто скрежещет по камням, и рулевой не в силах выдержать назначенный курс. Понятно, что школяры не желали «разводить толкунцы» и смеялись, уже считая себя моряками.
Преподаватель военно-морской тактики Терский на лекциях упирал на хладнокровный расчет и грамотность решения. Ордена и медали на его тужурке кивали при этом с убедительным серебристым перезвоном. Много было боевых орденов, а больше всего бросалась в глаза лучистая звезда с якорьками и гордым нахимовским профилем и непривычного вида, большой крест Святого Улафа, который, по слухам, будто бы давал право бесплатной выпивки в норвежских кабаках. Крест, это ясно, — награда за Киркенес. А остальные? Терский обычно отшучивался, не подозревая о том, что на выпускном курсе по рукам ходила вырезка из газеты. Бумага была нехорошая, ломкая — как ни крути, на цыгарки уже не годилась, а текст начинался так:
«Один берег наш, другой занят врагом. На нашем морские пехотинцы с нетерпением ждали продовольствие и боезапас. Капитан второго ранга Терский, руководящий операцией, дал последние указания командирам четырех морских охотников, выделенных для сопровождения транспортных средств…»
Автор газетной статьи называл «малые охотники» за подводными лодками «морскими охотниками», как будто все остальные противолодочные корабли большего водоизмещения предназначены для действий на реках. Конвой там именовался «караваном», бой местного значения — «операцией», и это было смешно, особенно накануне государственного экзамена по военно- морской тактике. На консультации было бы вполне уместно поиронизировать по сему поводу, попутно подчеркнув собственную профессиональную эрудицию, и заодно уточнить вопрос о награде. Насчет награды сомнений не возникало, поскольку в конце статьи сообщалось: «Важные грузы были доставлены полностью и почти без потерь».
Однако консультация так и не состоялась.
— На экзамене действуйте, как в бою: расчет, неожиданность, натиск! — пошутил Терский, уже садясь за руль своего трофейного «оппеля».
Он отбыл в город по своим делам, а выпускники побежали в училищную швальню, где им подгоняли двубортные шинели, тужурки и примеряли форменные офицерские брюки. На фотографиях для документов все они выглядели непреклонно, значительно, с золотыми погонами. Китель у фотографа был один на всех, и он, снимая, ехидно посмеивался:
— Завалите сессию — карточки порвем. Вот и всё…
Артём Чеголин вспомнил об этом предупреждении на следующий день, едва вытащил экзаменационный билет.
— Вопросы понятны! — соврал он как можно бодрей, понимая, впрочем, что это напрасные потуги. Но жалкая просьба заменить ему билет походила бы на капитуляцию. Нет уж, лучше идти ко дну с гордо поднятым флагом.
Перечитав вопросы ещё раз, Артём сообразил, что способен кое-что сообщить по второму и третьему пунктам. Ему стало немного легче, хотя организация противолодочной обороны перемешалась в памяти немыслимой окрошкой параграфов. Он был способен воспроизвести только такой монолог: «Здесь, пн-те, интересуются, где лучше начинать службу: на больших кораблях либо на малых. Балбесы! Разве можно сравнивать? Катера — это инициатива, скорость и натиск! Летишь с волны на волну, и вдруг на тебя опускается трасса. Реакция мгновенна. Дерево — не броня. Проморгаешь — прошьет навылет!..» К сожалению, всё это дословному цитированию не подлежало.
Капитан первого ранга Терский, поглядывая на Артёма из-за массивной спины адмирала, вдруг сжал кулаки и передвинул их вперед и вниз, как бы переводя рукояти машинного телеграфа на самый полный. Как будто не он отменил положенную консультацию. Артём озлился, и тут его осенило: в той газетной статье речь шла как раз об «охотниках» за подводными лодками.
— Такого примера в моих лекциях не было, — нахмурился преподаватель, обнаружив на доске схему со значками противоборствующих сил.
— Использован дополнительный материал, — нахально доложил Чеголин.
— Весьма любопытно, — сказал адмирал, искоса взглянув на Бориса Александровича, но тот не отступал:
— Номер не пройдет. Лишние, пн-те, хлопоты… Отступать всё равно было некуда, и Чеголин стал импровизировать, переводя газетные эмоции на строгий военный язык.
— Всё точно, — улыбался адмирал. — Почти по наградному листу…
— Розовые сопли, — скривился Терский, будто у него заболел зуб. — Дилетантская хроника для профанов.
— Полноте, Борис Александрович. Налицо похвальное стремление самостоятельно осмыслить боевой опыт.
— Где тактический анализ? — спросил у Артёма преподаватель. — Вы верхогляд, если считаете, что дело обошлось без просчетов.
— Доклад ещё не закончен, — огрызнулся тот, уловив непонятную поддержку самого адмирала.
— Резонно, молодой человек. Мы вас внимательно слушаем…
— Первое, отсутствовала прямая радиосвязь взаимодействующих сил. Второе, не была учтена разница в скоростях хода охраняемых судов. Третье, глубина задымления затрудняла наблюдение за воздухом…
— Кан-налья! Откуда взял? В статейке об этом ни слова…
— Догадался по косвенным признакам, — торжествовал Чеголин, понимая, что не ошибся.
— Молодец! — заявил председатель экзаменационной комиссии. — Достаточно. Переходите к другому вопросу.
Такой удачи Чеголин не ждал. Его прервали в момент, когда в запасе осталось две-три уверенных фразы. Развивая успех, Артём напористо убеждал членов государственной комиссии в том, что нет смысла тратить время на человека, который так здорово усвоил предмет.
И капитану первого ранга Терскому не осталось ничего другого, как только погрозить кулаком и засмеяться…
Корреспонденция «Бой в заливе», которая так выручила Артёма Чеголина, была напечатана 13 августа тысяча девятьсот сорок… Уголок газетной вырезки обломился, но, судя по содержанию, её следовало отнести к начальному периоду Великой Отечественной войны.
Обстановка того времени не позволяла раскрыть даже название залива, не говоря уже о других весьма существенных подробностях. Нам же без них не обойтись.
Моторы едва урчали на самом малом ходу. Вода плавно облизывала корпус. Самый малый это шесть узлов, или приблизительно одиннадцать километров в час. Двигаться медленнее было невозможно — катер переставал слушаться руля. Но судам из военно-транспортного дивизиона — буксиру с баржой и рыбацкому дрифтер-боту — и такая скорость оказалась не по силам. Четыре «малых охотника» за подводными лодками вынуждены были то и дело ложиться в дрейф.
Лейтенант Василий Выра, «охотник» которого замыкал охранение слева, был вынужден вести свой катер подскоком, при этом ухитряясь удерживать свое место в строю и неотрывно следя, нет ли на горизонте неопознанных силуэтов кораблей, не мелькнет ли среди волн ржавая макушка плавучей мины со свинцовыми гальваноударными рогами, не прочертит ли море невысокий шест перископа с рыбьим стеклянным глазом, не вспорют ли стылую воду парогазовые следы торпед?
Людей прямо-таки завораживала панорама голого побережья, которая, медленно отступая, разворачивалась с южной стороны. Горные цепи шли ярусами, различаясь оттенками серого цвета. Гранитные лбы, наползая один на другой, скрадывали заливы и бухты, словно выравнивая и обобщая изрезанный шхерный рельеф. На расстоянии только наметанный штурманский глаз мог различить остров Большой Арский или мыс Добрягин. Ещё дальше белой черточкой выделялся островок Блюдце, а чуть правее за ним, на фоне скалистого отвеса, проектировалось нечто вроде хлебной горбушки, которую знали все. Горбушка острова Кувшин была характерной приметой линии сухопутного фронта.
Маломощный рейдовый буксир едва волочил груженную под завязку баржу, которая бодливо рыскала, дергая стальной перлинь. Дрифтер-бот с боезапасом шел самостоятельно, а по сторонам транспортных средств, слева и справа на траверзах, ползли «малые охотники», выделенные в боевое охранение. Однако ещё вопрос: могли ли шестидесятитонные катера что-либо уберечь, если они были вооружены всего лишь сорокапятками? Ни по калибру, ни по дальности огня эти пушчонки не сравнимы с береговой артиллерией. Личный состав оглядывался на остров Кувшин потому, что где-то рядом был развернут вражеский опорный пункт Фишерштейн с орудиями калибром сто пять миллиметров.
Часа два шли под прицелом. Противник, играя на нервах, выжидал. Егерям генерала Дитла было заведомо известно, что у знака Рыбачий-Городецкий конвой ляжет на курс 285 градусов для прорыва под своим берегом в узкую горловину Мотовского залива. Тогда в дело включатся несколько батарей: с мыса Пикшуев, с косы Могильной, с опорных пунктов Фишер- штейн и Обергоф и на заранее пристрелянных участках, почти в упор, потопят груженые суда. В полярную ночь либо в ненастье ещё удавалось проскочить в бухту Озерко, хотя и не без потерь, но летом не помогали и дымовые завесы. Какой в них смысл, если нет свободы маневра, если скорость ничтожна и простая арифметика в любой момент безошибочно давала егерям местоположение целей, закрытых дымом? Другого же маршрута пока не существовало. Тяжелой наковальней из гранита и серого шифера, из горных цепей и полного бездорожья нависал полуостров Рыбачий над материком.
Лейтенант Выра тоже поглядывал на остров Кувшин, высматривая вспышки батарейных залпов. Но куда более тягостно для него было очутиться в роли командира на чужом катере. Казалось, все они серийной постройки и похожи, как близнецы: те же три мощных бензиномотора, такие же пушки системы «21-к», и крупнокалиберные пулеметы, и стеллажи с глубинками. Но на этом деревянная палуба была в пробках, отциклеванных по торцам заподлицо. Это следы пробоин. И ещё на мостике резали глаз неодинаковые стекла ветроотбойного козырька, простреленный нактоуз компа́са, наспех починенная тумба машинного телеграфа — повсюду, куда ни глянь, следы аварийного ремонта. Не везло в боях этому катеру. Сколько раз он возвращался в базу со скорбно приспущенным флагом, а на пирсе уже поджидал его санитарный фургон с носилками. Выра стал четвертым по счету командиром с начала войны и покамест различал новых подчиненных только по боевым номерам. Но и так было заметно, что команда собрана с бору по сосенке, есть сильно испуганные — себе не верят, не то что другим.
— Начинайте! — отрывисто распорядился командир дивизиона Терский, хотя вполне мог бы не вмешиваться. Накануне, во время штабной игры, всё было оговорено и рассчитано заранее по секундам. — Сигнал «Дым»!
Кислая вонь, вырвавшись из сопел на юте, опрокинулась на палубу, клубясь и вспухая косматой наволочью, упала на воду и заслонила небо. Концентрированное, ещё не разбавленное ветром химическое зелье удушливо бросилось в глотки, раздирая их, как грубым песком — дресвой, но личный состав сразу повеселел.
— Курс двести семьдесят! — скомандовал Выра, выждав положенный срок по секундомеру, а старшина рулевых удивился. Назначенный румб вел прямо под вражескую батарею на мыс Пикшуев.
— Так держать! — снова кивнул комдив. Его реглан казался слишком щегольским, чёрная кожа его походила по выделке на шевро. Такой же реглан носил только командир охраны водного района, а он, как-никак, был контр-адмиралом. И на играх в штабе новый командир дивизиона держался чересчур независимо для капитана второго ранга, предложив свой замысел боя, дерзкий до невозможности.
— Попробуем, — согласился с ним контр-адмирал, стерпев даже нахальное обращение на «ты».
— Видать, из разжалованных, — шепнул Василию Выре приятель Максим.
И оба подумали, как бы не хлебнуть юшки с битым воякой.
Максим Рудых был верным другом из однокашников. Переведенный недавно на действующий флот с Дальнего Востока, он без всякого гонора стажировался у Выры в помощниках и не желал принимать у него сплоченный экипаж.
— Говорите, команда хорошо отработана? — вмешался комиссар дивизиона. — Значит, помогут освоиться. А лейтенант Выра будет нужнее на «невезучем» «охотнике». Выра же у нас пе-да-гог! Не знаете?
— Какой ещё педагог? — возмутился Василий.
— Сведения из личного дела: «Окончил двухгодичный учительский техникум…»
— Так-то ещё до училища, на ридной мове…
— А вы попытайтесь с переводом на русский…
Спорить с начальством что плевать против ветра. И вот Максим вел прежний Вырин «охотник» в голове ордера, а сам Выра плелся в замыкающей паре, имея брейд-вымпел на мачте и незнакомого ещё комдива на незнакомом борту «невезучего» катера. Что толку, что признали педагогом, если даже с народом как следует не удалось познакомиться? Выра сильно опасался, что оценку первого урока будет ставить не он и звучать она будет так: «Цвай» или, если повезет, «Драй». Невеселые баллы.
Теперь, под плотным облаком дыма, конвой пересекал наискось Мотовский залив, почти вплотную прижимаясь к берегу, занятому противником. И берег загромыхал, и десятки снарядов шелестели, верещали, мурлыкали, вставая где-то во мгле перелетными всплесками. С Рыбачьего ответила тяжелая артиллерия нашего флота. Её гостинцы буравили мутный воздух в обратном направлении и тоже над головой.
— Коли так, под аккомпанемент проскочим, — взбодрился Выра. — Ещё не бывало, чтобы встречные снаряды столкнулись в полете.
— Больше дыма, — сказал комдив, взглянув на лейтенанта. — Иначе раздолбают прямой наводкой, как бог — черепаху…
И правда, ветер заметно крепчал, относя белесую хмарь. Меж каменных теснин залива напор, как в трубе. А течение сбавляло на целый узел и без того ничтожную скорость транспортных средств. Близ материкового берега приливо-отливное течение было встречным.
— Боцман! — закричал Выра. — Шашку за борт!
Старшина второй статьи Осотин был единственным представителем прежнего экипажа. Рявкнув на бегу: «Есть!», он разбил капсюль на железной бочке. Всплыв за кормой, бочка фыркнула густой серой струей. А середина залива клокотала. Не успевая опадать, снарядные всплески стояли поперек вроде частокола. Артиллерийский термин «всплеск» неудачен и хил. У русских поморов есть более подходящее слово «взводень» — грозный вал в клокоте пены. В этом слове тугая сила спущенного бойка и вместе с тем «водяной» корень. Такие вот взводни, поднимаясь из пучины с утробным рокотом, нависали раскидисто, и, казалось, море, содрогаясь, седело от ужаса.
Канонада неожиданно прекратилась, и в благостной тишине, плетью по нервам, хлестнул доклад сигнальщика:
— Справа восемьдесят! Пятнадцать! «Фоккевульфы»!
На момент у Выры мелькнуло сомнение. Над нашим берегом могли летать «харрикейны», на которые пересела с «ишаков» авиация нашего флота. Но «угол места» — пятнадцать градусов — означал, что они шли низко, на бреющем. Нашим самолетам такая высота ни к чему. Для прикрытия она не годится. Следовательно, сигнальщик не ошибся. Так атаковали «фоккёра», поскольку штурмовиков специальной постройки у врага не было.
Из орудийных стволов вырвалось отрывистое пламя, оглушительные плевки. В бой вступили другие катера и все вместе послали навстречу восемь сходящихся трасс, бледно-малиновый фейерверк.
А самолеты на глазах нарастали. Над каждым пропеллером блестел стеклянный пузырь кабины. В пушечном лае пошла вторая огневая завеса, но и она не заставила «фоккеров» отвернуть. Кромки их крыльев окрысились вспышками. И лейтенант Выра тотчас ощутил, как нарушился темп орудийной пальбы, как зачастил с перебоями. Трудно целиться, когда видишь, как мчится, приближаясь, огненный ливневой косохлест. «Малый охотник» Выры перестал охранять других и сам почти не защищался. В распоряжении лейтенанта остался только маневр.
Катер, рванувшись, осел на корму. Выра дал правому и среднему моторам форсаж, левому реверс назад до полного. И ещё скомандовал — положить руль на борт до упора. Накренившись, хлебнув воды палубой, «охотник» совершил немыслимый пируэт. Но катер всё же не балерина. Не мог он обойтись без циркуляции. На транце дыбом встала белая щепа в огненных светлячках. И вроде кто-то упал. А «фоккеры» с натужным ревом мелькнули и скрылись в дыму.
— Лихо, — одобрил комдив. Странно, но он не вмешивался в управление «охотником», проявив сдержанность, редкую среди начальства.
На похвалу Выра не реагировал. Он был недоволен маневром.
— Осмотреться! Пробоины заделать! Раненого перевязать…
— Никак нет, товарищ командир. Все целы…
— А минёр на юте?
— Вот он я! Упал на огонь, чтобы, значит, не разгоралось…
Хлопцы кричали громко, наперебой, и это был хороший признак, обнадёживающий.
Потом отражали новый заход, похожий на первый. Похожий, да не совсем. Комендоры стреляли увереннее. Малиновые трассы осколочных гранат на сей раз скрестились перед головным «фоккером». Тот, словно споткнувшись, канул, и залив отрыгнул грязным гейзером, вздрогнув до грунта. Другие самолеты спасались россыпью от подоспевших «харрикейнов» флота.
Было время прибрать стреляные гильзы и вместе со стволами маленько остыть. Выра понимал: стволам проще. Им что? Нарезные трубы, есть тормоза отката, а нервов нет. Около пушек поднялся галдёж. Орали, как глухие, но никто не слушал. Сорокапятка хоть невелика, а бьет резко, закладывая уши. Впрочем, и слушать было нечего. Ругань не имела особого смысла. Лейтенант не мешал команде спускать пары, однако ёжился. Раз вот тоже так, после боя, от него потребовали разъяснений, почему допускает кабак и вообще есть ли у него волевые качества. Выра не любил, когда на борту начальство, и потому не особенно удивился свирепому взгляду комдива:
— Радиста на мостик! Серия «воздух». Записывайте…
Радиограмма была о том, что авиации флота следует прикрывать конвой, не допуская до него «фоккеров», но выражения оказались такими, что бывалый старшина-радист оторопел, а матросы на палубе притихли, явно прочистив уши.
— Чего остановились? Передать открытым текстом. Подпись — Терский. И непременно получить «квитанцию». Выполняйте.
Но это было ещё не всё.
— Сигнальщик! Чёрт побери. Пишите на дрифтер-бот: «Не дичай, милый, — тулиться некуда!»
— Как это «дичать»? — решился переспросить тот, хлопая шторками прожектора: точка… тире… тире… точка…
— Разводить панику! — охотно пояснил комдив. — Он — поймет.
Сочный диалект поморов многое терял при передаче отрывистой морзянкой, и семафор не смог отрезвить ошалевшего шкипера. Груженное снарядами промысловое судно, выжимая из движка наивозможные обороты, постепенно отрывалось от буксира с баржой. Конвой растянулся. Четыре катера охранения теряли огневое взаимодействие, а связь между ними была допотопная.
Поделиться книгой: