Раскаяние

— Хамом меня называете! — произнес он с угрюмым презрением. — Хоть бы раз себя послушали, уважаемые товарищи!

Он опустил лицо к столу, раскрыл папку — больше не было в его жизни Вержицкого.

6

Это была тяжкая операция — из души вырвали животворящий кусок, душа кровоточила. Вержицкий метался по стране, не находил себе места. В министерстве ему предложили на выбор несколько заводов — ни на одном он не осел, это были временные пристанища, полустанки жизни: то работа казалась скучной, то начальство было неудачное, то климат не подходил. Вначале ему шли навстречу, он привез хорошие характеристики — Колотов не поднялся на мелкую месть, подписал все, что заготовили Селезнев с Анучиным. Но каждый следующий шаг был шагом вниз — к менее интересной работе, к хуже оплачиваемой должности. Вержицкий начал подумывать о переходе на пенсию, до пятидесяти осталось немного — последнее место (начальник смены опытного химического заводика) было выбрано именно из этих побуждений. Здесь он осел и, как рассчитывал, надолго.

Первые два года он изредка переписывался с Воскресенским, узнавал у знакомых, что происходит на далеком Севере. Переписка становилась все более скудной, затем оборвалась. Приехав как-то в Москву, он узнал, что Колотов покинул комбинат — назначен начальником главка. «Обыкновенная печальная история, — сообщил встреченный в ресторане знакомый, — сперва стенокардия, затем прямой инфаркт, два месяца провалялся в постели, это Колотов-то, представляешь? Зато теперь над целой отраслью промышленности возвышается». Вержицкий слушал равнодушно — Колотова он уже перестрадал, из живой фигуры Колотов превращался в тень, пора и вовсе было его забыть. Вержицкому казалось, что и сам он уже далеко продвинулся по этой вечной дороге забывания — день, который еще предстояло прожить, был важнее многих прожитых лет. Однако наступил час, и все забытое вдруг надвинулось на него, стало таким живым, что он, задыхаясь, схватился за сердце, — слишком тесны были минуты, вместившие целую жизнь.

Это была статья Селезнева в специальном журнале, доклад о кропотливых исследованиях обогатимости северных руд — с успехом защищенная докторская диссертация. Редакция предварила статью подробным отчетом о защите, имена академиков сменялись фамилиями докторов, их отзывы пестрели формулами признания: «глубокие открытия докторанта», «многомиллионная экономия», «успешный пуск фабрики». Вержицкий нетерпеливо отбрасывал фразы — он добирался до сути, не верил в суть, содержание не могло соответствовать этой форме. Но оно было тут же, содержание, его не таили, оно заявляло о себе цифрами, таблицами, кривыми. Селезнев открывал статью предысторией исследований, история начиналась с самого Селезнева, до него была путаница, хаос. Многие ученые брались за руды этого замечательного месторождения, успеха они, к сожалению, не достигли, ибо не сумели найти верного пути — это о нем, о Вержицком, о деле всей его жизни! А нужно было лишь применить более совершенную экспериментальную методику. И свет прорезал тьму, загадок больше не существовало. Вержицкий, потрясенный, вникал в цифры, они оглушали, они были невероятны в своем великолепии. Наивысшие степени извлечения металла из руды! Нет, подобного еще не существовало! Статью завершал анализ работы недавно пущенной фабрики. Конечно, в цехе не получить всего, что достижимо в лаборатории, но основное подтверждалось: фабрика работала с неслыханной производительностью, вот результаты первого года ее работы, воистину удивительные результаты!

Вержицкий оторвался от статьи, снова впился в нее. Да, все ясно, прав был Колотов, а не он, тут уж ничего не попишешь. Фабрика пущена на год раньше, работает лучше, чем он предполагал, чем все они предполагали, это огромный успех. И у них, конечно, торжество, у этих людей, они заслужили его своими трудами. Колотов — начальник главка, Селезнев — доктор. А он, Вержицкий? Что же он заслужил? Он всю жизнь трудился — каков итог его жизни? Льготная пенсия — это, что ли, награда? А за что, собственно, его награждать? Может, за то, что он повел исследования по неправильному пути, тормозил проектирование и пуск фабрики? За такие поступки наказывают, а не награждают. Нет, он будет объективен, наказывать его не следует, он честно трудился, стремился к лучшему. Но работа его не дала никаких плодов. Вся его жизнь была пустым движением от нуля через нуль к нулю. Да, теперь он знает: он жил впустую!

7

Последняя капля переполнила чашу, эта капля все выплеснула, так она была тяжка, с такой высоты обрушилась. Вержицкий теперь неустанно копался в прошлом, сражался с ветряными мельницами. Окружающим он казался больным. Соседи и сослуживцы спрашивали его с участием: «Что с вами, Степан Павлович?» Он не мог ответить на эти нехитрые вопросы, он не понимал сам, что с ним.

Потом пришло успокоение — все отпускающая, ничего не разрешившая апатия. Жизнь текла своим чередом, нужно было жить. Он вяло выполнял обрядность существования — утром вставал, вечером ложился, выпускал продукцию на своем заводике, его умеренно похваливали — он был опытным инженером. Скоро участились сердечные приступы, это по-своему наполнило пустое время — нужно было бороться с собственным сердцем, подчинять его заданному режиму. Сердце чаще само предписывало режим, это был чуткий барометр, немедленно отвечавший на каждое событие. Больничные палаты и санатории стали важными вехами бытия. В одном из санаториев жизнь Вержицкого проделала свой последний крутой поворот — он повстречался с Колотовым.

Это произошло в столовой, в первый же день по приезде Вержицкого. Вержицкий не узнал высокого седого человека, не спускавшего с него глаз. Но Колотов обладал лучшей памятью на лица, он подошел к столу Вержицкого, спросил усмехаясь:

— Неужели так изменился, что даже вы не узнаете? А я сразу вас признал — постарели немного, но вид тот же — в общем и целом и в основном, как говорят.

— Колотов, вы? — ахнул Вержицкий, вставая.

Они пожали над тарелками руки друг другу. Колотов сел на свободное место. Он снова заговорил первый:

— Да, текут годы. Иных уж нет, а мы далече — от старого своего вида. Ну, рассказывайте — где вы, с кем ругаетесь? Не ругаться, конечно, не можете — характер не позволяет. А знаете ли, что я вас искал? Долго искал, через отделы кадров, через знакомых. Черт знает, куда вы запропастились, никаких следов не оставили.

— Я ушел из системы нашего министерства, — пояснил Вержицкий. Он не удержался. — А вы следы видные оставляли — с блеском пустили обогатительную фабрику, место высокое заняли.

— С блеском, с блеском, — повторил Колотов, хмурясь. Он невесело усмехнулся. — И место, конечно, высокое. А через неделю поеду крупный совнархоз организовывать. Не в этом суть.

— В чем же? — поинтересовался Вержицкий. — Не скромничайте, все по-вашему вышло.

— Не совсем, — спокойно возразил Колотов. — Скорее по-вашему оборачивается — потому и разыскивал вас.

Всего мог ожидать Вержицкий, но не этого неожиданного признания. У него на секунду перехватило дыхание. Колотов наблюдал за ним точно так, как прежде это делал, — тяжелым, испытующим взглядом, люди боялись этого взгляда больше крика и выговоров.

— Как же это получается? — спросил наконец Вержицкий. — Селезнев ваш высоких процентов извлечения металла добился — неслыханные до сих пор показатели.

— Прохвост он, этот мой Селезнев, — угрюмо ответил Колотов. — К докторской степени дорогу пробивал — вот истоки этих неслыханных показателей.

— Слушайте, рассказывайте подробнее! — потребовал Вержицкий. — Я ничего не понимаю. — Он нервно провел ладонью перед глазами.

Колотов рассказывал долго, он не торопился, — каждый пустяк имел для них значение, нужно было все обстоятельно рассмотреть. Так оно и шло, это дело, с самого отъезда Вержицкого: Селезнев энергично испытывал руду, проектировщики проектировали, а он, Колотов, подталкивал всех — исследователей, проектировщиков, строителей. И не прошло двух лет, как обогатительная фабрика была успешно сдана в эксплуатацию. Даже у тех, кто сомневался еще в научном значении работы Селезнева, сомнения отпали, все найденные им закономерности подтверждались на практике, фабрика работала с неслыханной эффективностью. В этот период с Колотовым случилось несчастье, пришлось выехать из Заполярья. Скоро выехал и Селезнев — для защиты диссертации. Обратно он уже не возвратился, возглавил крупную лабораторию в институте. А затем все покатилось вниз. На руднике вскрыли глубинный массив руды, закономерности путались, противоречили одна другой. О высоких показателях речь уже не идет — мощностей обогатительной фабрики не хватает, чтобы полностью снабдить заводы комбината концентратами. Одна комиссия сменяет другую, пришлось и Селезнева оторвать от его теперешних занятий. Он, конечно, оправдался — для тех руд, что им испытывались, данные его были верны, это и опытом работы фабрики подтверждено. Ну, а если дальше руда изменилась, он ничего не может поделать — такого уникального месторождения за несколько лет не обследовать полностью, хватит на целое поколение ученых.

— Формально он прав, конечно, — сумрачно закончил Колотов. — Вот тут я и вспомнил, с какой яростью вы боролись со мной, и пустился вас разыскивать. Вы один понимали всю сложность проблемы, это сейчас надо признать. Могу сказать одно, — он опять невесело усмехнулся, — слышали бы, как я ругал себя, как раскаивался, что не сумел удержать вас, были бы вполне удовлетворены — ваша взяла. И что больше всего меня бесило — ведь почувствовал, что неспроста вы удираете от Селезнева, сразу решил — не отпущу, а не устоял, когда вы накинулись на меня.

Но Вержицкий не испытывал удовлетворения — все снова удивительно запуталось. Его не утешало позднее признание его правоты, нет, вовсе не его взяла. Пусть он даже и прав был, отстаивая свой путь исследований, — он ошибся в другом, сейчас эту трагическую ошибку не исправить. Он не знал самого себя, ему казалось, он действует из высоких побуждений, — сколько горькой гордости было в том отречении от многолетней работы, от главного дела его жизни. А по сути им руководило мелкое себялюбие, боязнь уколов и критики. Нет, подлинно любящий свое дело человек не сбежал бы так трусливо, он остался бы, вовремя сумел бы все повернуть в нужную сторону. И о Колотове он думал неправильно. Колотов мог бы сказать: вот был я руководителем, все шло хорошо, уехал — сразу разладилось. Другие не отказались бы от такого лестного для себя объяснения, а он прямо признается, что его вина, не собирается себя обелять.

Вержицкий вдруг с болью припомнил все, что знал о Колотове. Теперь, когда мелочное и случайное давно отсеялось, оставались только крупные, главные, решающие черты. Да, Колотов груб и несдержан, но разве это самое важное в нем? Говоря о Колотове, люди вспоминают построенные им заводы, город, возведенный на пустыре, рудники и электростанции. В этом подлинная его жизнь, этому отдавал он всего себя безраздельно, все остальное — вздор и пустяки.

— Почему вы не спрашиваете, зачем я разыскивал вас? — спросил Колотов задумавшегося Вержицкого.

Вержицкий удивленно посмотрел на Колотова.

— Я хотел пригласить вас вернуться назад. Никто лучше вас не знает нашего месторождения, нужно закончить начатую вами работу. И сейчас обращаюсь с этим же предложением — через месяц я вылетаю на комбинат, возглавлю комиссию совнархоза, поедем вместе. — Он тут же отмахнулся от готовящихся возражений, грубо — по старой привычке — крикнул: — Да, да — годы, сердце. Вам настоящая работа будет лучше всякого лекарства, я вас хорошо знаю. Поймите же, невозможный вы человек, нужны вы нашей промышленности, всем нам нужны, черт вас подери!

8

Они крепко обнялись — старые товарищи, почти позабывшие друг друга. Воскресенский, похоже, перешел ту неизбежную грань, после которой человек вдруг начинает быстро дряхлеть, — он поседел, согнулся, руки его непроизвольно подрагивали. Вержицкий вспомнил, что по годам ему давно можно было выходить на пенсию, да из Заполярья бы не мешало убраться — упрямый старик, всегда он гордился своей крепостью. Воскресенский с радостью сказал:

— Ну, вы молодцом, совсем молодцом! Сразу видно — прожили вдали от наших огорчений.

Вержицкий весело отозвался:

— Ничего, свою порцию огорчений доберу, не все вы их вычерпали.

— Не все, — покачал головой Воскресенский. — Далеко не все.

— Знаете что, — попросил Вержицкий. — Давайте поднимемся на гору. Как вы насчет подъема?

— Сердце позволяет, — бодро ответил Воскресенский. — Сердце у меня пока палкой не переломаешь. Только наденьте телогрейку и шубу — сегодня ниже сорока.

На вершине Вержицкий долго стоял задумавшись. Перед ним расстилался рудник открытых работ. Теперь это была уже не площадка, а чаша, рудник уходил вниз, — две тысячи метров в поперечнике, восьмидесятиметровые отвесные стены, — голова кружилась от глубины этой исполинской чаши. И на дне ее, на всех трех тысячах гектаров плоского дна, грохотали экскаваторы, мчались самосвалы, составы выползали из туннеля, исчезали в нем. Тонкий иней покрывал кое-где поверхность вскрыши, в мрачной серости диабаза поблескивали желтизна и зелень — руда, редкий дар природы, сияла под солнцем. Вержицкий так низко наклонился над обрывом, что Воскресенский запротестовал. Вержицкий наклонялся еще ниже, старался узнать кого-нибудь из старых знакомых — на дне сновали маленькие черные фигурки, их было много, они сидели в машинах, пересекали рельсы, давали сигналы, он различал каждое их движение, но лиц разобрать не мог.

Потом он повернулся к долине, где распростерся гигантский комбинат. Далеко слева, у самого горизонта, вонзались в небо трубы медеплавильного, заводов редких металлов и стройдеталей, справа раскинулись цехи коксохимического, кобальтового, кирпичного, цементного заводов — новые предприятия, все то, что создали уже без него, он не скажет, как любой тут: «И моя капля пота!» А этот город — семиэтажные дома, стадионы, белокаменная керамика, сверкающий асфальт — нет, и здесь нет ни капли его пота. И люди, тысячи людей, — даже отсюда они видны на улицах, — строители города, труженики заводов, многих он знает в лицо, пройдет — ему поклонятся.

— Не правда ли, красиво? — спросил Воскресенский и взял под руку Вержицкого — из долины тянул пронзительный ледяной ветерок. — Не ожидали, что мы так широко шагнем за эти годы?

Вержицкий не слышал, он был далеко — у заводских агрегатов, на улицах нарядного города. Новые мысли волновали его. Он рассматривал себя со стороны — строго и нелицеприятно. Это было продолжение его разговора с Колотовым, естественное завершение долгих дум. Колотов извинился перед ним, другие тоже раскаиваются — мы ошибались, вы были правы. А главное не в этом, совсем не в этом. Главное в том, что он виновен перед этими заводами, перед этим городом, перед всеми этими — знакомыми и незнакомыми — людьми. Вон на склоне горы — обогатительная фабрика. Многотонные глыбы руды день и ночь обрушиваются в ее бункера, жидкой пульпой разносятся по всем этим заводам — фабрика изнемогает, у нее, как у человека, взявшегося за непосильный труд, не хватает дыхания. В этом виноват он, не нужно кивать на других — его мысль, его труды должны были раствориться в фундаменте фабрики, слиться с ее транспортерами, с грохотом ее дробилок и мельниц. Ничего этого нет — он виноват! А там, на заводах, простаивают печи, конвертеры, ванны — не хватает сырья. Люди простаивают, те самые люди, что видны отсюда, — разве нет в этом его вины? Они трудятся, дерзают, раскрывают свои дарования — у каждого он вырвал несколько перьев из крыльев, полет уже не будет таким высоким.

Воскресенский не догадывался, какие мысли терзают его друга. Но он знал его страстный характер, знал, как беспощаден он к себе и другим. Он понимал, что не только грандиозный пейзаж заводов и города поразил Вержицкого, он видел его остановившийся взгляд, устремленный куда-то в пространство, слышал его шумное дыхание. Он ласково потянул Вержицкого за рукав. Вержицкий повернул к нему красное от мороза лицо — слезы намерзли коркой льда на ресницах.

— Отвык от вашего проклятого ветерка, — сказал Вержицкий с коротким смешком, похожим на рыдание. Он ухватил Воскресенского под руку, с силой потянул вниз. — Идемте в лабораторию.