Последнему – кость

Алексей замер посреди дороги, глядя в ту сторону, куда побрела шатающаяся учительница. Стоял, пока не замерз.

На похоронах и поминках учительницы не было. Алексей посидел с мужиками в конце стола, хлебнул самогонки и отведал кутьи. Кутья была слишком сладкая – меду не пожалели, поэтому насытился быстро и уже без охоты, потому что не мог не есть, когда все за обе щеки уплетают, обглодал куриную ножку. И все время думал об учительнице. То было ночью, в темноте, а при свете Юлия Сергеевна не такая, не может быть такой. Надо увидеть ее и убедиться в этом.

Оставив Тюхниных за столом, Алексей пошел в клуб. Бильярд был занят. Лешка понаблюдал за желтыми шарами с черными колечками и цифрами, послушал щелканье киев и обычные маты при промахах. В фойе на подоконнике сидели десятиклассницы, весело хохотали, слушая Федьку Крикунова, верзилу с непропорционально длинными руками, и бросали призывные взгляды на Мишку Кузина. Мишка неделю назад вернулся из армии, еще не снял форму и время от времени косился на погоны на плечах и значки на груди. Коська закончил продавать билеты, контролер бабка Пашка закрыла за собой дверь в кинозал. Сейчас принесут магнитофон, в фойе начнутся танцы. Лешка пошатался по комнатам, понаблюдал за танцующими, пошел в туалет, расположенный за клубом.

На обратном пути, когда проходили мимо железной лестницы, ведущей в будку киномеханика, увидел, как наверху открылась дверь. На площадку вывалился Вовка Жук и окликнул:

– Эй, закурить есть?

– Есть.

– Иди сюда, – пригласил-приказал Жук.

В облепленной афишами комнате стрекотала киноустановка. За узким столом сидели Коська и Петька Базулевич, молчаливый неповоротливый тугодум, будто собранный из геометрических фигур – параллелепипедов, цилиндров, пирамид – и ужасно волосатый, отчего напоминал обомшелый бульдозер. Даже воняло от него не сивухой, а соляркой: работал, как и Жук, водителем в леспромхозе. В центре стола выстроились бутылки с самогоном – три полные, заткнутые пробками из свернутых газет, а четвертая почти пустая. Рядом с бутылками лежал хлеб, сало и пирожки с поминок.

– Садись, – Вовка указал на кушетку рядом с собой, – давай, что там у тебя.

Лешка положил на стол пачку «Примы». Вовка Жук закурил, навесил над бутылками плотное облако дыма. Пыхтел так заразительно, что к пачке потянулись и остальные.

– Дай еще стакан, – приказал Жук Коське. Разлив на четверых остатки из первой и вторую бутылку, предложил: – Ну, глотнем по капельке, по капельке, чем поят лошадей. Выпив, промокнул рот тыльной стороной волосатой ладони, процедил: – Х-хо-р-рош! Интересно, где она дрожжи достает?

– Олька, старшая ее, в райцентре на хлебозаводе работает, – ответил Коська, который почти не выбирался из будки, но знал всё обо всех.

Жук проследил, как Лешка справился с самогонкой, поощрительно хлопнул по плечу: – Достойная смена растет!.. В школе, учишься? Какой класс?

– Восьмой, но должен в девятом, на год позже пошел.

– Молодец, аттестат зрелости получишь по заслугам! – хохотнул Жук.

– Новенькая, Юлька, тебя учит? – спросил Коська. Дождавшись ответа, скривил по-обезьяньи мордочку, многозначительно бросил: – Что я вам сейчас расскажу!.. – Он несколько раз затянулся, интригуя слушателей, медленно выпустил дым, сплюнул с губ прилипшую табачину. – Кручу вчера семичасовой. Заходит Игорь Мухомор и ихняя, – кивнул на Лешку, – поддатые оба, с бутылкой. Сели, выпили, тары-бары. У меня тоже бутылка была, начали ее. Смотрю, Юлька поплыла, головой, как курица, клюет. Я еще подлил – потухла. Положили ее на кушетку, говорю Мухомору: «Действуй!», а сам побежал обилечивать. Возвращаюсь, смотрю, Игорь сидит сопли жует. Ну, я фильм быстренько запустил. Мухомора – к черту. Она ручонками подергала, побрыкалась-куда там, поздно уже!.. Потом говорю Мухомору: мол, давай. Вошкался он на ней, вошкался, вдруг слышу, засопел. Ну, я…

Лешка попал в подбородок, отчего Коськины челюсти лязгнули, как траки вездехода. Киномеханик, чуть не утянув за собой стол, грохнулся вместе со стулом на пол. В следующее мгновение Алексей прыжком перелетел с кушетки в угол, вжался плечами в стены и поднял кулаки, готовый драться до последнего.

– Сиди! – остановил Вовка Жук выламывающегося из-за стола Базулевича. – И ты сядь! – прикрикнул на Лешку.

– Ах, ты, падла! Да я тебя… за что же он так, а?! – поглядывая на Жука ожидающим помощи взглядом, орал Коська. – Я тебе, щенок!..

– Хавальник закрой, – сказал ему Жук. – Получил – и ладно: меньше языком будешь ляпать. – Волосатая лапа сдавила бутылку, оставив на свободе только горлышко, наклонила его в стакан Коськи. – Меньше слов, больше жизни – пей!

Коська долго мял подбородок, проверяя, цела ли кость, порывался что-то сказать, злобно косил заячьи глаза на Лешку, а потом молча выпил. Пока собутыльники тянули из стаканов дымчатую жидкость, успел переварить обиду, затараторил по-новой, однако о женщинах как бы забыл, а если ненароком касался, то запинался на полуслове, ловил пугливым взглядом Лешкины кулаки и продолжал дальше.

А Лешка неожиданно для себя быстро захмелел. Он посматривал на соседа по кушетке, на широкую короткопалую руку, покрытую темными волосами и шрамами, на плечо, так распирающее пиджак, что швы расползались, на толстую бурую шею, на прижатое к голове ухо, на низкие бакенбарды и усы подковкой, на массивный подбородок, словно разрубленный посередине. Да, Вовка Жук – мужик что надо! Сила! Петька Базулевич, вон, здоровее на вид, а слушается Вовку, боится. И Коська хороший парень, болтливый, но хороший. А учительница – дрянь! – чего о ней вспоминать?! Вот Жук…

– Прикуривай, Вов… Черт, спички падают… Нет, Вов, Коську больше не буду бить. Но если ты скажешь…

– Приходи в гараж, шофера из тебя сделаю, – обещал Жук. – Aссом будешь!

– …В кино можешь бесплатно ходить, – лез целоваться Коська, – мы ведь теперь кореша – и всё!

И ныряли со стола бутылки, и вязли в клубах дыма слова, и горечь от курева капала в стаканы. Прочь стакан! Вовка – друг!

Лешка долго не расставался с ним. Они куда-то шли, падали в подмерзшую, твердую грязь, подпирали заборы, прикуривая влажную сигарету, одну на двоих, которая все время тухла. Лешка не хотел ночевать у Жука, а тот настаивал. И все-таки отпустил домой, подарив перчатки.

– Бери, у меня еще есть… Кому сказал!.. Все равно возьмешь, в карман засуну. И смотри мне!.. Ты мне друг или портянка?!

– Да, – мычал Алексей. – Вовчик, если кто, если кого…

Потом он шел один, часто втыкался руками в грязь, с трудом поднимался, чтобы снова упасть. Со слезами на глазах он докаывал темноте, что за друга – всех! А шлепнувшись, плакал, точно выполнил обещание.

Под руками хрустнул ледок, пальцы обожгло водой. Лешка зачерпнул ее двумя руками. Льдинки резали щеки, грязь затекала в рот. Отплевавшись, он размазал пригоршню жижи по лицу, чтобы остудить жар. Немного просветлевшим взглядом посмотрел по сторонам, пытаясь сообразить, где находится. Ага, вон дом учительницы. Зачем-то он был нужен. Ах, да!

Алексей завозил руками по шершавым складкам земли. Не то – слишком маленький, опять не то… вот! А вон и окно. Над занавеской виден был потолок с овалом света, падающим от ночника. Не спит? Очень хорошо! Лешка вцепился левой рукой в забор, а правой размахнулся.

По окну звонко разбежались трещины от центра к краям, посыпались осколки. Это за Мухомора! Еще бросок – разлетелось второе окно. А это за всё – за всё!

Свет в комнате погас. Надо бежать, а то увидит. Нет, Лешка не трус. Пусть только кто-нибудь попробует. Пусть только… Больно: земля твердая и холодная. Пора идти домой. Домой…

Глава шестая

«БЛЯДЬ» – полуметровыми печатными буквами было написано на доске. Юлия Сергеевна словно ударилась о притолоку и три метра до стола прошла, склонив голову. Руки учительницы мяли журнал, спина согнулась, заострила лопатками, подбородок подрагивал.

– Кто написал?

Класс тихо и тревожно дышал, ни скрипа, ни смешка.

– Что ж, если автор боится признаться… Дежурный, вытри доску.

И только вдох и выдох, вдох и выдох.

– Неужели в классе одни трусы?

– Это я написал. – Порфиров поднялся.

– На большее ты не способен. Вон из класса, – спокойно произнесла учительница.

Алексей с наигранной ленцой выбрался из-за парты. До стола пять шагов. Поднимет она голову или нет? Ну!.. А нос у нее некрасивый – будто сдавленный в переносице пальцами. Голова Юлия Сергеевны поползла вверх. И глаза некрасивые – узкие и злые.

Алексей скривил губы в презрительной улыбке и тихо, но внятно, швырнул как заклятие в расширенные женские зрачки:

– Блядь!

Сдерживая смех, снял с вешалки фуфайку, буцнул ногой дверь. Все – рассчитался!

Дверь еще раз хлопнула, послышался стук каблучков в направлении директорского кабинета. Значит, выгонят из школы. Ну и черт с ними! Пусть далее сегодня выгоняют. Лешка развернулся и пошел в туалет. Возле двери на мгновение задержался. Здесь была его последняя драка в школе – драка, сделавшая его некоронованным королем этого двухэтажного здания. Он сел на подоконник, закурил. Пламя повернутой вверх спички немного не добралось до пальцев, сникло. Черно-белый, загнутый стерженек полетел в унитаз.

Лешка знал, что рано или поздно эта драка должна была состояться. После его победы над братьями Тюхниными старшеклассники перестали цепляться к Порфирову и посматривали настороженно, а он прикидывал силенки каждого из них, понимая, что завис в неопределенном положении: неясно было, какое место он занимает в табели о силе среди учеников. Тут еще начал позволять себе больше, чем раньше, во что-то это должно было вылиться рано или поздно.

Вылилось хорошо для Порфирова и по самому короткому варианту. Он тогда потянулся к ручке, но дверь распахнулась от удара ногой изнутри и больно стукнула Лешку по пальцам. Даже не успев сообразить, кто перед ним, врезал на вспышке ярости. Десятиклассник Федька Крикунов, первый силач школы, прилип от удара к стене. Лешка испуганно замер. А-а, терять уже нечего! С левой, с правой – и Крикунов осел на корточки и закрыл голову руками.

– Хватит!

Порфиров тоже решил, что хватит, и зашел в туалет, где в проходе испуганно расступилась малышня.

Теперь он привык к шараханию учеников, когда шел по коридору. Сначала это тешило, потом вызывало презрение: трусы! Иногда презрение выплескивалось в непосильный толчок в грудь или щелчок в лоб зазевавшемуся. И жертвы молча сносили.

Открылась дверь в туалет. Алексей по привычке дернулся спрятать сигарету в ладонь, но сдержался.

– Пошли со мной! – рявкнул Мухомор.

Почему бы не сходить? Порфиров ввалился вслед за преподавателем в узкий кабинет при спортзале. Алексею приходилось бывать здесь раньше. Игорь Андреевич часто приглашал сюда самых резвых учеников для «воспитательной работы». «Воспитывал» со знанием дела – без синяков. Вот и сейчас он выдвинул ящик стола, вынул оттуда кожаные перчатки. Медленно, подергав каждым пальцем, надел одну.

Лешка достал из кармана Вовкин подарок и, так же подергав пальцами, натянул перчатку.

– Ты чего?! – Мухоморская рука в перчатке замерла у длинного носа, будто защищая его от Лешки.

– А ты?

Красные пятна покрыли лицо и шею учителя.

– Твои выходки надоели всем! – Игорь Андреевич стянул перчатку, швырнул в стол. – Как ты посмел оскорбить учительницу?!

– А ты?

– Вон отсюда! Из школы вылетишь!

– Ну и ладно.

– Я с тобой поговорю в другом месте!

– Поговорим, – согласился Лешка. – Я тебе, Мухоморище, с огромным удовольствием наквашу харю! – Он неторопливо вышел.

– Ты!..Ты!.. – слышалось сзади.

Он шел по гулкому спортзалу и ждал нападения. Не дождался и, выходя из спортзала, громко захохотал: все, даже учителя, боятся его!

Алексей бродил по центральной улице, всматриваясь в проезжающие автомобили. Темно-красный КамАЗ с желтым пятном грузовика у левой фары не повстречался ему. Чтобы без толку не маячить, пошел в клуб. Коська копался в разобранной киноустановке. От нее воняло горелыми проводами, а от него – немытым телом и бражкой. Физиономия у Коськи была такая же помятая, как одежда на нем, а одежду будто корова пожевала.

– Деньги есть? – без надежды спросил киномеханик подрагивающим голосом.

Алексей достал из кармана пятерку, стянутую у отца в последнюю получку.

– Ну, Леха, ну!.. – Коська схватил деньги. – Спас, братуха! – и загрохотал по лестнице, крикнув снизу: – Посиди там!

Две большие бутылки вина сдружили их окончательно. Коська поддержал Лешкино решение бросить школу и предложил устраиваться учеником к нему. И сразу дал практический урок – заставил помогать в ремонте киноустановки. Коська давал указания, брызгая слюной, а Лешка долбил отверткой, пока не сломал еще что-то. Тогда Коська махнул на аппарат рукой.

– Огнем пусть горит, ящик чертов! Не установка, а сенокосилка, все ленты порвала! – Он смачно зевнул. – Ой, спать хочу!.. Покемарим, Леха?

Лешку тоже разморило то ли от вина, то ли от встряски в школе.

– Давай, – согласился он.

Они завалились на кушетку и заснули в обнимку, как братья. Разбудила их завклубом. Она стояла в дверях на фоне вечернего неба и из маленького ротика, краснеющего на ухоженном лице, вылетали совсем неухоженные слова:

– Коська, мать твою!.. Ты кино думаешь крутить?!.. Отсыпаешься, боров… а там народ ждет!..

Коська долго мотал головой и тер глаза, будто хотел навести резкость, чтобы лучше рассмотреть, кто перед ним стоит и лается. Вроде бы сумел и начал утвердительно кивать головой, отмечая кивком конец фраз, а при матах еще и правое ухо выставлял, наверное, чтобы оценить ругательство по достоинству. Когда завклуба на секунду замолкла, захлебнувшись трехэтажным прилагательным к слову «мать», Коська с дурным смехом ляпнул:

– Кина не будет: кинщик заболел! Ха-ха!..

– Как не будет?! Ах, ты!.. – Наругавшись досыта, объявила: – Всё, Коська, надоел ты мне! Пиши заявление – и катись к!..

Она хлопнула дверью и по железной лестнице покатились звуки спотыкающихся шагов.

– Выгонит, – посочувствовал Лешка.

– Не-а, – Коська лениво потянулся. – Она меня каждый месяц выгоняет. А кто кино будет крутить?.. То-то! – многозначительно помахал он указательным пальцем. – Ладно, ты иди, а я еще чуток харю подавлю, – бухнулся он на кушетку.

Домой Лешка пошел голодный и злой. Не успел разуться и снять фуфайку, как нарвался на ругань матери.

– Что, допросился, скотина, из школы выгоняют?! Так тебе и надо! Живи дурак дураком!.. Что киваешь?! Я кому говорю?!

– Да иди ты! – огрызнулся Лешка, заходя на кухню.

– Ах ты, паскуда! – Мать ударила его мокрым полотенцем.

– Ну?! – оттолкнул ее Лешка.

Мать удивленно, по-рыбьи, захлопала губами и визгливым, скрипучим, точно несмазанным голосом крикнула отца.

Он зашел в кухню, вопросительно глянул на жену.

– Меня бьет! На родную мать руку поднял!

Отец без слов ударил.

В Лешкиных глазах так сверкнуло, будто в темноте с разлету налетел на столб. И сразу шибануло в голову бешенство. Он не соображал, что делает, когда почувствовал, как его кулак ткнулся во что-то твердое. Оказалось, в отцову скулу. А дальше все завертелось, словно катился с высокой горы. Запомнил только соленый привкус во рту, сладкий запах пота, своего и батиного, звон бьющейся посуды, упавшей с перевернутого стола, испуганные глаза матери и трясущееся, точно в ознобе, тельце Верки, которую чуть не сбил, когда выбегал из дома.

Очухался в лесу. Прислонившись лбом к холодному дереву, отдышался и прислушался. Погони не было. Лешка тяжело осел на твердую, чуть припорошенную снегом землю. В голове гудело протяжно и надрывно, как вентилятор в леспромхозовском гараже, стоило наклонить ее, как к горлу подскакивала тошнота. Левый глаз казался чужим, с трудом удалось разлепить ресницы. Деревья сразу расплылись, превратились в темную, мутную стену. Придется смотреть одним правым. Ничего, места знакомые, не заблудится, уж дорогу к Вовке Жуку как-нибудь найдет.

Смерзшаяся, комковатая земля вдавливалась в босые ноги, больно била по пальцам, когда спотыкался. Алексей обхватил плечи руками, чтобы унять дрожь, но согреться не удалось. У Светкиного дома за сараем стоял стог сена. Забор скрипнул под Лешкиной тяжестью, спружинил после прыжка. Во дворе несколько раз гавкнул Полкан. Сено стало душистым, пьянило летими запахами. Лешка забрался поглубже, расслабился. Из левого глаза все время текло: то ли кровь, то ли слезы.

Всё, домой Лешка больше не вернется, будет жить у Вовки. Работать устроится в леспромхозовский гараж, а нет – уедет в райцентр. Ванька Тюхнин говорил, что в общаге место найдется, и жить можно, сколько хочешь.

Хлопнула садовая калитка, послышались шаги. Возле стога что-то поставили на землю, наверное, корзину. Рядом с Лешкиной головой выхватили охапку, и в просвет между травинками он скорее угадал, чем разглядел Светку.

– Свет, – тихо позвал он.

Смирнова вскрикнула и выронила сено.