Королева Шотландии в плену

Мария прочла документ, который предупреждал ее, что она окажется в опасности, если не подпишет акт отречения. Она должна позаботиться о собственной безопасности, и королева Англии не сомневалась, что вскоре она освободится от своих врагов. Тогда она сможет правомерно отказаться от своей подписи, сославшись на то, что в тюрьме ее силой заставили подписать этот документ.

Она подняла взгляд на Мелвиля, который выжидательно следил за ней.

— Вы думаете, что королева Англии — мой друг? — спросила она.

— Я думаю, что королеву Англии глубоко тревожит оскорбление, нанесенное кому-либо из членов королевской семьи.

— Тогда в данный момент она должна быть глубоко встревожена, — с горечью отпарировала Мария.

— Ее совет весьма весом, ваше величество. Я могу заверить вас, что если вы отречетесь от Ботуэлла, то многие благородные жители нашей страны готовы бороться на вашей стороне до тех пор, пока не вернут вам все, что вы потеряли. Атол дал мне это кольцо с бирюзой. Он говорит, что вы однажды подарили его ему, и он очень дорожил им. Он посылает его вам как знак своей преданности.

Она взяла кольцо с бирюзой и посмотрела на него.

— Такой жест мало что может означать, — проговорила она.

— Мэйтленд Летингтонский однажды получил это украшение от вас. Он также посылает его в доказательство своей верности.

Мелвиль положил ей на ладонь овальный брелок из золота с эмалью. На нем была выгравирована эзоповская мышь, освобождающая льва.

Она улыбнулась, припомнив, по какому поводу она подарила брелок Мэйтленду. Незадолго до этого он женился на ее дорогой Мэри Флеминг, и она была рада видеть счастье Мэри. Но сейчас она подумала о Мэйтленде, который совсем недавно, не откликнувшись на ее зов о помощи, перешел на другую сторону улицы.

— Эти жесты внимания не впечатляют меня, — сказала она. — Они могут ничего не означать.

К постели подошел высокомерный и нетерпеливый Линдсей.

— Давайте же, — произнес он, — давно пора вам поставить свою подпись под этим документом.

— Я не соглашалась его подписывать, — напомнила ему Мария.

— Прочтите документ! — приказал Линдсей.

— Я отказываюсь даже смотреть на него, — возразила Мария.

Глаза Линдсея сверкнули на его темном лице.

— Мадам, — тихо произнес он, но таким тоном, который подчеркивал, что он действительно продумал каждое слово, — вы немедленно встанете с постели. Вы сядете за стол. Там вы подпишите акт отречения в пользу вашего сына.

— А если я откажусь?

Линдсей обнажил шпагу. Жест был выразительным.

— Вы хладнокровно убьете меня? — потребовала ответа Мария.

— Мадам, у меня закипает кровь от этого промедления. Давайте же, вставайте с постели.

Он приблизил шпагу к ее горлу, и она прочла твердое намерение в его глазах. Она посмотрела на Мелвиля и Рутвена, но они не ответили на ее взгляд.

«Он сделает это! — подумала она. — Он пришел сюда, чтобы сказать: подпиши или умри!»

Она беспомощно огляделась вокруг; она была на острове, вдали от всех друзей, которые у нее еще могли остаться. До нее донесся крик дикой птицы. «Они убьют меня так же, как раньше убили многих. Возможно, они зароют мое тело под одной из каменных плит во дворе или под редко используемой лестницей».

Теперь, когда смерть была так близко, ей страстно захотелось жить; это желание было сильнее того, которое она испытывала к Ботуэллу; ей хотелось убежать, вновь заполучить свой трон, наказать этих людей, которые осмелились унизить ее королевское достоинство.

Она потянулась за халатом. Они отослали из комнаты

Джейн Кеннеди и Мари Курсель, поэтому никто не мог помочь ей. Рутвен взял халат и накинул ей на плечи, при этом она заметила его горящий взгляд; он хотел ей что-то сказать, но она не могла точно представить, что именно. Возможно, это было чисто плотское желание. Но это все-таки ее немного успокоило.

Она поднялась с постели, но поскольку она все еще была слаба, Мелвиль предложил ей свою руку. Она почувствовала его пальцы на своем запястье, и ей показалось что-то заверительное в его прикосновении. Ее врагом был только Линдсей, с его горящими черными глазами и шпагой наготове.

Ей дали перо в руки; она села и прочла документ. Как только она подпишет его, она перестанет быть царствующей королевой. У Шотландии появится король — Джеймс Стюарт, сын Марии Стюарт и Дарнли.

Мария хотела закричать, что отказывается, но над ней стоял Линдсей с обнаженной шпагой. Она подписала отречение и отбросила перо. Затем встала, повернувшись лицом к Линдсею, который с победоносной усмешкой убирал свою шпагу. Она почувствовала приближение истерики.

— Меня вынудили к этому! — закричала Мария. — Вы держали шпагу у моего горла и заставили меня подписать. Разве это справедливо? Уверяю вас, милорд, что когда я окажусь на свободе, то первое удовольствие, которое я доставлю себе, это увидеть вашу голову отделенной от вашего тела. И говорю вам: эти документы, на которые я под принуждением поставила свою подпись, не имеют никакого значения. Я подписала их под угрозой смерти и не считаю свою подпись действительной. Не думайте, что у меня совсем нет друзей. Я не всегда буду оставаться вашей узницей. И тогда… милорд… берегитесь.

Продолжая улыбаться, Линдсей проговорил:

— Так, значит, вы не думаете, что надолго останетесь нашей узницей? Если за этими словами кроется хоть капля правды, нам следует удостовериться, что ваши тюремщики удвоили меры предосторожности. И как один из этих тюремщиков, я заверяю вас, мадам, что я выполню свой долг по отношению к Шотландии.

Рутвен сказал:

— Королева больна. Я помогу ей лечь в постель.

Он обнял Марию и твердо поддержал ее. Он, несомненно, хотел что-то сообщить ей. Если бы она не чувствовала себя настолько больной, то поняла бы его. Может быть, он хотел ей сказать, что он ее друг?

Она с трудом дошла до постели; она чувствовала себя больной, у нее кружилась голова. Она смутно различала голоса, как бы доносившиеся издалека, — Рутвена и Мелвиля.

— Королева теряет сознание. Надо прислать к ней ее горничных.

А когда она открыла глаза, то увидела, что Линдсей, Рутвен и Мелвиль ушли, а у ее постели стоят Джейн, Мари и аптекарь-француз.

Мария быстро поправлялась с помощью своих фрейлин и аптекаря. Ее гнев против тех лордов, которые заставили ее подписать отказ от своих прав, был настолько силен, что послужил как бы опорой в ее слабости.

— Какая наглость! — неистовствовала она. — Как они посмели! Джейн, Мари… Линдсей держал шпагу у моего горла. Но пусть будет уверен, что не избежит моего гнева.

Фрейлины обменялись взглядами. Они радовались, увидев возбуждение своей госпожи. Все что угодно лучше, чем та безучастность, которая охватила ее с момента приезда в Лохлевен.

— Я не останусь здесь навечно, — продолжала Мария. — У меня есть друзья…

— Ваше величество, вам надо набраться сил, — предупредила ее Джейн. — Когда придет время покинуть это ужасное место, вы должны быть здоровы.

— Ты права, Джейн, — ответила королева. — Мой летаргический сон окончен.

Ей принесли еду, и она все съела. Потребовав зеркало, она изучала свое лицо долго и внимательно — внимательнее, чем когда-либо с момента ее заключения в крепость. Исчезла ее бледность, и к ней возвращался нежный цвет ее лица, восстанавливая ее красоту; ее прекрасный рот больше не искажала грусть; слегка раскрытые губы приоткрывали ровный ряд совершенно белых зубов. Ее глубоко посаженные карие глаза удлиненной формы блестели, сверкали от недавнего гнева, смешанного с обретенной вновь надеждой; ее каштановые волосы, ниспадавшие на плечи, вновь обретали свой блеск.

Она поднялась с постели и немного прошлась, опираясь на руку Джейн. Затем постояла у окна, вглядываясь в пространство за озером. Она могла разглядеть на материке смутные очертания далеких гор и лесов. Всего небольшая полоска воды отделяла ее от свободы.

«Где-то на материке, — размышляла она, — есть друзья, которые помогут мне».

Наступили сумерки. За окном патрулировали часовые. С наступлением ночи двое других сменят их на посту. Линдсей собирался предпринять все меры, чтобы она не смогла убежать.

Мария чувствовала себя намного лучше. Она верила, что скоро станет свободной. Всю жизнь она быстро оправлялась от своих несчастий, потому что оптимизм был одной из самых сильных черт ее характера, и надеялась, что так будет всегда. Она редко теряла надежду — дни и ночи после Карберри Хилла были одним из таких периодов. Но лишиться сразу королевства, любимого человека и самого любимого на свете существа — сына-младенца — это было слишком даже для ее неунывающей натуры.

Теперь она могла оглянуться на свое отчаяние и сказать: «Всегда есть надежда. Всегда надо надеяться». На протяжении всей ее жизни — за исключением веселого и романтичного периода при дворе Франции — возникали неприятности. И даже во Франции всемогущая Екатерина Медичи стала ее врагом с того момента, когда они впервые увидели друг друга.

И теперь появилась надежда. Где-то в Шотландии ее друзья ждали момента, чтобы помочь ей. Она верила, что найдет их.

Джейн была права, когда сказала, что ей надо восстановить силы. Глупо лежать в постели и отказываться от еды. Когда она почувствует себя достаточно хорошо, к ней вернется ее природная живость, хорошее настроение, вера в судьбу. Она снова будет счастлива. Шотландия вновь будет принадлежать ей. А Ботуэлл?

Теперь, когда она стала спокойнее, она могла оглянуться и более трезво посмотреть на тот бурный период своей жизни. С Ботуэллом она достигла эмоционального пика, какого не испытывала никогда прежде. Через него она познала дикую радость и дикое отчаяние. Никогда не будет такого, как он, и если бы завтра он вернулся, она стала бы полностью его рабыней. А может, рабыней желаний своего тела? С ним она испытала такие чувственные наслаждения, о существовании которых даже не подозревала, такое эротическое блаженство, которое не могло не сопровождаться унижением и отчаянием. И того и другого досталось на ее долю слишком много, чтобы не подумать: стоит ли что-либо той цены, которую мы за это платим.

Но с тех пор, как она заставила себя осознать, что она королева, которой надо сражаться за свое королевство, образ Ботуэлла немного померк. Довольно. А в свое время, если когда он и вернется к ней, то, возможно, найдет другую, умную женщину, умеющую здраво рассуждать, такую, которая, приветствуя его как мужа, попросит помнить о том, что она — его королева.

Но пока Ботуэлл далеко — она даже не знала где. А она оставалась узницей в Лохлевене. Ее первой задачей было убежать, и если ей суждено вырваться из этой крепости, то для этого понадобится максимальная сообразительность. Она не сможет добиться желаемого, мечтая о чувственном наслаждении и о Ботуэлле.

Мария поднялась с постели и запахнула на себе халат. Она становилась сильнее и уже могла ходить по комнате, не опираясь на руку Джейн или Мари.

Она раздумывала о том, усилят ли ее охрану, когда она выздоровеет, и вдруг заметила, что дверь ее комнаты медленно и осторожно открывается. Пораженная, она плотнее запахнула халат и, увидев вошедшего, воскликнула:

— Рутвен!

Рутвен нерешительно вошел в комнату. Он остановился перед ней и опустился на колени.

— Ваше отношение ко мне изменилось, раз вы пришли сюда со своими друзьями-предателями.

Он поднял глаза к ее лицу, и теперь она поняла их выражение. Это рассердило ее, и в то же время она почувствовала ликование. Доведенная до отчаяния, она забыла о силе, которой всегда обладала, делая мужчин своими рабами. Рутвен встал на ноги.

— Ваше величество, — сказал он, — если бы вы только знали, как я страдал из-за моего участия в этом!

Мария отвернулась от него и села возле окна. Рутвен обратился к ней:

— Ваше величество, не показывайтесь стражникам. Будет лучше, если нас не увидят… вместе.

— Вы хотите что-то сказать мне? — спросила она, встав и отойдя в ту часть комнаты, которая не была видна снаружи. Рутвен принес стул, и она села.

— Я могу ездить туда и обратно между материком и замком, ваше величество, — сказал он.

Ей захотелось громко рассмеяться. Разве она не знала, что ей предложат какой-нибудь способ побега?

— И у меня есть друзья на материке… — прошептала она.

— Сетон, Флеминг, Геррис… — перечислил он.

— Хантли, — добавила она. — Ботуэлл.

— Они на севере, ваше величество. Есть другие, ближе… недалеко от этого острова, на материке за озером.

— И у вас есть план, как помочь мне убежать из этой тюрьмы?

— Нет… пока нет, ваше величество. Я хотел поговорить с вами о таком плане.

— Сначала скажите мне одну вещь. Почему вы решили перейти на другую сторону?

Рутвен молчал. Он был родственником Дарнли и присоединился к тем аристократам, которые решили отомстить за убийство. Он выступал против королевы у Карберри Хилл. Ее противники посчитали его в достаточной степени ее врагом, чтобы поручить ему и Линдсею препроводить ее из Эдинбурга в Лохлевен. А теперь он был готов предать своих друзей ради нее.

Она должна быть осторожной. Но поскольку существовало так много мужчин, готовых служить ей, то она задала этот вопрос Рутвену только для того, чтобы он мог подтвердить то, что, как ей казалось, она и так знала.

— Мне было очень больно видеть, как обращаются с вами, ваше величество.

— Но вы не подали и виду, когда Линдсей держал шпагу у моего горла.

— Если бы он попытался причинить вам зло, я убил бы его. Я сдержал своей гнев, потому что решил, что смогу лучше услужить вам тайно.

— И как вы собираетесь служить мне?

— Выполняя ваши приказы.

— Как я могу доверять вам?

Рутвен сделал шаг к ней. Она была поражена, когда он поднял ее со стула и, прижавшись губами к ее губам, страстно поцеловал ее. Она попыталась вырваться в гневе, но была еще так слаба, что оказалась беспомощной в его руках.

— Вы… наглец, — выпалила она.

— Я люблю вас, — сказал Рутвен. — Я боролся с этим, но тщетно. Я выручу вас из этой тюрьмы. Я посажу вас на трон. Правду говорят, что вы — самая желанная женщина в Шотландии. Я бы даже сказал, во всем мире…

— Я приказываю вам отпустить меня, — закричала она.

Но он засмеялся над ней. Он запомнил слухи о том, как Ботуэлл отмел ее протесты. Она была королевой — это правда, но она была совершенно женственной. Именно покорность Ботуэллу привела ее в такое состояние. Она не была предназначена на роль одинокой правительницы, как Елизавета по ту сторону границы. Прежде всего ей была уготована роль женщины. И только по воле случая она была еще и королевой. Ботуэлл покорил ее; то же сделает и он. Его нетерпеливые руки скользнули по халату, и она в панике закричала:

— Джейн! Мари! Где вы?

Но его рука уже закрыла ей рот. Он решил повторить сцену в доме Бучанана, когда Ботуэлл вошел к ней без доклада и сорвал одежды с ее трепещущего тела. Но все было совсем иначе. Воспоминания о Ботуэлле были живы, и это был не Ботуэлл.

— Мария, — задыхаясь, воскликнул он, — не зови их сюда. Это испортит все наши планы. Если узнают, что мы с тобой любовники…

С большим усилием она оттолкнула его, и хотя он все еще держал ее в своих объятиях, их лица уже не были рядом.

— Вы наглый дурак! — воскликнула она. — Неужели вы думаете, что я взяла бы вас в любовники? Неужели вы думаете, что вы просто должны были ворваться в мою комнату и оскорбить меня, чтобы я стала умолять вас о покровительстве? Вы, должно быть, сошли с ума, лорд Рутвен. И если вы не уберете от меня ваши руки, я закричу и позову на помощь. Я расскажу господину Линдсею, что вы сделали… что вы сказали мне.

Он не отпускал ее; он снова схватил и прижал ее к себе, и она почувствовала, как его лицо плотно прижалось к ее лицу. Она попыталась схватить его за волосы, но он только дико засмеялся.

— Разве я многого прошу? — прошептал он. — Я освобожу вас. Я прошу только немного любви.

— Моя любовь никогда не будет принадлежать вам, лорд Рутвен.

Она вырвалась из его объятий и побежала к двери. Он оказался там раньше ее, преграждая ей путь.