Литературный агент

— Чашку кофе принесите, пожалуйста.

— Да ладно, я плачу. Что?

— Кофе.

— Окей. Вас мои послали?

— Нет. Вчера я был у Федора Афанасьевича на юбилее.

— На каком еще юбилее?

— Тридцатипятилетие литературной деятельности.

— Тридцать пять лет, с ума сойти! Знаете, а моя деятельность началась здесь.

— В ресторане?

— Забавно, правда? Вот за эти заветным столиком.

Гарсон принес крошечную чашечку кофе, пирожные, бутылку красного вина и два бокала.

— Вы совсем не пьете?

— Я за рулем.

Юлия кивнула, медленно, мелкими глотками выпила полный бокал и принялась за эклеры, наслаждаясь, как сластена ребенок. Юная, ухоженная, с очень светлыми волосами, заплетенными в две косы, и ртом в форме розовой розы, выглядела она гораздо моложе и безыскусней, чем на экране, и на демоническую, так сказать, жрицу любви еще меньше походила, чем на прозаика… так, скорее, на студентку из обеспеченной семьи. С чего это я вчера так запаниковал? Мне стало неловко, а она разглядывала меня без смущения, без улыбки.

— Вы с сестрой такие разные и все-таки похожи.

— Так говорят, мы обе в маму.

— А мама ваша где?

Юлия пожала плечами вместо ответа, я не настаивал.

— Итак, что вам надо? Интервью?

— Не для печати… — я улыбнулся. — Сегодня всю ночь и полдня читал ваши романы, у соседа взял, у Платона Михайловича.

— Покровский рекламирует мое творчество! — она заразительно расхохоталась и выпила вина. — Блеск!

— Во всяком случае, книжечки ходили по рукам, зачитаны. А если серьезно: он говорит, что вы губите свою душу.

— Ой, как страшно! Я знаю религиозных фанатов, вы явились меня обличать. Не вы первый.

У нее в сумочке зазвонил мобильник, она кратко переговорила с кем-то, судя по репликам, с человеком близким: «В ЦДЛ… Нет, не одна… Да, с мужчиной… Сама знаю!.. Все, пока!» — и отключилась.

— Кто был вчера у папы?

Я перечислил.

— И дядя Джо приперся? — Юлия присвистнула, ее все забавляло. — Вот его, должно быть, встретили, а?

— Да, неласково.

— Воображаю! — протянула она и продолжила, загибая пальчики с розовыми ногтями: — Лада — стерва, Юлик — придурок, Тимур… — прищурилась и отпила вина, — папараццо со всеми вытекающими пакостями. Платон — козел, травит дичь в своем журнальчике… который и не читает никто. Сестренка — дурочка.

— Вот уж нет! — последнее меня задело.

— Я не в плохом смысле — невинная, наивная, доверчивая, совсем без характера.

— Вы вчера говорили о «блаженстве кротких».

— Забавно. Пусть так: кроткая.

— А отец ваш? Вы ничего не сказали про отца.

— Он исписался еще в прошлом веке. Надеюсь, вы не писатель?

— Нет.

— Нормально. Они меня ненавидят, потому что завидуют.

— Я, видите ли, археолог, почти постоянно в экспедициях и вашу тусовку, вообще современный этап, понимаю плохо.

— Ага, признались! А туда же — обличать.

— Нет, я предостеречь хочу. Когда я увидел вас в «Русском Логосе», то подумал: девочка нуждается в защите.

— От кого? — заинтересовалась Юлия.

— Это было неопределенное ощущение страха. Но после ваших романов понял: от самой себя.

Я говорил обтекаемо, стараясь не спугнуть ее своим страстным участием, не до конца понятным мне самому. Диагноз же мой был таков: начало душевного расстройства с симптомами раздвоения личности.

«Диптих, — язвительно предупредил Покровский, вручая два пестрых томика. — Если хотите — сериал: продолжение уже вовсю рекламируют — „Мария Магдалина в зеркалах“. Будет триптих. Третья „мистерия“, говорят, еще скабрезнее». Во какое словечко выкопал литературовед!

Я читал и дивился: «еще скабрезнее»! «Голубой» мотив первенца — «Школы Платона» — отношения двух монахов мужского монастыря. Старца (описание его подвижнической жизни в миру) и послушника, шестнадцать лет назад найденного под Рождество младенцем в заснеженных кустах, но, по Божьей воле, не замерзшего. Старец воспитывает подкидыша, искушаясь вожделениями (в духе «Жития св. Антония»); вожделения описаны мастерски; наконец — развязка — они становятся любовниками. И одновременно юноша впервые видит женщину.

Так начинается «Двуличный ангел» — самоубийством старца (в античном стиле он вскрывает себе вены) и торжеством, так сказать, «нормальной любви» юного монаха и богатой дамы (вывернутые наизнанку вариации «Дон Жуана»), которая тоже добром не кончается.

Это не «попса для плебса», не порнография в чистом виде, но и не «святая русская литература», разумеется. Это усмешка дьявола, действие захватывает каким-то мрачным очарованием, сквозит соблазном в «откровенных» сценах свиданий, когда в душе юноши покаянно прокручиваются церковные службы, а в храме преследуют подробности плотских утех в летнем лесу. Переплетение греховного и горнего, доведенное до экстаза на кладбище, и создает тот полный чары эффект; и уединенный остров Святого Пантелеймона, на котором расположен монастырь, кажется одновременно раем и клиникой. Где скрыта тайна (старца, женщины и мальчика), совершаются чудеса, и господствует смерть.

— Мне нужна защита от самой себя? — Юлия наморщила в раздумье круглый крутой лобик. — У меня, по-вашему, раздвоение личности? Ну, чего улыбаетесь?

— Радуюсь, что нет. Вы воспринимаете меня нормально… вы не больны.

— Само собой. Я и не сомневалась.

— Но объясните, ради Бога: зачем вам нужны такие сакральные извращения?

— Я пишу о любви!

— Говоря иносказательно, ваша литургия любви превращается в черную мессу секса. Вы меня понимаете?

— Понимаю: вы явились спасти заблудшую овечку.

— Просто предупредить: оккультные игры — даже игры — очень опасны.

— Вы не творец и путаете интуицию художника с практикой колдуна.

Тем не менее, она захотела со мной встретиться вновь и вновь. Мы пили французское вино и разговаривали, все сильнее увлекаясь таким времяпрепровождением. «Эротические энергии пронизывают космос и душу, и тело, всю культуру, — горячилась Юлия, — и даже Евангелие. Помните эпизод, когда Мария Магдалина вытирает своими волосами ноги Учителя?» — «Так готовится к жертве Агнец». — «Да, но это и великолепный чувственный жест, думаю, повлиявший на художников Ренессанса». — «Уж будьте уверены! — подтвердил „под парами“ „левый“ Громов. — Особенно на этого жеребца Рафаэля». — «Он любил одну Форнарину!» — возмутилась писательница. — «И в порыве оргазма скончался от чрезмерного напряга!»

Юлий частенько околачивался в клубе; еще я видел мельком Тихомирову, один раз — «папараццо», никогда — отца. Порою возникало тщеславное ощущение, что за нами наблюдают: явно — за «кумиром 21-го века» (так называли Юлию в телетусовках) и тайно; но возможно, мне это только казалось… А однажды она пригласила меня в загородный дом, и сама вела мою «копейку» (недавно сдала на права и практиковалась), так что дорогу я толком не запомнил.

В вечерних сумерках мы остановились в густых зарослях черного леса, вступили под сень его и по «неведомой» тропке дошли до бревенчатой избы. Она говорила: «Вы так настойчиво ищете встреч со мною. Может, вы в меня влюблены?» — «Все может быть». — «Так разберитесь в своих чувствах, потому что сегодня нас ждут кое-какие испытания».

Тут же возникло первое: дверь избушки гостеприимно распахнута и в глубине видится свет. «Мы в сказке?» — «В сказке». — Она засмеялась, взяла меня за руку и провела через темные сени и кухню в пустую залу. «А где хозяин замка?» — «Сегодня мы хозяева». Так выговорилось: «замок», «зала» — с толстой и высокой свечой в изысканном подсвечнике на комоде красного дерева.

Я огляделся с изумлением (я-то думал, мы на дачу Старцевых едем тайком от отца): изба как бы крестьянская, а обстановка как бы барская. Слабый аромат духов, две противоположных стены, тахта и пол устланы одним пурпурным ковром; низенький столик, в стекле столешницы отражаются зеленая бутылка бордо и два хрустальных бокала, наполненных вином. Мы присели напротив, и наши профили проявились в слегка запыленном зеркале между окнами; в стеклянной мгле одного окошка, в свою очередь, отразился язычок пламени.

«Как здесь необычно! Это ваша дача?» — «Загадка этой дачи занимает меня с детских лет». — «Звучит загадочно». — «Вот именно. Надеюсь, вы не боитесь?» — «Кого или чего?» — «Оккультных духов, которыми меня все попрекаете». — «Может быть, я смешон, но вот один умный человек заметил, что черт хитренький и делает смешными тех, кто на него показывает». — «Как-как? Блеск! Надо запомнить». (Словечком «блеск» автор бестселлеров отделывалась от всяческих жизненных сложностей.) Со смехом вскочила, повертелась, кружась и пританцовывая, по зале, удалилась в темень сеней, вернулась… «Юла — вы действительно юла!» — «Как вы угадали?» — «От вашей сестры услыхал». Я хотел задернуть пурпурные гардины на окнах с решетками, она засмеялась (она все смеялась): «Здесь кругом лес, мы в лесу… Ну что, бордо на брудершафт?» То вино, что мы попивали в Доме литераторов, вино, которое навсегда теперь связано для меня с этой удивительной девочкой.

Я выпил бокал залпом и, не успев сказать: «Это вино горчее…», — очутился на острове Св. Пантелеймона. На зеленой траве ничком лежал труп, появился доктор (без видимых признаков мне дано было знать: это остров, это труп, а это доктор). Он ходил вокруг мертвеца, а по левой руке моей ползла змея, я ощупал ее пальцами, услышал свой крик и очнулся рядом с мертвой Юлией. Похоже на фрагмент сна, но руки помнят холодок металла и как я, отмывая, отмывал их от крови! Нет, пока я в погребе с ума сходил, она не могла сбежать. Или ее украли — вот тот монстр с земляным лицом, что глядел в окно. Или я окончательно спятил, и ничего не было. Не было избушки, загадочной, как волшебный замок; подземелья, чудовища на груди, потом — в окошке (мор — умер, мор — умер, мор — умер…), не было черного леса, который кружил меня, кружил, покуда не пропел петух… этого тоже, конечно, не могло быть.

Платон

Платон Михайлович, учтивый и тонкий идеалист, курил на своем балконе, когда я вышел на свой. Поинтересоваться, где находится дача Старцевых. Он детально описал «терем-теремок», подтвердив мое умозаключение: конечно, мы с Юлией не на даче были, странное место, необычная обитель, неизвестно кому принадлежащая…

— Поселок Холмы, — повторил я. — По какой дороге?

— По Белорусской, но от ближайшей станции километра три-четыре.

— А как называется ближайшая станция?

— Чистый Ключ.

У меня аж дух перехватило! После долгих блужданий по жуткому лесу я вышел на узкий извилистый проселок, он и привел меня на пустынную платформу — Чистый Ключ — уведомляли белые буковки над железной оградой.

— Собственно, это не станция, — продолжал Платон Михайлович, — платформа в лесу. К Старцевым собираетесь?

Я начал нескладно врать:

— Подумал, может, они в пятницу на даче. Дома их нет.

— Еще вчера уехали.

— У Мани, наверное, сессия кончилась?

— С ней отец сам занимается, не доверяя нынешним заведениям.

— Они живут на его гонорары?

— В общем, да. Там, сям… в моем журнале, например, принимает участие. И Маня подрабатывает.

— Где?

— Убирает в богатых домах. Но летом у нее нечто вроде каникул.

— И знаменитый писатель позволяет?..

— Сейчас все и все себе позволяют. Маня так хочет… Вообще Старцевы — семья оригинальная, даровитая.

— А где жена Федора Афанасьевича?

— Она, видите ли, исчезла, — сообщил Покровский проникновенно, — много лет назад. Девочки еще крошками были.

— Как это — исчезла?

— Как — неизвестно. Я с ней последний разговаривал, на дачу звонил. Дача ей принадлежала, такой, знаете, модерн «серебряного века»… О чем я?.. Да, последний разговор! И говорили мы, — он усмехнулся печально, — о жареной утке с яблоками к ужину. Помню дословно: «Приезжайте. Вас ждет жареная утка с яблоками… (секундная пауза) Господи, какой ужас!» — вдруг закричала она.

— А дальше что? — машинально я продолжал допрос, чтоб забыться, но не мог.

— Ничего. Розыск ничего не дал. Никто больше не видел ее и не слышал. — Платон Михайлович как будто выдержал минуту траура. — Конечно, нет ее уже на нашей земле. Мария Федора боготворила.

— А он?

— Насколько я могу судить, это была на редкость любящая пара. Исчезновение жены его потрясло, впал в творческий кризис. Только через годы оправился — новый ударчик: старшая дочь из дому ушла. Он совсем сник.

— Юлия начала писать?

— Вышел первый скандальный роман — для кого соблазн, для кого безумие, — перефразировал литературовед апостола Павла. — Шум-гам… Вы, должно быть, слыхали?

— Я то в степях, то в горах, то в пустынях…

— Счастливчик. А мы тут — разгребаем грязь… С отцом у них вышла принципиальная стычка, она сняла квартиру… наверняка этот сукин сын издатель посодействовал. Кстати, вы узнали адрес?

— Узнал.

— Тогда у меня к вам нижайшая просьба, Алексей. Вы должны их помирить.

Знал бы он, о чем просит! Мне безумно захотелось рискнуть и рассказать… «Захотелось» — слабо сказано, не было уже сил носить эту тайную муку в себе. Но Покровский (одна фамилия чего стоит!) выглядел таким праведным и благополучным… даже красивым в своем роде: благородной лепки высокий лоб, прямой нос, волнистая густая борода (не православная бородища, а пиратская, или шкиперская, бородка из 60-х, когда интеллигенция наша чистила себя под Хемингуэя). Крупная породистая голова античного героя досталась хилому туловищу, правда, весьма энергичному. Я еще раньше заметил: литературовед, как правило, не сидит, не стоит (должно быть, и не лежит), а все ходит. Сейчас он носился по длинному узкому балкону, покуривая на ходу и рассуждая: уж коли вы, Алексей, имеете виды на девушку, ваш долг — восстановить семейное согласие и т. д.

— Я бы всей душой, Платон Михайлович…

— Платон. Для вас — Платон.

— Всей душой, говорю, Платон, но… — я набрал в грудь воздуха и решился: — но боюсь, что поздно.