Гиганты и игрушки

— Оборотень в горах, — и постучал по бумаге пальцем.

Немного спустя, когда я кончил смешивать гуашь и закурил, Таро опять подошел ко мне. Я спросил его — одними глазами, в чем дело. С очень серьезным видом он зашептал:

— Знаешь, куда пошел оборотень?

— В горы, да?

Таро недовольно покачал головой. Словно невзначай, я вытащил чистый лист бумаги и сказал:

— У, оборотни — они шустрые. Я знал одного — он как-то напился сакэ и давай бежать со всех ног!

У Таро заблестели глаза.

— Куда?

— В Данию.

— Ну… А мой на улицу!

Он взял у меня бумагу, сунул кисточку в краску и начал рисовать — порывисто, но неуверенно. Потом протянул мне еще не просохший лист, и я увидел нечто бесформенное и непонятное.

— Оборотень стал мальчиком, — объявил он.

— Ишь ты!

— И сел в автобус.

— Вон оно что!

— А потом сдох.

Таро снова обмакнул палец в краску и закрасил часть рисунка.

В этот день Таро сделал два рисунка. Интересно, что оба раза он пользовался только красной краской. Это значило, что в своем эмоциональном развитии он на несколько лет отстает от детей своего возраста. Мне известно по опыту, что красный цвет — это цвет гнева, символ атаки и замешательства. Таро с чем-то боролся. Почему оборотень вдруг превратился в мальчика, сошел с гор и сел в автобус?

У Таро нет друзей. Дети из нашей студии его тяготят. Играть с невоспитанными, грязными ребятишками с улицы мачеха не позволяет, и он всегда одинок. Рисунком Таро мстил за свое одиночество. Вот почему оборотень стал мальчиком, а потом умер. Так что странная выдумка Таро имеет довольно ясную подоплеку. И он по-своему прав.

Но я не мог довольствоваться этим изящным логическим построением. В ярко-красной мазне мне чудилась фигурка Таро. Мальчик рвался из привычной среды, ему хотелось куда-то бежать, но куда же, куда?.. Я смотрел на закрашенную красным бумагу, где никто, кроме меня, ничего бы не смог разобрать, и видел открытую рану. Рану эту необходимо углублять. Вот о чем я раздумывал, сидя в темнеющей студии, пропитанной сладковатым ребячьим запахом.

Вскоре я побывал у госпожи Ота, предварительно созвонившись с нею. Мне хотелось кое о чем ее расспросить. С господином Ота отношения у меня были сложные, не то что у Ямагути. Я не мог откровенно сказать ему, в чем вижу причину изломанности Таро. Господин Ота вышел у меня из доверия. Может, он и способный коммерсант, но отцовских чувств лишен начисто. Так что он может лишь затруднить мою задачу.

Я стоял в холле и с острой тревогой ожидал появления хозяйки дома. Как-то она встретит меня, какими глазами посмотрит? Но вот она появилась, такая же, как всегда, — цветущая, выхоленная, подтянутая, примерная мать и жена. До чего это все не вязалось с ней — картина ночного вокзала, последняя электричка, запах вина. Увидев меня, она низко поклонилась.

— Я вас ждала. Проходите, пожалуйста.

Она провела меня по коридору в гостиную. Я уже был в этой комнате — в тот раз, когда повел Таро на речку. На светлых стенах плясали яркие блики весеннего солнца. Там, где лучи его падали на картины, холст казался прозрачным. Полотна, видимо, принадлежали художникам, которые пользовались покровительством господина Ота, и говорили о довольно капризном вкусе хозяина. Здесь все было вперемежку — натюрморт в стиле Сезанна, а рядом — абстрактное полотно Ямагути под Никольсона. Должно быть, господин Ота приобретал картины заочно, — просто давал секретарю деньги на их покупку. Я закурил, ожидая, пока госпожа Ота сядет.

Началась светская беседа, и вскоре я стал раскаиваться, что пришел. Госпожа Ота уверенно играла роль преданной жены и мудрой матери. И постоянно впадала в штамп. Ей и в голову не приходило, что я видел ее тогда, ночью, на привокзальной площади. Я говорил о характере Таро, о его рисунках, а она усердно кивала, соглашалась со мной во всем. Потом вздохнула.

— Да, наш сын — мальчик со странностями. Может, он не совсем обычный?

Весь ее вид и даже голос выражали искреннюю озабоченность, к которой примешивалась едва уловимая ирония. Я ничего не ответил. Из десяти матерей моих учеников — а это всё дети из бедных семей — восемь задают тот же самый вопрос. Только вкладывают в него совсем иной смысл — они боятся, что дети у них необычные. Когда же я начинаю их разубеждать, они вдруг скисают. В общем, и так плохо, и этак плохо: говоришь, что ребенок необычный, — пугаются, говоришь, что обычный, — расстраиваются. Причем так реагируют все, словно сговорились. Возможно, это происходит от неосознанного желания каждой матери считать своего ребенка гениальным.

— В последнее время Таро-кун несколько изменился. Впрочем, скоро вы это сами увидите.

Словом, я увильнул от ответа на вопрос госпожи Ота, потому что не был уверен, что это ее действительно интересует. Просто она в совершенстве владеет искусством светской беседы — знает, когда что спросить, когда что ответить.

Я объяснил ей, как мне удалось выведать у Таро, что он жил в деревне. И вновь восхитился ловкости, с которой она разыгрывала примерную жену и заботливую мать. По правде сказать, я раскрыл ей свои карты с некоторой опаской, но она продолжала сохранять полную безмятежность.

— Наверно, воспоминание о том, как он когда-то; ловил крабов, долго будет играть важную роль в душевной жизни Таро, — сказал я. А потом стала словно невзначай, расспрашивать о его тогдашнем житье-бытье: — Насколько я знаю, они с матерью частенько сиживали на берегу речушки…

— С удочками в руках, — спокойно докончила госпожа Ота мою осторожную фразу. — Мать Таро была прекрасная женщина. Я слышала, что она очень серьезно относилась к его воспитанию… Но ведь вы сами понимаете — провинция, развлечений никаких, разве что бродячая труппа заглянет. Говорят, перед каждым спектаклем она, бывало, всю ночь напролет читает пьесу. И только если удостоверится, что Таро полезно ее посмотреть, берет его с собой в театр. Насколько я могу судить, она была человек очень тонкий.

Госпожа Ота взяла со столика чашку с кофе, сделала маленький глоток и печально добавила:

— Я ведь тоже стараюсь изо всех сил… Но только и слышу, что слишком строга, что слишком усердно прививаю ему хорошие манеры…

Она опустила глаза и беззвучно поставила чашку на блюдце.

Так. Моя карта бита. Я почувствовал раздражение и стал поспешно припоминать все, что мне было известно об этой женщине. Вспомнил, как при первой нашей встрече она двумя словами дала характеристику Ямагути — точную и убийственную, Вспомнил, как она собирала Таро на речку и как не вязались ее заботливые слова с безразличным и, отчужденным выражением глаз. И вдруг я увидел совсем другие глаза, с загадочной поволокой, затуманенные вином — мне вспомнилась привокзальная площадь ночью. И все-гаки больше всего мне запал в душу один пустячный эпизод. Было это в тот раз, когда мы с Таро собирались на речку. Уже в дверях, взглянув на его новенькие спортивные туфли, я сказал госпоже Ота, что он может испачкаться. Она ответила тогда, что если мальчик со мной — то ничего, пусть испачкается. И все. Но я остро почувствовал холод — он исходил от той части айсберга, которая скрыта под водой… Ее явно раздражало, что первая госпожа Ота считалась образцовой матерью. В этом можно не сомневаться. Уж слишком усердно она заботилась о манерах мальчика и муштровала его. Впрочем, скорее всего, как и говорил Ямагути, она делала это из самых благих побуждений. Конечно, она молода, неопытна, потому и не знает, как надо воспитывать ребенка. Мать это чувствует сердцем, но Таро ей неродной. Беспрерывная муштра опустошает детскую душу. Правда, госпожа Ота призналась, что ее осуждают за излишнюю строгость, но сама она вряд ли понимала, какое зло причиняет мальчику.

Заметив, что я допил кофе, она нажала кнопку звонка. Должно быть, у них тут звонки в каждой комнате. Учтиво осведомившись, не желаю ли я зеленого чаю, она приказала прислуге подать его. Потом вышла из комнаты и через минуту вернулась со спицами и мотком шерсти. Я увидел почти готовый детский свитер. Она развернула его, посмотрела на свет, усмехнулась.

— Уже весна, а я… — и принялась вязать.

И опять потекла непринужденная светская беседа. Когда прислуга принесла чай и печенье, госпожа Ота стала усиленно угощать меня — вообще оказывала мне всяческое внимание. И странно мне было в эту минуту вспомнить ту женщину, которую я увидал ночью на привокзальной площади. Она ни на секунду не выпускала спиц из рук. Пальцы ее порхали, метались вправо и влево, атаковали шерсть, нацеливали, спицы на петли — и ни разу не промахнулись. Вот не подумал бы, что она такая… Как знать, может, я в ней и ошибся. После некоторых колебаний я решил повторить ей то, что уже говорил господину Ота.

— В последнее время Таро-кун несколько изменился. Но все же, мне кажется, он очень одинок. Единственный ребенок — потому и развивается не совсем правильно. Вот, к примеру — Таро-кун никогда не рисует детей. Посоветуйте ему чаще играть с ребятами.

Некоторое время она размышляла, продолжая вязать, потом подняла голову.

— Вы совершенно правы. Он такой замкнутый, ничего с ним не поделаешь. Муж говорит, что я без того слишком вмешиваюсь в его жизнь. Но не могу же я предоставить его самому себе. Ведь среди его одноклассников есть и дурные дети. А если я начну ему что-нибудь советовать, он тут же обидится и уйдет в себя…

— Видите ли, у детей свой особый мир.

— Все это верно, но…

— Простите, если это вам покажется грубым, но, по-моему, надо учить Таро не быть таким паинькой. Пусть дерется до крови. Нет, конечно, я это не в буквальном смысле, я вовсе не хочу, чтобы дети устраивали кровопролития. Но пусть хоть иногда поозорничает. Тогда и рисунки у него будут настоящие. А умение рисовать, знание приемов — дело десятое.

— Почему же?

— Да потому, что в первую очередь мне хочется воспитать в детях душевную силу, умение бороться со средой. Пускай рвут штаны, пачкают руки. Только у таких вот ребят и получаются хорошие рисунки — сильные, настоящие. А так… Нет, слишком тоскливо живется Таро-куну…

— Мне кажется, тут вы расходитесь в мнениях с Ямагути-саном.

— Ну, он-то у себя в школе обрабатывает детей, как на конвейере. Знай себе штампует. Станет он возиться с каждым в отдельности… — Я спохватился, что говорю слишком резко, и продолжал уже более спокойным тоном: — После выставки Ямагути, должно быть, тоже откроет детскую студию. Так что, если вам будет угодно, вы сможете отдать Таро-куна ему.

Госпожа Ота прекрасно все поняла, но ничего не ответила и снова взялась за спицы. Глядя на ее быстро мелькавшие пальцы, я вспомнил, как она отзывалась о Ямагути, и решил, что от него-то, по крайней мере, Таpo спасен. Некоторое время она молча вязала, потом остановилась, чтоб сосчитать петли, и вдруг тихо проговорила:

— Ну, одинок не только Таро…

Она мельком взглянула в окно, и спицы снова двигались, будто эти слова и не были произнесены. Казалось, пальцы ее живут самостоятельной жизнью, не подчиняясь чувствам, — они сновали неустанно и равномерно. На мгновенье я вновь ощутил в ней удивительную полноту жизни. Мне захотелось заглянуть ей в глаза. Под опущенными веками, должно быть, пряталось сияние ночи.

Слова рвались наружу, но я проглотил их. Быстрые движения ее пальцев словно отвергали меня. Эти стены и жесткое безмолвие утра стискивали мое тело. Не было сил шевельнуться. Да, это ясно — под тоненькой оболочкой светского безразличия скрывается та же горечь, какую я ощутил в первых рисунках Таро. Мне оставалось только молчать — в этом доме властвовал господин Ота. И спицами своими госпожа Ота не вязала, а убивала…

Вскоре я получил от Ямагути пригласительный билет на его выставку. Он бывал там после занятий в школе, и потому я пришел туда под вечер. Расписался в книге для посетителей, потом стал смотреть его работы. Под лампами дневного света висело десятка два абстрактных картин — всё приятные комнатные мотивчики. Ну что ж, значит, мы с Ямагути окончательно разошлись. Он забыл боль угловатых, изломанных линий и теперь развлекался, экспериментируя с разными материалами и красками. Одним словом, превратился в маленького эпигона никольсоновской школы.

Накануне Ямагути до поздней ночи возился со своими холстами. Волосы у него были всклочены, от рук шел едва уловимый запах масляной краски. Мы с ним немного поболтали в комнатке, примыкавшей к выставочному залу.

— Папаша Ота носится с новой идеей. Конкурс устраивает. Вот предложил мне быть членом жюри, — сказал он небрежно, но по всему было видно — он рад-радешенек, что ему оказали такую честь.

В тот вечер я получил от него массу сведений о семье Ота.

Сразу же после войны господин Ота ушел из фирмы красок, где он в то время служил, и открыл собственное дело. Построил крошечную фабричку и стал выпускать пастельные карандаши. Поначалу на этой, с позволения сказать, фабрике все делалось вручную. А через два года Ота так развернул дело, что захватил половину рынка. Он был человеком неукротимой энергии. Все это время его жена и ребенок находились в деревне, а сам он жил на фабрике, в дежурке. Не знал ни сна, ни отдыха, крутился, как белка в колесе. Он был так поглощен делами, что совершенно не интересовался семьей, даже писем не писал, только раз в месяц посылал деньги на жизнь. Но то, что положено, посылал неизменно, даже когда ему самому приходилось очень туго. Впрочем, если вдуматься, забота его объяснялась скорее привычкой быть аккуратным в делах, нежели привязанностью к домочадцам. Когда умерла жена, он был занят по горло — готовился к решающей атаке на конкурентов — и съездил в деревню лишь на один день, чтобы забрать прах. Для Таро у него времени не было, он отдал его своим родителям и с тех пор уже больше не интересовался жизнью мальчика.

И вот этого заброшенного, не знавшего отцовской ласки ребенка взяла под свое попечение нынешняя госпожа Ота. Она происходила из старинной семьи, связанной родственными отношениями с кем-то из членов правления фирмы Ота. У отца ее была фабрика конторского оборудования, но дела его в ту пору шли плохо. Господин Ота вовремя помог ему капиталом и потом женился по сватовству на его дочери. Злые языки говорили, что он купил ее у папаши вместе с кассовыми аппаратами.

Но и после второй женитьбы господин Ота не стал горячим семьянином. Хоть фирма его упрочилась и процветала, он все равно не знал покоя. У него не было никаких увлечений — он не играл в гольф, не заводил любовниц. Все его силы, все помыслы были направлены на то, чтобы сбывать побольше красок и разрабатывать новые стратегические комбинации. Семьи для него попросту не существовало. Он приобрел особняк какого-то разорившегося аристократа, пил коньяк, курил дорогие сигары, но по-прежнему словно жил в фабричной дежурке.

Очутившись рядом с этим пронырливым бизнесменом, молодая госпожа Ота растерялась. Как женщина умная, она прибегала ко всевозможным уловкам — хоть и бесплодным, — чтобы скрыть от посторонних глаз холодность их супружеских отношений. Но вскоре махнула на мужа рукой и с удвоенным пылом принялась лепить Таро. И вылепила неживую глиняную фигурку, которую потом отдали мне. Как ни старалась мачеха, как ни билась, она не могла проникнуть в душу мальчика. Он быстро смекнул, что ее усиленные заботы о нем — плод одиночества, испугался и поспешил отгородиться крепостным валом из тюльпанов и кукол. Госпожа Ота старалась изо всех сил — она стала членом ассоциации родителей и учителей, вступила в кружок детского воспитания, наняла Таро учителя музыки и репетитора, сама выбирала ему товарищей. Но мальчик во всем этом видел только коварный умысел — поймать его в сети — и еще больше замыкался в себе. Контролируя каждое движение Таро, госпожа Ота не имела никакого контроля над его внутренним миром. Как мать она была слишком неопытна, как жена — отчаянно одинока.

— Если по-настоящему разобраться, — говорил Ямагути, — так она несчастнейший человек. У папаши Ота есть его дело. У Таро появился ты. А мадам некуда себя девать. Тут как-то вечером писал я дома картину, вдруг она заявляется. То да се, поболтали, потом вдруг решили выпить. И не припомню даже, сколько мы кабаков тогда обошли. Я страшно боялся, как бы она не вздумала откровенничать. И ухватился за выпивку, как за спасательный круг. А не выпили бы — глядишь, и вышла б какая-нибудь сентиментальная чепуха…

Он помолчал и устало, без обычной своей циничности добавил:

— Такая уравновешенная, спокойная на вид дама, — а вот ведь, оказывается, тоже может дойти. Нет, разумеется, ни рыданий, ни воплей не было. Но пила она здорово. Я и то под конец спасовал. Да, она говорит, что очень тебе благодарна, а вот выпить с тобой не могла бы.

— Почему?

— Как видно, ревнует.

— ?

— Ревнует к тебе Таро. Говорит — то, над чем она без толку бьется столько лет, ты в два счета сделаешь. Страшно тебя расхваливала. В общем, ты отнял у нее Таро. А я, его школьный преподаватель, обмишурился. Вот теперь окончательно вышел у нее из доверия.

Ямагути шумно глотнул остывший чай, усмехнулся, у глаз его собрались морщинки. На худой, длинной шее медленно поднимался и опускался кадык. Он поставил чашку на стол и задумался. Потом процедил сквозь зубы:

— Значит, со мной она пила, потому что меня презирает.

Он рассеянно схватил чашку, снова поставил ее на место и принялся ломать спички. Впрочем, он довольно быстро взял себя в руки. Торопливо собрал разбросанные по столу пригласительные билеты, сунул их в карман и бросил на меня ледяной взгляд:

— Прости, мне нужно идти к критику. Так что…

На меня снова смотрел хитренький карьерист. Я вышел вслед за ним и стал спускаться по лестнице. Его спина и огромная голова, покачивавшаяся на тонкой шее, выражали нелепую печаль.

Расставшись с Ямагути, я сел в электричку, сошел на своей станции и направился, как обычно, в привокзальный ларек. Пил там картофельную водку из щербатой чашки с темно-синим, весьма экспрессивно исполненным рисунком, изображающим водоворот, закусывал потрохами и думал о глазах госпожи Ота — какими я их увидел в ту ночь. Пожалуй, Ямагути, в основном, правильно понял, как складываются отношения в этой семье. Полный отчаяния взгляд госпожи Ота тогда, в холле, когда мы с Таро уходили на речку, ее странная отчужденность — это ли не расписка в одиночестве? А что побудило ее выскочить из дому? Не знаю. Должно быть, просто не могла больше вынести одиночества. Сидела, наверное, в ярко освещенной гостиной, вязала — и вдруг почувствовала, как умирают ее пальцы. А потом, на ночном вокзале, алкоголь взбодрил ее, и она показалась мне сверкающей и холодной, словно кристалл. Но, окликни я ее тогда, у нее, быть может, вырвались бы слова, полные мучительной горечи, куда более близкой мне, чем ее светский такт и ум. За стеклом машины мерцали влажные глаза — взгляд их прорвал привычную завесу условности. Бледная от волнения, о чем она думала, во что вглядывалась?

IV

Моя переписка с Хельгой прекратилась, но я не отказался от своего замысла — рассказать детям сказки Андерсена. О конкурсе, устроенном господином Ота, писали в газетах и журналах, во все школы были разосланы плакаты, так что дети узнали о премии. Мои ученики приходили ко мне и спрашивали, что и как рисовать. Но мне не хотелось, чтобы они участвовали в конкурсе. По рисункам, которые дети делали теперь в студии, выполняя домашние задания, мне было ясно — они пуще всего боятся сделать что-нибудь не так. А потому старательно перерисовывают картинки из детских журналов и книжек: Но как бы удачно эти рисунки ни получались, они были, по существу, перепевом работ иллюстраторов. Подгоняемые учителями, дети перестали задумываться, выбрали легкий путь подражания. Грустно было мне видеть, как они обмениваются книжками с картинками и без конца рисуют одно и то же — оловянных солдатиков и принцесс. Если б не коллективная премия, перегруженные работой учителя, безусловно, не стали бы так усердствовать. А теперь они заставляли детей рисовать и в школе и дома. Но это вовсе не говорило об их увлеченности своим предметом! Напротив, вся эта история показывала беспомощность нашей школьной системы. А тут еще господин Ота со своими коммерческими комбинациями…

Впрочем, и в том эксперименте, который я затеял у себя в студии, тоже таилось немало опасностей. Я пересказывал детям сказки Андерсена простыми, будничными словами, не впадая в дидактику. Сохранял лишь сюжетную канву, а имена собственные и названия стран и городов изменял на японский лад или попросту опускал их. Ведь если дети почувствуют хоть какой-то намек на экзотику, они тут же кинутся к иллюстрированным книжкам в поисках готовых решений. Я, разумеется, понимал, что дети живут не в вакууме. Как ни старайся, а книжки с картинками сделают свое дело. И потом — вокруг кучами навалены готовые декорации из знакомых пьес и фильмов, стоит только протянуть руку. Попробуй-ка, например, заставь ребятишек выкинуть из головы марионеток, глядящих на них со страниц иллюстрированных журналов, со сцен кукольных театров, с киноэкранов. Надо хотя бы постараться, чтобы они наполнили эти готовые образы каким-то своим содержанием. Пусть сказочные лебеди и оловянные солдатики оживут. Пусть они так же подстегивают ребячью фантазию, как, скажем, качели или карп. А потом вот еще что — Андерсен вовсе не так увлекает детей, как это считают взрослые. Властители джунглей и отважные герои гораздо понятней и ближе детворе, чем утонченные русалочки и лебеди. Надо, чтобы Андерсен вошел в их сознание так же естественно, как крабы, которых они ловят на речке. Чтобы они говорили о нем так же просто, как говорят со своими матерями о загородной экскурсии.

Вот я и рассказывал ребятишкам сказки Андерсена примерно так, как если бы говорил с ними об изменениях в правительстве кукольного королевства или о том, куда подевался оборотень. В комнате у меня навалом лежат детские книжки, но я их нарочно не показывал своим ребятам. Я водил их не на фильмы Диснея, а в зоопарк, не в картинные галереи, а на речку. Я собирался послать их рисунки в Данию, но ни словом об этом не обмолвился. Я расхваливал все их рисунки и всем подряд ставил отличные отметки. Поначалу дети никак не могли избавиться от школьных привычек, отметки были им просто необходимы. Но вскоре мое благодушие им надоело, и они перестали гнаться за отметками.

Меня смущало только одно — надолго ли хватит моего влияния? Ко мне в студию они ходят всего раз или два в неделю. А в остальное время мне до них просто не дотянуться. Я делаю все, чтобы дети обрели свое «я», а за неделю они полностью теряют его — в школе и дома их усердно обливают сахарным сиропом, и мне снова и снова приходится разбивать эту сладкую корку. От этого дико устаешь. И все же странствие по внутреннему миру ребенка, даже самому сложному и запутанному, никогда так не выматывает, как мысль о ледяной пустыне, которая окружает его дома. Эта мысль лишает последних сил. Остается только глушить себя водкой.

Сначала я очень уставал от Таро. А когда узнал всю подноготную семьи Ота, мне стало еще тяжелее. Я понял — тут не за что уцепиться. Супруги Ота вот уже несколько лет, по существу, убивают мальчика, один своим равнодушием, другая — чрезмерной опекой. Многим моим ученикам дома холодно и неуютно. Но все они из небогатых или совсем бедных семей и предоставлены самим себе. У них своя жизнь, свои интересы, у них есть друзья, от них пахнет влажной землей. А вот у Таро нет ничего. Я пытался втолковать это сперва господину Ота, потом его жене, но тщетно. На их помощь рассчитывать нечего. И я решил — буду бороться за Таро в одиночку… Вот он уходит домой, закрасив красным оборотня, который стал мальчиком, а я смотрю ему вслед, мысленно вижу благоустроенную пустыню, которая ждет его дома, и на душе у меня тревожно: что-то будет в следующее воскресенье?

Но постепенно у меня стала зарождаться надежда. Таро явно оттаивал, хоть и медленно. Разговаривая со мной, он привык к нашей студии. Понемножку сближался с другими ребятами — Крабом, Молотком, Скакуном, Пикой, стал играть с ними в парке и на речке. Они его приняли в свои игры, хотя он и слабосильный. Он перетягивал с ними канат, боролся. И больше уже не потел от страха, когда я качался с ним на качелях. Но до чего же туго все это шло! В ребячью среду он входил боязливо, с опаской. Чаще всего держался в сторонке, но веселые голоса товарищей, их неуемная энергия оживляли его. Чем скучнее ему было дома и в школе, тем сильнее тянуло его в студию. Сделав рисунок, Таро думал о нем всю неделю. А придя в студию в следующий раз, рисовал продолжение. Однажды он нарисовал дом, вокруг дома наставил точек и объяснил мне:

— Все играют, а я гляжу из окошка, со второго этажа.

Оказалось, что дом — это школа, а точки — ребята в школьном дворе. Он смотрел на них сверху, потому что в тот день был простужен и ему не позволили играть во дворе. В следующее воскресенье на рисунке уже не было дома. Таро опять наставил много-много точек, а сбоку пририсовал примитивную человеческую фигурку.

— Это я бегу, — объяснил он.

— Значит, простуда прошла.

— Да. Скоро школьные соревнования, и я тренируюсь.

— А ребят-то как много! Словно головастиков в луже.

— Ну да! Ведь наш школьный двор очень тесный.

Я повел его вместе с другими ребятами в парк, там они бегали наперегонки. У Таро хорошее сложение, но спортом он, как видно, занимается мало — бегал он неуклюже, выбрасывая ноги и потешно размахивая руками. Наигравшись вволю, ребята вернулись к скамейке, где была расстелена хлорвиниловая скатерть. Таро тут же нарисовал картинку и показал ее мне.

— Сэнсэй, это я бегу.

Никаких точек не было. Был только один ребенок, написанный сильными мазками. Явная попытка самоутверждения. Мальчик бежал последним, поэтому нарисовал только себя, а остальных ребят словно и не было. Он прижался ко мне плечом, и я ощутил его маленькое тело, разгоряченное от бега.

— Здорово! Совсем, как Затопек. Смотри-ка, всех обогнал, никого не видно.

Таро облегченно вздохнул, глаза его засверкали.

— А на самом деле я еще быстрее бежал!

И, бросив без всякого сожаления только что нарисованную картинку, он помчался к скамейке.

С тех пор Таро перестал рисовать тюльпаны и кукол. Подчиняясь настроению минуты, он теперь рисовал ребят, животных, Ямагути, меня. С точки зрения техники это была беспорядочная мазня. Но в каждом рисунке угадывался символ — то была жалоба или песнь радости, гневный возглас или крик утопающего. О пластичности я беспокоился меньше всего. На рисунках появились люди! Они действовали, жили, и это было главное. Я по-прежнему изо всех сил старался расшевелить его. Связь с внешним миром постепенно налаживалась. Таро стал немножечко разбираться в пропорциях, в законах перспективы. Мне оставалось только поддерживать его совсем незаметно, чтобы не дать ему отклониться от найденного курса. Дело как будто шло на лад. Между прочим, вскоре я убедился, что ему даже в голову не приходит нарисовать отца или мачеху.

Как-то вечером в понедельник я лежал после ужина на кровати и листал альбом репродукций Ганса Эрни. После статьи Клода Руа его стали называть «швейцарским Пикассо». Мне он всегда очень нравился, но в последние годы сделался слишком уж совершенным, что-то я перестал за ним поспевать. Я с восхищением рассматривал одну из деталей его плаката — удачное сочетание реализма с абстракцией, — как вдруг у подъезда, заскрипев тормозами, остановилась машина. В дверь постучали.

Я включил верхний свет, открыл дверь. У порога стояли шофер и Таро с папкой под мышкой. Шоферу было явно неловко, он снял форменную фуражку и, почесывая в затылке, стал объяснять:

— С мальчуганом сладу нет. Пристал ко мне — отвези да отвези. Ни хозяина, ни госпожи нету дома. Вот, верно, и заскучал. Все говорил, картинки хочет вам показать. Уж вы, пожалуйста, не сердитесь, сэнсэй.

— Да ничего. Входи, Таро.