Помоги проекту - поделись книгой:
Кац никогда не жила на лесном озере.
Поздняя северная осень скупа и бесцветна: клены уже осыпались, ели черны, снег еще не выпал. Лист приклеился к свинцовому зеркалу воды и скользил меж белых облаков и холодной синевы перевернутого неба. Хотелось молчать и, запрокинув голову, вдыхать и вдыхать полной грудью морозный воздух, застывший в предвкушении первых колючих снежинок.
Потянуло душистым берестяным дымком — Митрофанова затопила печь, они на всю зиму запаслись березовыми дровами — спасибо Экалуи, егерю-индейцу, привез, да еще и сложил в ладные поленницы.
Укладывая, он все пел что-то с птичьим присвистом, здорово у него это выходило, весело. Митрофанова спросила, о чем поется; песня оказалась вовсе не веселой — про девушку, что умерла и плывет на хрустальном месяце и спрашивает у звезд: «Жизнь — что это? Мерцание светлячка в ночи? Или дыханье оленя морозным утром? Или тень орла, что скользит по траве?»
У егеря тугая коса, волосы черные, блестящие, как вакса, в косу вплетены ремешки с серебряными пережимами, а на шее шнурок с тотемом — рыба из черненого серебра с бирюзовым глазом. Его племя — инуктитук, что значит «люди озера». А соседи из долины всегда звали их просто «ику» — рыба.
От его сильных рук пахло хвоей и табаком. В профиль он был похож на Цезаря, вырезанного из жесткой коричневой коры, а анфас это сходство исчезало из-за черных, как вишни, и наивных, почти детских глаз.
Вечером они сидели на ступенях крыльца, от чая шел душистый дымок, они, обжигаясь, пили и смеялись.
Быстро стемнело, и паутина голых веток покрыла помрачневшее небо. Стало тихо и тревожно.
Митрофанова хотела научить егеря песне, но русские слова ему не давались, дальше первой строчки дело не пошло. Тогда Митрофанова, нетерпеливо махнув рукой, начала старательно выводить сама: «…в той степи глухой замерзал…». У нее был округлый русский голос, негромкий, но что называют «с душой». Печальный звук плыл над потемневшей водой и умирал тихо, без эха, так и не долетев до другого берега. Митрофанова пела про лошадушек и про обручальное кольцо, про то, что ямщик любовь свою унес в могилу, индеец ласково улыбался и плавно качал головой в такт. Кац тихо пошмыгивала, моргала, а под конец разревелась.
Егерь уехал, Кац позвякивала посудой на кухне, изредка к кому-то строго обращаясь. Митрофанова постояла на крыльце, спустилась к воде. Высыпало столько звезд, казалось, что неба нет — лишь жуткая бездна, и в озере та же леденящая бездонная чернь, только темнее и чуть колышется. Голова начала вдруг кружиться, берег тронулся и поплыл. Плыла и черная стена леса на взгорье, и озеро, и Митрофановой почудилось, что это она и есть — та, скользящая по стылой воде в хрустальной пироге мертвая девушка, о которой пел егерь-индеец.
Кац возвращается из поселка, едет не спеша.
Утром над озером мутный туман, другого берега не видно вовсе, лишь лиловое марево да призрачный лес с редкими выстрелами первых охотников.
Рассвет робок и медлителен. Меж проступивших из тумана кленов чернеет дорога, поворачивает и круто взбирается в гору. Там, среди сосен с шершавыми, рыжими от утренних лучей стволами, дорога перестает петлять и светлеет, это уже почти шоссе.
Асфальт в трещинах и буграх от мощных корней — вон какие великаны стоят по обочинам, торжественно смыкая над головой темные своды. По такой дороге хорошо катить не торопясь, чуть придерживая руль, левую руку свесив наружу, ловя пальцами колючие мокрые ветки.
Сзади проглядывают меж хвойных лап крыши поселка, темные и бархатные от мягкого мха. Из труб струятся ленты сизого дымка, кажется, вот-вот, и невидимая рука ухватит их и утянет всю деревню за облака.
Кац возвращается из поселка, уже совсем рассвело, и она выключает фары…
В багажнике не только продукты, обычный набор, покупаемый в деревенской лавке (Кац зовет ее «сельпо»), там рождественские подарки для Митрофановой — четыре фунта черного бельгийского шоколада и двухтомник Мопассана с ее любимым произведением «Милый друг».
Кац насвистывает песню про девушку, плывущую по озеру на хрустальном месяце; получается что-то занудное вроде хавы-нагилы, она отбивает ритм ладонью по упругой баранке — нет, все равно не то!
В поселке все угрюмы, ожидают снега, а снега все нет и нет; егерь Экалуи сказал, что это духи озера сердиты, уже декабрь, а еще не упало ни одной снежинки. Значит, и зверь уйдет на север, не будет ни мяса, ни шкур.
Да и утро как-то не задалось: сначала вроде рассвело — верхушки сосен на том берегу зажглись бледно-оранжевым, и по небу прошла розоватая рябь, а уже через полчаса с севера потянуло сырым холодом. Сумрак мало-помалу снова сгустился, словно ночь передумала уходить и решила вернуться. На озеро выполз густой туман, небо опустилось и тяжко нависло над водой.
Кац включает радио, ищет прогноз погоды.
Или это из-за сна так муторно на душе? Опять ей снилась черная собака в саду, Кац вскочила среди ночи то ли от собственного крика, то ли от безумно ухающего сердца. А вокруг была такая темень, такая жуткая тишина, ближайшее жилье за перевалом через лес, милях в пяти. И ей так хотелось разбудить Митрофанову, поговорить, услышать ее насмешки и грубые шутки — черт с ней! — все что угодно, лишь бы прогнать этот тоскливый липкий страх.
Кац щелкает каналами, в эфире сплошной треск.
За поворотом, перед спуском к дому, уткнувшись носом в густой ельник, стоит длинный лимузин. Не из поселка, все местные ездят на обшарпанных грузовичках и джипах. Притормозив, Кац вытягивает шею — в машине никого.
Дальше, на обочине, ворох какого-то тряпья, Кац останавливается, подходит. Это человек. Поджав ноги и неуклюже вывернув голову, он словно прислушивается к чему-то в асфальте. Лицо в крови, глаз, уже тусклый, неживой, удивленно раскрыт — похоже, из недр земли доносятся неожиданные звуки. Ведь только дураки говорят про мертвых: будто спит. Чушь, сразу видно, что труп.
Кац бежит к дому. У частокола, на промерзшей седой траве, лежит еще один. Он жив, пытается ползти, хрипя, цепляется пальцами за изгородь. Это Гурам.
Дверь в дом распахнута настежь. Рядом, на крыльце, привалясь к бревнам стены, сидит Митрофанова. Кац поднимается, всего три ступени: раз, два, три. Наклоняется, встает на колени. Лицо Митрофановой спокойно, даже красиво. Только уж очень белое оно, ее лицо. И прижатая к груди рука тоже как мел. Зато застывшая на пальцах кровь и тонкий ручеек на досках веранды невозможно красны. Правая рука лежит на полу ладонью вверх, такой усталый жест, пальцы бессильно разжались, револьвер выскользнул.
Кац касается губами лба — холод как от камня! — она что-то шепчет на ухо, ласково и тихо. Поднимается, помешкав, берет револьвер и медленно идет к частоколу. Стреляет один раз, другой. На третий раз боек цокает в пустую гильзу.
Кац бредет к озеру, бросает пистолет в воду, вяло, без замаха. Садится, поджав колени к подбородку. Смотрит на воду, на дальние сосны на том берегу, на сумрачную холодную чащу и фиолетовые хребты холмов на горизонте.
Она слышит неясный шепот, но голос ей знаком:
— Жизнь? Что это — мерцание светлячка в ночи? Или дыханье оленя морозным утром? Или орла тень, что скользит по траве? Жизнь — что это? Кто ее знает, Софа, кто ее знает…
Кац поднимает голову. Из посветлевшего неба мягко начинает падать, кружить снег. Опускаясь на лицо, большие снежинки щекотно тают, в воздухе пахнет только что разрезанным арбузом и мокрой хвоей.
Ирина Горюнова
Доню
Вера Степановна Львова была дамой мощного телосложения, если не сказать больше, и к тому же служила пожарным или пожарной. Она сама всегда затруднялась с терминологией, поскольку женщин пожарных до сих пор кроме как в зеркале не видела. Да и немудрено. Тем не менее служила она справно и, совершенно естественно, была из тех русских женщин, которые и коня на скаку остановят, и в горящую избу войдут. Входила она и в избы, и в дома, и в квартиры, и в общежития, а также на заводы и фабрики с длинным пожарным рукавом, в каске и противогазе — во всем обмундировании, и тушила огонь — все как положено. Огня она не боялась, остерегалась разумно — это да, молокососов зеленых учила уму-разуму.
Снисходительно глядя на накачанную мускулатуру Васьки или Петьки, на чуть пробивающийся пушок над верхней губой, Вера Степановна деловито басила:
— Ты, прежде чем дверь открывать, милок, сначала ее потрогай, как женщину, нежно, осторожно — горячая ли, потом на пол ляг, послушай — звук огня всегда особый, слышный. Потом воздух понюхай и, лежа уже, дверь приоткрывай. А то обратная тяга пойдет — если стоять будешь и дверь откроешь — сгоришь вмиг, ни волоска, ни кожи не останется, одни косточки обугленные. И не боись огня-то! Он все чувствует. Остерегаться надо, голову нельзя терять, мыслить четко и все по инструкции исполнять — испугался, чуть в сторону отошел, считай — помер.
— Вера Степановна, — спрашивал молодняк, — неужели вам не страшно? Вы же женщина!
— А что женщина? — удивлялась та. — Огонь каждой божьей твари страшен, разум затмевает и заставляет нестись сломя голову. Мы же люди, должны помнить, что только разум спасти может, паника — гиблое дело.
— А вы когда-нибудь боялись?
— А как же! Вот, помню, шинный завод горел. Огонь был черный-пречерный, и дым такой же. Куда идти, что делать — ничего не видно. На ощупь шли, по рукаву. А огонь, зараза, не тушится — сколько воды ни лей, никакого эффекта. Словно живой — насмехается. Я тогда его так обложила матюками с перепугу, никогда не забуду. Ничего, погасили.
Работу Вера Степановна любила, чувствовала свою нужность и важность, это добавляло ей весу — морального, конечно, на телесный сетовать не приходилось — хватало. Муж Веры Виталий Антонович был мужчиной на удивление хрупким, если не сказать тощим. Работал он там же, в пожарной части, бухгалтером. Единственным его недостатком, если это можно посчитать за недостаток, было то, что он страшно боялся воды. Даже мылся бедняга исключительно под проточной водой, включив душ и не закрывая затычку ванны, потому что вид наполненного жидкостью резервуара будил в нем скрытую фобию и буквально доводил до тошноты. Жену Виталий Антонович боготворил. Успевал и в магазин забежать, и картошечки начистить-нажарить, и сарделечек сварить, и хрусткую кислую капустку маслицем залить, сахарком засыпать. Да на стол все это русское великолепие вместе с зеленюшкой да пупырчатыми солеными огурчиками подать как раз к нужному моменту — когда раздобревшая после душа розовая супруга вплывала на кухню в любимом коротком халатике с жар-птицами китайского происхождения.
Муж смотрел на Веру влюбленными глазами и нежно спрашивал:
— Доню, может, добавочки?
Доню, как правило, соглашалась и после вкусной еды охотно миловала супруга в постели — по заслугам. В общем, жили они душа в душу, дружно, и не бедствовали. Ласковое прозвище «Доню» унаследовал Виталий Антонович от родителей Веры, называвших так всегда свою кровиночку-доченьку. Одна беда постоянно преследовала Виталия — Вера Степановна была любительницей экстрима. Словно на работе ей не хватало той бешеной дозы адреналина, которая поступала в кровь, — а постоянно надо было придумать что-то еще, испытать себя на прочность, переступить через еще один барьер, взять новую высоту. И то, что бедного супруга пугало до дрожи в коленях, — у милейшей дамы вызывало радостный хохот и прилив жизненных сил.
На отпуск Вера Степановна собственноручно взяла путевки в Египет. Она давно мечтала заняться дайвингом, и эта мечта подзуживала ее, не давала спокойно пить и есть, так что госпожа пожарная даже потеряла в весе грамм семьсот, чего с ней давненько не случалось.
И вот наконец вожделенное Красное море, Шарм-эль-Шейх, предвкушение дайвинга. Египтяне, правда, очень долго искали для Веры подходящий по размеру водолазный костюм, а потом еще половина отеля сбежалась смотреть на нее, затянутую в черный, плотно прилегающий к телу латекс. Надо вам сказать, что Вера Степановна потрясала. Потрясала мощной грудью, другими не менее впечатляющими частями тела, когда для пробы залезала в бассейн для тренировки во всем обмундировании и с баллонами за спиной, шумно вздыхала, всплывая наверх и освобождаясь от загубника.
— Доню, Верушка, может, не надо? — спрашивал несчастный муж, с опаской нарезая круги возле бассейна, но не рискуя приближаться больше, чем на пять шагов к краю.
— Надо, Виталий! — отвечала доню и опять шумно погружалась в бассейн.
Наконец настал тот день, когда должно было состояться настоящее погружение — к чудесам Красного моря, к его фантастическим рыбам, дивным кораллам, огромным удивительным ракушкам и прочим прелестям. На бедного супруга было тяжко смотреть — от морской качки и непередаваемого ужаса он позеленел и тихо лежал на полу яхты, закатив глаза. Жизнерадостная Вера восторженно оглядывала морские просторы. Прибыв к месту погружения, все начали одеваться. Муж слегка ожил и по стеночке пополз к жене. Там он всем мешался под ногами и тихо завывал:
— Доню, пожалей меня, вдруг что случится? Я не переживу! Доню, не надо!
— Надо, милый! — отвечала доню и тихо оттирала любимого плечиком в сторонку. — Ты пока посиди в тенечке под тентиком, отдохни.
— Доню, прошу тебя, не оставляй меня!
— Вы бы, сударь, не мешались попусту, а дали мне возможность проинструктировать вашу супругу перед погружением. А ну-ка, идите на корму и молчите! — вмешался измученный причитаниями Виталия Антоновича инструктор.
Бедный супруг поплелся на корму и уже оттуда вытягивал цыплячью шею, высматривая свою большую половинку.
Вере Степановне не терпелось. Она вполуха слушала последние наставления. Темно-синяя прозрачная гладь моря манила тайнами, которые вот-вот должны были стать зримыми и доступными. К тому же к поясу дамы были прикреплены грузики для того, чтобы Вера тут же не всплыла наверх как пробка. Грузиков было много, и Веру уже шатало и клонило к земле, вернее, за борт. Наконец отмашка, и мужественная Вера Степановна скакнула за борт. Это произошло так быстро и неожиданно, даже для нее самой, что от удивления она выпустила загубник и быстро пошла ко дну. Загубник со шлангом вился где-то вверху, изгибаясь причудливой змеей. Целая струя пузырей отмечала ее катастрофический путь вниз. Все — и инструкторы и дайверы — в шоке стояли у борта и молча смотрели на это небывалое погружение.
— Вера, любовь моя, я иду! — крикнул Виталий Антонович и рыбкой метнулся за тонущей женой вниз.
Поднять ее он не мог — вес жены и грузиков был настолько отличным от габаритов самого супруга, что ничего сделать было нельзя. Опомнившийся инструктор первым делом вытащил отважного супруга, который отчаянно сопротивлялся и пытался опять нырнуть за женой. Потом, уже втроем, инструкторы вытащили Веру на поверхность.
— Доню, моя доню, — кинулся к ней Виталий Антонович, — слава богу, живая!
Доню выпустила струю воды изо рта, отплевалась и виновато пробасила:
— Как же я облажалась! Ну, ничего, завтра опять попробую!
Сусанна Альперина
Маменькин сынок
День стремительно становился плотным и густым. Такое ощущение было у меня всегда, когда количество дел казалось неразрешимым. От отца я унаследовала привычку прописывать накануне каждого наступающего дня «пунктики». Раньше я их просто продумывала перед сном. Но, взрослея, стала от этого плохо спать, да еще и забывала наутро, о чем именно думала вечером. Иногда дни становились столь насыщенными, что приходилось писать «пунктики» прямо на ходу, да еще и расписывая свои дела по часам, а то и по минутам — иначе было не успеть. Вот и сегодня был такой день. Наутро улетать в срочную командировку. Рейс ранний, а значит, надо зарегистрироваться, заказать машину, купить билет на аэроэкспресс, собрать и распечатать все необходимые для поездки бумаги (ну почему я все всегда оставляю на последние 24 часа!), ответить на срочные письма… собрать чемодан.
Но не поехать к нему в больницу я не могла. В принципе — «большой мальчик», что ему мой лишний визит? Все у него есть. Еда, одежда, врачи, медсестры… Состояние — не лучшее, чтобы принимать гостей, а уж тем более — радоваться им. Я все знала. И то, что больница — на другом конце города, и то, что дорога туда-обратно займет по меньшей мере полдня — тоже. И то, что в предыдущие будни я так и не смогла выбраться из-за работы. И то, что приеду через шесть дней, и ничего особенного за это время с ним не произойдет. Логика допускала, что можно и не ехать. Однако есть женская логика, да и все, что подразумевается под словами «любовь» и «дружба» — оно, как правило, абсолютно нерационально. И те психологи и писатели, кто дает на этот счет столь востребованные и на первый взгляд разумные советы — совершенно не правы. Хотя… Сейчас такое время, что и любят продуманно (часто по «умным» советам), и дружат — тоже. Разучились по велению души и сердца. Зато просчитывают все. Рыба ищет, где глубже, а человек — где выгоднее. Раньше за выгодой стремились женщины, и это объяснялось заботой о своем потомстве. Быть нужно с тем мужчиной, который сильнее, кто лучше обеспечит, защитит. Но теперь искать житейские дивиденды в отношениях часто стали и «самцы». Поменялись ролями? Обеспечивать и защищать стали женщины, а в спутники брать того, кто не факт что накормит, но гарантированно приголубит и пожалеет? И которого самого можно пожалеть: бедненький, как же он без меня, пропадет ведь!
…Как же он без меня? Я же не прощу себе в командировке, если вдруг с ним что. И если просто не проведаю, буду себя корить. Решительно сдвинув все дела на «послеобеда», с утра я рванула на другой конец города. На машине, конечно. С собой — несколько сумок с «вкусняшкой», да и забрать кое-что из вещей придется. Туда на машине еще можно относительно быстро пролететь. Но вот обратно…
На Большом Каменном мосту, до которого на обратном пути я ехала уже без малого час сорок, всегда пробка. Объяснить «почему» это, невозможно — нужно просто выучить наизусть. Но знакомая дорога — самая короткая, к тому же она еще и самая быстрая и в реальности, когда все свободно. Что до пробок… Навигаторам, как и мужчинам, верить нельзя. Недаром слово «навигатор» мужского рода. То есть — немножко можно, но лучше знать дорогу самой. А по поводу пробок они вообще редко когда бывают правы. Подруга рассказывала мне, что якобы навигаторы даже специально ведут через пробки — от этого компаниям есть какая-то выгода. Ну вот — опять выгода.
Чем медленнее я двигалась в потоке машин, тем быстрее работал мой мозг. Этой скорости позавидовал бы даже компьютер. Мозг рассчитывал время, которое останется для того, чтобы переделать все дела. Исходя из условий, что на все про все оставался час.
«Значит, так, я приеду на работу уже не к трем, но к четырем. Ответы на письма — пятнадцать минут, регистрация на рейс — десять минут, заказ машины — пять минут, распечатать бумаги — полчаса, — распределяла я время. — Потом нужно успеть в парикмахерскую, день рождения подруги — пропускаем. Сама виновата — поздно сказала. Поздравлю потом — отдельно. Оттуда — домой, снять деньги, собраться, позвонить, накормить, проверить… Как же все успеть-то! Час пишем — пять в уме!» От волнения по поводу того, что забуду сделать все, что нужно, пересохло в горле (надо еще не забыть пообедать и поужинать, оставить еду и сделать бутербродик в дорогу — терпеть не могу самолетную еду — это раз, и вдруг задержат рейс, а представитель авиакомпании, как обычно в таких случаях, куда-то пропадет — это два). Так что следует записать основные пунктики в свой еженедельник. Где он? Не забыла ли? В какой из сумок? Видимо, рядом с ноутбуком. Она на коврике перед пассажирским сиденьем, и нужно ее достать…
Большой Каменный мост стоит как проклятый. Как раз во время пробки на нем можно и перекусить, и провести заочные переговоры по телефону или по Интернету, и записать все, что требуется. Я наклонилась, пытаясь достать сумку с ноутбуком, и вдруг почувствовала, как машина мягко во что-то въехала.
Как же это случилось? Не понимаю. Нога вроде бы прочно прижимала педаль тормоза. В какой момент «хватка» ослабла? Я выпрямилась и увидела, что вплотную «притерлась» к бамперу впереди стоящей машины — белой «Шкоды». Вот недаром всегда мне это название не нравилось — было в нем что-то и вправду шкодливое. Я вышла, чтобы подойти к ее водителю, извиниться и попробовать договориться. Но он уже выскочил из машины навстречу мне сам:
«Вызывайте немедленно ГАИ!» — закричал.
«Подождите, давайте посмотрим, что там. Может быть, я вам просто заплачу, а возможно, и следа нет…» Но он меня не слушал.
«И выставьте немедленно перед машиной знак!» — взвизгнул.
«Ну какой знак, — пробка глухо стоит — не движется».
«И я вызываю аварийного комиссара! Что стоите — мне, что ли, в ГАИ звонить? Должен виновник!»
Не стала я ему уже пояснять, что ГАИ теперь ГИБДД и что у меня нет страховки КАСКО, и аварийного комиссара, прилагающегося к ней по моему желанию. Эх, прошли те времена, когда я без КАСКО метр боялась проехать по нашим-то дорогам. Сейчас на эту страховку такие цены, что берешь на себя все риски и ответственность. Сама себе и страховщик от угона-ущерба-несчастного случая, и аварийный комиссар, и все остальное. Пошла звонить дорожным полицейским, а мысль в голове всего одна: «Теперь и этого несчастного часа у меня нет».
Звоню в ГИБДД. Получаю предсказуемый ответ: «Ждите!», и вспоминаю, что, если в Москве по перегруженным дорогам патруль приедет часа через три, то это уже большое счастье.
«Парикмахера придется отменить. А у меня на голове уже такое… В магазин за продуктами заехать не успею», — мысленно вычеркиваю я. И снова вылезаю из машины на пронизывающий зимний ветер («от речки — дует») — договариваться.
«Сама не понимаю, как это так получилось», — честно смотрю в глаза водителю «Шкоды» — симпатичному брюнету лет сорока пяти.
«А я — тем более, — отрезает он. И прикрикивает на меня: — Не мешайте — я вызываю аварийного комиссара».
«Вы представляете, сколько он будет сюда ехать по пробкам? Часа четыре — не меньше». — «Меня это меньше всего волнует! Отойдите! И ждите спокойно ГАИ!» — «Ну давайте хотя бы посмотрим, что там!» — «Нет!» — багровеет он. И принимается кому-то звонить и яростно что-то доказывать, отчаянно жестикулируя.
Мне тоже хочется кому-то позвонить, хотя бы пожаловаться на судьбу. Набираю приятеля — «автомобильного журналиста», которому много раз давала «честное слово», что буду ездить по правилам. Но он и не думает меня поддерживать, а уж тем более — утешать. По его мнению, я всегда виновата. И не переубедишь ведь.
«Потому что нужно машину ставить на ручник! — зло говорит он. — А уж тем более когда в пробке губы красишь, макияж поправляешь или расчесываешься».
«Я только за сумочкой наклонилась…» — мямлю я, но он уже дает «отбой».
Плакать я не стала — бывалая уже нарушительница. Начала было просчитывать, что успею сделать, пока жду стражей дорожного порядка, как вдруг мне широко улыбнулась удача.
Большой Каменный мост, как же я люблю тебя! А больше всего за то, что ты расположен рядом с Кремлем! Никто не должен видеть аварию из окна! И нельзя тут стоять часами на аварийке! Сотрудник ДПС примчался на машине с мигалкой в течение пяти минут.
Водитель «Шкоды», пока я думала, плакать или нет, уже прекратил консультироваться по телефону и лихорадочно носился вокруг наших машин, фотографируя их с разных точек. Я вышла, сделав для порядка также пару снимков на мобильник.
«Что у вас происходит?» — улыбнулся румяный полицейский.
«Это все она! Она в меня въехала! У меня машине всего три дня! Я так и знал, так и знал, что что-то подобное случится! Меня предупреждали! Я все знаю о том, как в Москве ездят! Особенно блондинки!» — закричал мой «товарищ по несчастью».
И тут удача улыбнулась мне во второй раз. Еще шире.
«Так у вас, оказывается, нет КАСКО? — обратился ко мне полицейский, выясняя подробности нашей небольшой и недружной аварии. — Тогда, согласно новым правилам, вы сами можете составить Европротокол и разъехаться. Я, по большому счету, вам и не нужен. Могу ничего и не оформлять. Потом придете в ГИБДД и все уладите».
«Как? — глаза брюнета округлились. — Я должен немедленно посоветоваться с компетентными людьми. Вы наверняка на ее стороне! Не можете устоять перед женщинами! Я просто обязан срочно позвонить моему адвокату!»
Он отошел к машине и снова начал что-то эмоционально выяснять. Я спросила у полицейского, есть ли у него бланк этого нового Европротокола.
«Конечно! — ответил он. — Возьмите и начинайте заполнять свои данные. Только вот тут нельзя стоять. Не разрешено!» Он направился к «Шкоде», я — за ним. Брюнет уже перестал разговаривать по мобильнику и снова бегал вокруг наших машин, то приседал, то подпрыгивал и что-то причитал.
Мне послышалось? Или он действительно, кроме фраз, типа «А ведь мне говорили!», «Вот ведь я попался!», «Надо же как не повезло!» и «Самонадеянный идиот!» приговаривал: «Что же скажет мама?», «Что теперь скажет мама?», «И все-таки мама была права!»
«Надо же, как мне везет на маменькиных сынков в жизни, это мой крест, моя карма», — подумала я. Полицейский же стал объяснять несчастному «пострадавшему», что нам необходимо отъехать.
«Вы что? Не видите, что это — подстава! — закричал брюнет. — Как только она отъедет, тут же скроется с места происшествия, и поминай как звали! Мне говорили о таких. Я еще и сюжет по телевизору видел. И в газете читал. Это — разводка, как вы не понимаете!»
Полицейский начал улыбаться. Но мне было не до смеха.
«Что значит „она“? У меня есть вполне определенное имя, и вы его уже знаете. Да и как я уеду, если моя машина у вас уже сфотографирована на телефон во всех ракурсах, и номер вы знаете, и полис видели, и телефон я вам напишу в Европротоколе и все мои данные. Узнать все обо мне будет делом нескольких минут! Вон, в Интернете открытые базы данных висят», — в гневе подарила ему лайфхак я.
Поделиться книгой: