Миф. Греческие мифы в пересказе

— Видали мы таких ангелочков! Уж я-то умею читать по внутренностям дрозда. Кроме того, я слышу, как в глубине пещеры топочут и мычат коровы. Я опознáю их мычание всюду. Этот ребенок — вор, и я требую…

— Что ты требуешь? — Гермес сел в люльке и вперил в Аполлона умиротворяющий взгляд. — Ребенку что, и соснуть нельзя? У меня был тяжелый вечер, я гнал стадо, и мне только и не хватало…

— Ты признался! — завопил Аполлон, устремляясь к нему. — Именем Зевса, я выдавлю из тебя жизнь, мелкий ты…

Но когда поднял он Гермеса, изготовившись вытворить с ним неведомо что, из колыбели вывалился странный предмет из дерева и панциря черепахи. Упав, он издал звук, что немедля напомнил Аполлону волшебное пение, совершенно зачаровавшее его у входа в пещеру.

Аполлон выронил Гермеса обратно в люльку и поднял предмет. Две тонкие деревянные планки приделаны к черепашьему панцирю, а поперек натянуты коровьи кишки. Аполлон дернул струну одним пальцем — и вновь поплыл чудодейственный звук.

— Как?..

— Что, эта дрянь? — переспросил Гермес, изумленно вскидывая брови. — Да ерунда, прошлой ночью собрал. Назвал лирой. Но с ней получается кое-что интересное. Если правильно дергать. А можно еще трямкать. Прижимаешь пару струн и… дай сюда, покажу.

Вскоре они уже дергали, щипали, хлопали, трямкали, блямкали и обменивались новыми аккордами, как взбудораженные подростки. Гермес как раз объяснял принцип естественных гармоник, но тут Аполлон, как бы ни заворожили его чувства, пробужденные в нем этим необычайным приспособлением, пришел в себя.

— Да, все это прекрасно, — проговорил он, — однако что же с моим клятым стадом?

Гермес вопросительно оглядел его.

— А ты, наверное, погоди-погоди… не подсказывай… Аполлон, верно?

Не быть узнанным — еще один свежий опыт для Аполлона, и опыт этот ему, как выяснилось, не очень-то приятен. Вступить в беседу с младенцем-однодневкой, который обращается к нему свысока, — еще один пункт в списке самых неприятных переживаний. Аполлон уже собрался сокрушить этого нахального постреленка ядовитой репликой и, возможно, стремительным хуком в подбородок, но взгляд его уперся в протянутую ему ладошку в ямочках.

— Дай руку, Пол. Счастлив познакомиться. Гермес, последний довесок к божественному табелю. А ты, стало быть, мой сводный брат? Мама Майя вчера вечером посвятила меня в фамильное древо. Чокнутая мы семейка, а? А?

Еще одно неизведанное ощущение: Аполлона игриво тыкали в ребра. Ему показалось, что он перестает владеть положением.

— Слушай, мне плевать, кто ты такой, нельзя угонять мой скот и думать, что это сойдет с рук.

— Ой, я отплачу, будь спокоен. Но они мне попросту были нужны. Первосортные кишки. Уж раз собрался сделать лиру для своего любимого сводного брата, я желал исключительно лучших кишок.

Аполлон перевел взгляд с Гермеса на лиру и с лиры на Гермеса.

— В смысле?..

Гермес кивнул.

— Со всей любовью. Лира — твоя, а также искусство, с ней связанное. В смысле, ты уже бог чисел, разума, логики и гармонии. Музыка в этот набор помещается славно, правда же?

— Не знаю, что и сказать.

— Скажи: «Спасибо, Гермес» и «Да пожалуйста-пожалуйста, оставь себе стадо, брат мой».

— Спасибо, Гермес! Пожалуйста-пожалуйста, да, оставь себе стадо.

— Как это мило, старик, но на самом деле мне нужны были всего две коровы. Остальных можешь забрать себе.

Аполлон оторопело прижал ладонь к потному лбу.

— И почему же тебе нужны всего две?

Гермес выпрыгнул на пол.

— Майя рассказала мне, до чего боги любят, чтоб им поклонялись, понимаешь, и до чего ценят они животные жертвоприношения. Вот я и убил двух коров и предложил Олимпу одиннадцать кусков горящего мяса одной из них.

Двенадцатый мы с мамой съели вчера вечером. Там еще осталось, если тебе холодное ничего? Очень вкусно, особенно с пастой из горчичного семени, которую я придумал.

— Спасибо, но не буду, — сказал Аполлон. — Это ты дальновидно сделал — послал вот так дыма богам, — добавил он. Аполлону подношения нравились, как любому другому богу. — Очень уместно.

— Ну, — проговорил Гермес, — поглядим, подействовало ли, ага? — И он без всякого предупреждения сиганул Аполлону на руки и вцепился ему в плечи.

От молниеносных ума, тела и замашек этого поразительного младенца у Аполлона голова шла кругом.

— Поглядим, подействовало ли — что?

— Мой замысел втереться в доверие к нашему папе. Отнеси меня на Олимп и познакомь меня со всеми, — ответил Гермес. — На том незанятом двенадцатом троне явно мое имя начертано.

Двенадцатый бог

Всё в Гермесе было быстрым. ум, смекалка, порывы и рефлексы. Богов Олимпа, уже польщенных изысканным душистым дымом, что накануне проник с горы Киллены к ним в ноздри, новенький совершенно обаял. Даже Гера подставила щеку для поцелуя и объявила ребенка очаровашкой. Никто и глазом моргнуть не успел, как Гермес уже сидел у Зевса на коленях и дергал его за бороду. Зевс хохотал, а с ним и все остальные боги.

Каковы же будут обязанности у этого бога? Летучесть его ума и стоп подсказали мгновенный ответ: пусть будет вестником богов. Чтобы придать Гермесу еще больше прыти, Гефест соорудил ему обувь, которая станет фирменной Гермесовой, — таларии, пару крылатых сандалий, что позволяли перемещаться с места на место быстрее орла. Гермес так непритворно возрадовался им и прижал к себе Гефеста с такой теплотой и благодарной нежностью, что бог огня и горнил тут же ухромал к себе в мастерскую и через сутки ожесточенной работы вернулся с крылатым шлемом — посадка по голове, гибкая кромка — в пару к талариям. Шлем придавал Гермесу некоторое величие и заявлял миру, что этот шустрый юный красавец — представитель устрашающей мощи богов. Для дополнительной элегантности и шика Гефест подарил Гермесу серебряный жезл, увенчанный крыльями и обвитый двумя змеями[97].

Байки о проделках Гермеса премного забавляли Зевса с самого начала. Хитрость и лукавство, какие выказал этот юнец, уведя у Аполлона коров, сделали Гермеса естественным покровителем пройдох, воров, лгунов, жуликов, картежников, дельцов, проказников, балагуров и спортсменов. У лгунов, проказников и балагуров есть и возвышенная сторона — так Гермес участвует в литературе, поэзии, ораторском мастерстве и остроумии. Искусность и прозорливость позволили ему царить в науке и медицине[98]. Он стал богом торговли, пастухов (разумеется), странствий и дорог. Несмотря на то что музыка тоже его изобретение, он, как и обещал, подарил эту божественную ответственность Аполлону. Аполлон упростил устройство лиры, заменив панцирь черепахи изящной изогнутой рамой из золота, и в таком виде этот классический инструмент дожил до наших дней.

Я уже говорил, что Артемиду и Афину можно рассматривать как противоположности (дикое — окультуренное, порывистое — обдуманное и так далее), в той же мере переменчивость, быстроту и энергичные импульсы движения и обмена, воплощенные в Гермесе, можно в точности противопоставить безмятежности, постоянству, порядку и сосредоточенной домашней самодостаточности Гестии.

Помимо жезла, шлема и крылатых сандалий, которые Гефест смастерил для Гермеса, его символы — черепаха, лира и петух. Римляне назвали его МЕРКУРИЕМ и поклонялись ему почти с таким же пылом, как и греки. Он был гладкокож, как и сводный брат его Аполлон (они стали вернейшими друзьями), и, как Аполлон, был божеством света. Его свет не золотой, как у брата, а серебряный — ртутно-серебряный. И, конечно, простое вещество, названное в его честь «меркурием»[99], все еще именуют «быстрым серебром», а все меркуриальное напоминает нам об этом восхитительном боге. Позднее Гермес примет на себя важнейшую, быть может, божественную задачу, но пока усадим-ка мы его на двенадцатый трон и впитаем величие Мегала Казании[100] — грандиозной сцены на вершине горы Олимп.

Олимпийцы

Два больших трона, а напротив — десять поменьше. На каждом теперь восседает бог или богиня. Зевс протягивает левую руку Гере. Мегала Казания, амфитеатр, выломанный в олимпийских скалах гекатонхейрами во время великой битвы титанов, расстилается пред взорами богов[101]. Великий рев ликования взлетает над толпой бессмертных, собравшихся засвидетельствовать грандиозное событие, миг высшей славы Зевса.

Владычица неба берет его за руку. Она довольна. Они с ее беспутным мужем провели Беседу. Никаких больше новых богов. Никаких совращений и беременностей у нимф или титанид. Додекатеон составлен, и Зевс теперь займется серьезным делом — укреплением своей вечной власти. Она, Гера, всегда будет рядом, чтобы поддержать и направить его, проследить за порядком и соблюдением приличий.

Зевс оглядывает десять улыбающихся богов, что воссели перед ними, чувствует, как Гера сжимает его ладонь, и понимает, чтó именно это крепкое пожатие означает. Он приветствует толпу прощенных титанов и полуобморочных нимф, собравшихся внизу. Циклопы, гиганты, мелии и океаниды толкают друг дружку, чтобы лучше видеть. Застенчиво трепещут хариты и оры. Низко кланяются Аид, эринии и прочие темные существа преисподней. Триста рук гекатонхейров машут в знак свирепой приверженности.

Итак, чтобы возвестить о начале Правления Двенадцати, Гестия сходит с трона и возжигает масло в громадной сияющей чаше из кованой меди. Великий вопль ликования разносится по горам. В вышине парит орел. По небу раскатывается гром.

Гестия возвращается на трон. Зевс наблюдает, как она спокойно разглаживает платье, и переводит взгляд на других, по очереди. Посейдон. Деметра. Афродита. Гефест. Арес. Афина. Артемида. Аполлон. Гермес. Эти боги и все мироздание склоняются пред ним. Все его враги повержены, уничтожены, заточены в узилище или укрощены. Он создал империю и правление, каких мир не видывал доселе. Он победил. И при этом ничего не чувствует.

Зевс глядит вверх и на дальней кромке хребта видит очертания на фоне неба, фигуру, чьи темные одеяния плещут на ветру. Явился отец его Кронос. Лезвие его серпа ловит блик от пламени внизу, Кронос помахивает своим орудием, словно маятником. Хотя даже Зевс не в силах разглядеть с такого расстояния и в таком сумраке, он уверен, что на осунувшемся и иссушенном лице его отца — жестокая, насмешливая гримаса.

— Маши, Зевс. И ради всего небесного, улыбайся! — Герино раздраженное бормотание отвлекает его. Он вновь вскидывает взгляд, но силуэт отца уже исчез. Быть может, он Зевсу пригрезился.

И вновь крики ликования. К грому небес добавляется рокот самой земли. Поздравления шлют Гея и Уран. А может — предупреждают. Ликование не прекращается. Все живое боготворит и обожает его. Этот день должен быть счастливейшим в его жизни.

Чего-то не хватает. Чего-то… он хмурится и размышляет. Внезапно исполинская молния рушится с небес и бьет в землю — свирепо клубится дым и жженая пыль.

— Не надо так, милый, — говорит Гера.

Но Зевс не слушает. У него есть мысль.

Игрушки Зевса

Часть первая

Прометей

Я же упоминал Прометея, сына Иапета и Климены. Для обаятельности у этого предусмотрительного юного титана было все: силен, едва ли не раздражающе пригож, верен, предан, сдержан, скромен, наделен чувством юмора, участлив, воспитан и во всех отношениях увлекательный и чарующий собеседник. Всем он нравился, но Зевсу — особенно. Когда только позволяло Зевсово плотное расписание, эти двое уходили бродить по округе, болтая обо всем на свете — об удаче, дружбе и семье, о войне и судьбе и еще много о чем нелепом и мимолетном, как и положено друзьям.

Во дни перед вступлением в силу олимпийского додекатеона Прометей, обожавший Зевса в той же мере, в какой Зевс обожал его, начал замечать в друге перемены. Бог, казалось, стал угрюм и раздражителен, менее тяготеет к прогулкам, менее дурашлив и игрив и вообще склонен дуться и капризничать больше, чем пристало царственному, жизнерадостному и уравновешенному божеству, какого Прометей знал и любил. Титан списал это все на нервотрепку и старался не путаться под ногами.

Как-то раз поутру, примерно через неделю после великой церемонии, Прометей, полюбивший спать в высокой траве душистых лугов Фракии, почувствовал, что его будят, настойчиво дергая за пальцы ног. Он открыл глаза и увидел оживленного и освеженного Владыку богов: тот приплясывал перед Прометеем, как нетерпеливое дитя утром собственного дня рождения. Сумрак развеялся, словно туман на горной вершине, и фирменная жизнерадостность вернулась — удесятеренной.

— Подъем, Прометей! Подъем и айда!

— Ч-во?

— Сегодня затеем нечто замечательное, нечто, о чем весь мир будет вопить эпохи напролет. Оно прогремит в веках, оно…

— На медведей пойдем?

— На медведей? У меня великолепнейшая мысль. Давай же.

— Куда мы идем?

Зевс ответа не дал, а, приобняв Прометея, потащил его через поля в молчании, изредка прерываемом возбужденным смехом. Если бы Прометей не знал своего друга хорошенько, решил бы, что тот пьян от нектара.

— Эта твоя мысль, — попробовал он выведать. — Может, начнешь с начала?

— Хорошо, да. С начала. Верно. Как раз с начала и следует. Сядь. — Зевс указал на упавшее дерево и забегал туда-сюда перед Прометеем, а тот, прежде чем усесться, вгляделся в кору — нет ли муравьев. — Так. Вспомним, как все начиналось. Эн архэ эн Хаос[102]. В начале был Хаос. Из Хаоса возникло Первое поколение — Эреб, Никта, Гемера и все они, а следом — Второе, наши дед с бабкой, Гея с Ураном, так?

Прометей осторожно кивнул.

— Гея с Ураном, запустившие творение катастрофического уродства в виде твоего племени — титанов…

— Эй!

— …а затем появились нимфы и духи, бесчисленные мелкие божества и чудовища, и звери, и всякое-разное, и, наконец, кульминация. Мы. Боги. Совершенство небес и земли.

— После долгой кровавой войны с моим племенем. Которую я помог вам выиграть.

— Да-да. Но в результате все хорошо. Повсюду разразились мир и процветание. И все же…

Зевс выдержал такую долгую паузу, что Прометею пришлось ее прервать:

— Уж не хочешь ли ты сказать, что тебе не хватает войны?

— Нет, дело не в этом… — Зевс продолжил сновать туда-сюда перед Прометеем, как учитель, наставляющий класс из одного ученика. — Ты, наверное, заметил, что я последнее время какой-то не такой. Я тебе объясню, почему. Тебе известно же, что я иногда парю над миром, обернувшись орлом?

— Выискиваешь нимф?

— Этот мир, — продолжил Зевс, делая вид, что не услышал, — красив до чрезвычайности. Все на своих местах — реки, горы, птицы, звери, океаны, рощи, равнины и ущелья… Но ты понимаешь, гляжу я вниз, и мне горестно от того, какой этот мир пустой.

— Пустой?

— Ох, Прометей, ты и понятия не имеешь, до чего скучно быть богом в совершенном и окончательном мире.

— Скучно?

— Да, скучно. Я это недавно понял — что мне скучно и одиноко. «Одиноко» в более масштабном смысле. В космическом. Я космически одинок. И вот так оно будет веки вечные? Я на троне на Олимпе, молнии — у меня на коленях, а все кланяются и лебезят, поют хвалы и клянчат одолжений? Вечно. И в чем тут потеха?

— Ну…

— Вот честно, тебя бы тоже от этого тошнило.

Прометей поджал губы и задумался. Что верно, то верно: своему другу на имперском троне и всем его заботам и нагрузкам он никогда не завидовал.

— Предположим, — продолжил Зевс. — Предположим, я заведу новый род.

— Род соревнований в Пифийских играх?

— Нет, не соревнований. Род жизни. Новую разновидность существ. Во всех отношениях похожий на нас, прямоходящий, с двумя ногами…

— С одной головой?

— С одной головой. С двумя руками. Похожий на нас во всем, а еще у них будет — ты же умник, Прометей, как называется эта наша черта, что возвышает нас над животными?

— Руки?

— Нет, которая подсказывает нам, что мы существуем, которая сообщает нам ощущение себя самих.

— Сознание.

— Точно. Эти существа должны быть сознательными. А еще язык. Угрозы нам они представлять не будут, конечно. Пусть живут внизу, на земле, применяют смекалку, чтобы заботиться о себе, напитывать тело и защищаться.

— То есть… — Прометей хмурился от напряжения, пытаясь сложить в уме связную картинку. — Род, подобный нам?

— Именно! Хоть и не такой рослый, как наш. И все они будут мое творение. Ну, наше.

— Наше творение?

— У тебя руки золотые. Ты у нас почти Гефест. Мысль такая: ты слепишь этих существ из… из глины, допустим. Чтобы получились по образу и подобию нашему, анатомически точно, во всех подробностях, но помельче. А следом мы их оживим, подарим им жизнь, понаделаем копий и выпустим в природу — и поглядим, что получится.

Прометей поразмыслил над затеей.

— А общаться мы с ними будем? Разговаривать, бывать среди них?

— В этом-то как раз все дело. Завести умственно развитое — ну, полуразвитое — племя, чтоб восхваляло нас и нам молилось, чтобы с нами играло и развлекало нас. Подчиненный, обожающий нас род наших маленьких копий.