О лебединых крыльях, котах и чудесах

Я встаю. Подхожу к миске. Она наполовину полна сухим кормом.

– Ты совсем ума лишился? – говорю.

Кот под столом флегматично играет на губной гармошке.

Я досыпаю в миску еще две пригоршни корма и возвращаюсь под одеяло. Из кухни доносятся хруст и чавканье. Затем они смолкают, и наступает тишина, которую в романах принято называть благословенной.

Тихо.

Тихо.

Тихо.

Бог мой, какое счастье: тихо.

– О, чудный день! – прорезает тишину жизнерадостный голос кота. – О, чудный день! Когда господь утолил мои печали? Йе, мамми, йе! Кто утер мои слезы? Кто насытил мою утробу? Да будет славен он во веки веков! Я воззвал к нему, и он услышал! Йе!

Раздается звук, наводящий любого владельца домашнего животного на мысль, что кроссовок было две.

– И спиричуэлса они тоже не любят! – бормочет кот, убираясь под стол. – Господи, прости этих варваров.

Шкаф

Пока меня не было, кот Матвей подтвердил репутацию самого скудоумного существа во Вселенной, случайно забредя в шкаф и не найдя из него выхода. Получился непреднамеренный оммаж к «Черному коту» Эдгара По. «Крик, сперва глухой и прерывистый, словно детский плач, быстро перешел в неумолчный, громкий, протяжный вопль, дикий и нечеловеческий, – в звериный вой, в душераздирающее стенание, которое выражало ужас, смешанный с торжеством, и могло исходить только из ада, где вопиют все обреченные на вечную муку и злобно ликуют дьяволы».

Душераздирающее стенание. За приоткрытой дверью. Да.

Едва его освободили, кот плюнул в лицо матушке, вытер ноги об ребенка и ушел походкой д'Артаньяна, только что соблазнившего Миледи и – на посошок – графа де Варду. Извините. Способность этого кота выглядеть триумфатором после бесчестья всякий раз меня изумляет. Другое животное обрило бы голову, сдало награды, ушло в монастырь, на войну, на антресоли, лишь бы память о нём растворилась в реке небытия.

Но Матвей, эта инфузория-туфелька кошачьего мира, внутри своей ушастой с кисточками головы преобразует поражение в победу. Это не туповатый оптимизм, но нечто большее: проявление натуры истинного короля, с которого можно содрать мантию, а корону сдать на золотой лом, но нельзя лишить осознания, что он двадцать первый в ряду, допустим, Плантагенетов. Или Валуа.

Иногда я пытаюсь понять, как кот Матвей представляет себе свое место в этом мире. Эльфийский ли он владыка, правящий выродившимся, но беззлобным народцем? Светило, вокруг которого кружат по эллиптическим орбитам мелкие кривобокие планеты? Тогда я беру его за уши и пристально вглядываюсь в зеленые глаза, надеясь найти в них ответы. Кот мягко, но непреклонно отталкивает меня мокрыми лапами. «Умывался, чистоплотный наш», – думаю я с умилением, потому что нужно же хоть чему-то умиляться в этом коте, кроме бессмысленной нашлепки на носу.

– Сними своего дурня со стола, – флегматично говорит матушка. – Он только из унитаза вылез, еще не обсох.

Обогреватель

Если в комнату принести обогреватель, нормальный человеческий кот идет об него греться. Кот Матвей же, у которого одна извилина, и та нарисована снаружи на лбу, пугается громкого потрескивания и забивается в щель между диваном и стеной. Когда обогреватель умолкает, кот Матвей осознаёт, что опасность миновала, и начинает ПЯТИТЬСЯ. Никто из знакомых с ним людей так и не нашёл ответа, по какой причине этот кот не может пробраться вперед, чтобы выйти из-за дивана с другой стороны. У меня, впрочем, есть версия. Думаю, любая критическая ситуация вызывает в его канареечном мозгу пульсацию тревожной красной лампочки: «Я в заднице». А поскольку из этого положения только один выход, кот действует согласно намеченному плану.

Когда Матвей, пятясь, доползает до края дивана, замолчавший было обогреватель удовлетворенно щелкает. Кот вскрикивает, опять лезет вглубь по тоннелю, обдирая бока и щеки, добирается до выхода с противоположной стороны и там сидит, затаившись и стараясь лишний раз не моргать.

Так проходит полчаса. Обогреватель молчит. До кота понемногу доходит, что всё страшное закончилось.

И что он тогда делает, сидя возле самого выхода из диванного тоннеля?

Правильно. Он начинает ПЯТИТЬСЯ.

Одаренность

И в завершение разговора об одаренности.

Срезанные розы я на ночь кладу в ванну, в холодную воду – чтобы дольше стояли. В последний раз из ванны вместе с розами был выловлен стучащий зубами кот Матвей, ходивший туда-сюда по грудь в воде.

Мнения разделились. Матушка предполагала попытку суицида. Я склонялась к косплею Офелии. Ребенок процитировал классическое «не нужно объяснять умыслом то, что можно объяснить глупостью» и, наверное, был прав: Матвей, обладающий грацией Гоздиллы, вполне мог сверзиться с края ванны.

Но почему он оттуда не выбрался?

Что искал он среди колючих стеблей и тугих бутонов?

Карасей?

Смысл жизни?

Затычку, чтобы выдернуть ее зубами?

Нет у меня ответов.

* * *

Кот Матвей боится людей, тараканов, мочалки, просыпавшейся муки, но больше всего – самолетов. Самый страшный звук, страшнее даже стрельбы фейерверков, – это гул летящих истребителей. Кот припадает к полу, в ногах его дрожь, в глазах ужас: он понимает, что это за ним. Праздник Девятое мая организован специально для истребления кота, вопрос лишь в том, каждого ли кота или одного конкретного.

Когда над домом раздается гул, кот Матвей кидается под диван, а малютка пудель радостно бежит за ним, стараясь ухватить за хвост. Пес не осознаёт трагедии. Ну, шумят… Самое время играть! Будь ты проклят, думает Матвей, убьют же обоих. И ползет на четвереньках под диван, и трясется, и в панике прижимается к дальней стене, надеясь, что она несущая.

Но когда страшные самолеты улетают, Матвей выбирается из-под дивана и вместо того, чтобы отхлестать пса по морде когтистой лапой, ложится рядом, прижимает к себе и нежно, ласково, бережно вылизывает дурака от макушки до хвоста. Пудель страдальчески косит глазом, но терпит.

Кот что-то мурлычет невнятно, бормочет себе под нос. Я думаю, вот что: «Ну и пусть ты дурак, пусть. Зато живой».

Диета

Ветеринар пришел сделать прививку пуделю, увидел Матвея, вздрогнул и перекрестился.

Впервые, говорит, вижу брюхоногого кота.

Я говорю: помилуйте, доктор, он всего-навсего дородный.

У него пузо, говорит, по полу волочится!

Я говорю: он просто бежит на полусогнутых.

И ряха, говорит, вдвое шире вашей!

Я говорю: у нас в роду все миниатюрные.

Ветеринар не слушает и требует весы.

Котик заполз на весы, весы тоже вздрогнули. Четырнадцать килограммов. Я пыталась возражать, что там одних усов грамм на пятьсот, но ветеринар недрогнувшей рукой вывел: ДИЕТА!

И вручил нам.

Вы когда-нибудь сажали животное на диету? Кот ходит за мной четвертый день подряд и спрашивает: «Мама, ты зачем меня с такой жопой родила?» Ночью садится рядом. Открываешь глаза – над тобой нависает рыжее мурло. Смотрит. Такое чувство, будто ждет, когда я умру, чтобы мне лицо обглодать, пока тепленькое.

Раньше говорил много слов: мама, пруф, мыгр, птичка, ня. Теперь знает только «мясо» и «дай». Вчера приходил гость, кот обнюхал его и внезапно вцепился в икроножную мышцу. Когда оттаскивали, отбивался и сквозь стиснутые зубы кричал «дай мясо». На всякий случай ножи убрали подальше, гостей тоже пока не пускаем.

С вечера начинает плакать под холодильником. Вчера прислушалась – отчетливо разобрала «не для меня придёт весна». Бьет на жалость, сволочь.

Но мы держимся. Рыбу перестали покупать, колбасу прячем, понемногу переходим на вегетарианское меню, чтобы ему не было завидно.

Что самое обидное – кот от голода стремительно умнеет. Раньше я думала: господи, за что нам достался такой дурак, у него же череп изнутри выстлан мхом, по которому бегают солнечные зайчики. Теперь понимаю, что это было не проклятие, а благословение. Умный голодный кот нашел нычку печенья в детской, раскопал конфеты в моем собственном рюкзаке, добрался до помойного ведра и обглодал куриные кости, а из одной, по-моему, сделал заточку. На этом нервном фоне все худеют, кроме кота, и я со страхом думаю, что диета не сработает и придется все-таки добавлять кардио и тренировки на пресс.

Хризантема

Собака моей мамы, Дульсинея, лишь называется собакой, а по сути, конечно, нежный цветок в обличье мелкого зверька. И название у ее породы цветочное: китайская хохлатая. Быть бы Дульсинее хризантемой, цвести бы до поздней осени, наполняя воздух тонким печальным ароматом; распускаться бы в пруду лилией с сахарными лепестками или мягко слетать с отцветающей яблони в траву. Но создатель решил иначе, и на свет вместо лилии появилась собачка.

При первом взгляде на нее кажется, что она питается нектаром.

При втором – что из ее лопаток прорезаются крылышки.

При третьем хочется сделать книксен.

Дульсинея прекрасна и нежна, изящна и женственна. Рядом с ней пудель Патрик выглядит вахлаком, по недоразумению допущенным в высшее общество. Патрик курчав и весел. Дульсинея шелковиста и задумчива. Он мчится по лужам напрямик, она брезгливо обходит каждый след, в котором скопилась дождевая вода. Пока пудель дрыхнет на истерзанной подстилке, хранящей следы его молочных зубов, Дульсинея почивает на подушке, где вполне могла бы быть вышита ее монограмма.

Словом, это утонченное существо, с легкой грустью взирающее на наш несовершенный мир. Леди – от челки до кончика хвоста.

Но лишь до тех пор, пока ей не встречается крыса.

И тогда Дульсинея забывает обо всем. Происхождение, привычки, аристократизм и вышитая подушка – все отринуто, втоптано в грязь. С криком «сдохни, тварь!» Дульсинея несется, не разбирая дороги. Зубы ее оскалены, глаза выпучены, из пасти вырывается глухое рычание, не обещающее крысе ничего хорошего. Вместо утонченной леди – озлобленная портовая девка. Взамен цветочного ангела – яростный убийца.

Если жертве повезет забраться в нору, Дульсинея ввинчивается в нее все с тем же остервенелым рыком. На крысиное счастье, Дульсинея довольно высокая собачка. Китайские хохлатые плохо приспособлены к ввинчиванию. В них отсутствует необходимая юркость; их ноги аристократически длинны, а тело недостаточно вытянуто. «Иди сюда, сволочь! – свирепо воет Дульсинея в нору, поняв, что враг недосягаем. – Сразись со мной!» Крыса в это время улепетывает куда подальше. Понятия чести ей неведомы.

Я мечтаю о том времени, когда найдется храбрец, достойный Дульсинеи. И из норы выберется старая, мощная, исполосованная шрамами крыса. Встанет на поляне напротив белоснежной когда-то собаки, оскалится – и на счет «три» ринется в бой. Это было бы эпическое сражение. О выживших, как и о почивших, слагали бы легенды. Быть может, этого и жаждет Дульсинея, в которой при виде серого крысиного хвоста просыпается воин. Быть может, ее предки служили китайским императорам и защитили дворец от нашествия обезумевших тварей ценой своих жизней. Пепел героического прапрапрапрадеда стучится в ее сердце, и Дульсинея мечтает повторить его подвиг.

А пока она возвращается к хозяйке, пристыженная, но лишь потому, что противник вновь ускользнул. Остаток дня семья занята тем, что вычесывает из собачьей шерсти колтуны и отмывает китайскую хохлатую от русской грязи.

К вечеру это все то же прелестное создание, милое и благовоспитанное. Но когда она, заснув, вновь начинает глухо рычать, перебирать лапами и мотать головой, словно вцепившись в скользкое серое горло, я понимаю, что во сне Дульсинея – бесстрашный воин и легендарный боец, и в этом-то и состоит ее суть. В то время как ее нынешняя жизнь – лишь сон бабочки, присевшей на цветущую хризантему.

Патрик

Никто из нас не хотел пуделя.

Пудель существовал, собственно, в двух видах. Первый обитал в рассказах Куприна и прочих классиков; он работал в цирке или с бродячей труппой, был красив, воспитан и отличался исключительным умом. К названию породы часто прибавлялось почтительное «королевский».

Мифический, идеальный пес. Недостижимый книжный образ.

Пудель же второго вида был вздорной шавкой, живущей со старухой такого же скверного характера. Звали его Мими, иногда Жужу или другим нелепым именем, от которого должна отказаться любая уважающая себя собака. Это был пудель реальный, обитавший по соседству, и такую собаку не хотел никто из нас.

Поэтому после долгих споров и изучения форумов собаководов было решено приобрести терьера.

Терьеры – отличные звери. Задиристые, веселые, сообразительные. Может быть, немного слишком задиристые… Но ведь можно выбрать спокойную суку, которая не станет гоняться за помойными крысами и доказывать своё превосходство окрестным кобелям.

Питомник располагался за городом, и пока мы ехали, я думала: неужели у нас наконец-то появится пес? В моем воображаемом семейном фотоальбоме всегда есть место для собаки: нечто вроде контура, вырезанного силуэта, в который должна вписаться лохматая морда. Я мысленно перебирала снимки щенков с сайта заводчика.

Питомник оказался большим и шумным. Мы выбрали шестимесячную суку ирландского терьера и обсуждали с владелицей ее рацион. Но пока хозяйские собаки носились вокруг, из-под стула, нетвердо ступая, вышел щенок – черный, с рыжими подпалинами. Доковыляв до моих ног, он уселся и покачался из стороны в сторону, точно мохнатая неваляшка. Я бросила на пол ключи – старый способ проверить устойчивость собачьей психики, вычитанный мной в советской книжке по дрессировке. Терьеры бросились врассыпную. Щенок, не без труда оторвав попу от пола, наклонился к ключам и с любопытством понюхал кожаный чехол.

– Это кто? – спросила я, очарованная его смелостью и необычной внешностью.

– Пудель, – флегматично ответила хозяйка питомника.

Пудель?!

Столкновение желаний с предубеждениями всегда болезненно.

Тот самый пудель, что остервенело лает с балкона на проходящих мимо жильцов? Кидается на велосипедистов и делает лужи в подъезде?

Мне нравился этот щенок больше прочих. Но скудный опыт знакомства с породой нашептывал, что от прежних пуделей, умнейших собак, давно ничего не осталось, что они выродились, как это случилось в свое время с таксами и йорками, что из чудесной собаки сделали игрушку, которая годится лишь на то, чтобы грумеры оттачивали на ней свое мастерство.

Меня разрывали сомнения. Я взяла пуделенка на руки – это было ошибкой, конечно, потому что он был пушист и нежен, он облизал мои пальцы, он уткнулся влажным носом мне в руку и наконец уснул на сгибе моего локтя, утомленный показом.

Какой чудесный пес!