Королева Шотландии в плену

Снаружи доносились размеренные шаги, и, выглянув из окна, она увидела часового возле башни. Значит, они решили хорошенько охранять ее. Она не обманывалась насчет Линд- сея. При мысли о его лице с черной бородой в ней стал закипать гнев, и вновь возникли неприятные воспоминания. Если бы она не взяла себя в руки, ее мозг оживил бы все снова — совершеннейший кошмар ночи в доме Провоста, проход в Холируд Хаус и скачку в темноте к Лохлевену. Ничто не могло быть хуже, и она надеялась, что ей больше никогда не придется пережить ничего подобного.

Затем она подумала о Ботуэлле, и ей безумно захотелось его. Это было дикое сексуальное желание, безумная тяга к мужчине, который первым пробудил в ней чувственность и доказал ей, что она — страстная женщина. Он, конечно, приедет за ней. Но ей следует быть разумной. Ботуэлл никогда не любил ее так, как она любила его. Его привлекала ее корона; многие его любовницы предлагали ему свои прекрасные тела, но корона имелась только у нее. Он и не отрицал этого, когда она подсмеивалась над ним; он был слишком самоуверенным, чтобы лгать. Хотя под конец он стал нежнее.

«Он приедет за мной, — говорила она себе. — Он должен приехать. Тогда он схватит этого гнусного Линд сея за бороду и бросит его в озеро».

Со стула, стоявшего недалеко от кровати, поднялась женщина. До сих пор Мария не замечала ее. Это была Джейн Кеннеди — одна из ее фрейлин.

— Значит, они позволили тебе остаться со мной, — сказала Мария.

— Да, ваше величество. И Мари Курсель тоже с нами. Мы приложим все силы, чтобы служить вам. Ваш француз-аптекарь тоже здесь. Так что если вам что-либо нужно…

— Мне необходимо только одно, Джейн: моя свобода. А это именно то, что они хотят отобрать у меня.

— Так будет не всегда. Не принести ли мне вам что-нибудь поесть, ваше величество?

— Я не голодна, а от одной мысли о еде меня тошнит. Который час?

— Уже далеко за полдень.

— Значит, я долго спала.

— Вы были совершенно измучены, ваше величество. Я уверена, что вы еще не пришли в себя.

Мария закрыла лицо руками.

— О, Джейн, как я выгляжу? Я вся в грязи. На мне грязь Карберри Хилла… и дома Провоста…

— Я схожу за водой.

— Помоги мне сначала встать.

Джейн помогла ей, но, встав, Мария почувствовала головокружение.

— Вам надо отдохнуть, ваше величество. Я умоляю вас, полежите спокойно, пока я принесу воды.

Мария покорно легла в постель; но когда Джейн вернулась, то застала свою госпожу в состоянии апатии.

— Ваше величество, когда вы умоетесь и поедите, вам, возможно, разрешат пройтись по замку. Не вижу причины, чтобы вам запретили это. Такое положение дел не продлится вечно. Ваши верные подданные скоро приедут освободить вас от ваших врагов.

Мария тихо произнесла:

— Мои верные подданные? Те, которые дезертировали из моей армии? Те, которые выкрикивали, что меня надо сжечь как убийцу… как изменницу?

— Но позвольте мне умыть вам лицо. Затем я причешу ваши волосы и принесу зеркало, чтобы вы увидели результат. Это единственное, что требуется сделать, чтобы вы вновь стали самой красивой женщиной в Шотландии.

Но Мария никак не могла справиться со своей меланхолией.

Вошла Мари Курсель и, увидев королеву проснувшейся, обрадовалась.

— Ваше величество скоро поправится. Вы устроите маленькую Францию в этом мрачном старом Лохлевене.

Но Мария отвернулась и начала тихо всхлипывать.

— Это пройдет, — прошептала Джейн, обращаясь к Мари Курсель. — Она еще не оправилась после шока.

— Если бы только лорд Ботуэлл был здесь, все было бы хорошо. Он бы развеселил ее.

Мария обернулась и посмотрела на них. Она сказала голосом, совершенно лишенным надежды:

— Ботуэлл сбежал. Мне кажется, я больше никогда не увижу его лица. И что с моим сыном? Как мой маленький Джемми сможет обойтись без меня?

— Все будет хорошо, ваше величество. Неужели вы думаете, что лорд Ботуэлл оставит вас на растерзание вашим врагам! Я слышала, как говорили, что он сбежал на север и укрылся у Хантли. Они приедут и освободят вас.

Она покачала головой. Как бы ей хотелось поверить в это! А почему бы и нет? Почему она так уверена в том, что никогда не сможет больше увидеть Ботуэлла?

«А если нет, — спросила она себя, — то ради чего мне жить? Он — моя жизнь. Иногда я ненавидела его: он бывал груб со мной — всегда жестокий, стремящийся властвовать надо мной, продолжающий вести себя так, как начал тогда, в доме Бучанана, когда крадучись вошел ко мне и подчинил меня. Тогда я пыталась сопротивляться, но уже поняла — так же как и он, — что с того момента оказалась в его власти.

И теперь я скорблю не о том, что потеряла Шотландию. Я скорблю оттого, что потеряла двоих, кого люблю больше всего на свете, — моего возлюбленного Ботуэлла и моего младенца Джеймса».

Она легла и прислушалась. О чем-то возбужденно шептались фрейлины. Раздавались шаги часового под окном. Это было похоже на зловещее предзнаменование. Они явно решили, что она не должна никогда ускользнуть из Лохлевена. И в тот момент ее отчаяние было столь глубоко, что она поверила, что действительно никогда не сможет бежать отсюда.

Она погрузилась в меланхолию и не хотела ничего предпринимать, чтобы избавиться от нее.

День сменялся ночью, и она потеряла им счет. Ее аптекарь-француз приносил ей лекарства, но она не прикасалась к ним.

— Мадам, — заявил он, — вы умрете, если сами не попытаетесь спасти себя.

— Дайте мне умереть, — отвечала она. — Лучше умереть, чем жить узницей в замке Лохлевен.

Чаще всего она лежала в дымке воспоминаний; она была счастлива, когда могла забыть о том, где находилась. Ей грезилось, что она во Франции, избалованный идол двора, любимица Генри Второго и его любовницы очаровательной Дианы Пуатье; обожаемая жена Франсуа Второго; надежда всех своих родственников Гизов. Сквозь эти грезы возникала зловещая фигура Екатерины Медичи, двигающаяся как призрак, посылающая ее обратно в Шотландию, когда те, кто любил ее, умерли, отправляющая ее для несчастного брака с Дарнли, к кошмару его смерти — но и к Ботуэллу. Она должна всегда помнить, что, вернувшись в Шотландию, она приехала к Ботуэллу. А уж потом к Карберри Хиллу и Лохлевену.

Леди Дуглас приходила и пыталась уговорить ее поесть. Но ей не хотелось разговаривать с леди Дуглас. Приходил сэр Вильям в сопровождении Линдсея и Рутвена: она отвернулась и даже не посмотрела на них.

Однажды к ее постели подошел молодой человек, внешность которого выдавала его принадлежность к Дугласам; он стоял и глядел на нее.

— Ваше величество, — прошептал он, — если есть какое-нибудь поручение, которое вы могли бы доверить мне, то я с радостью выполнил бы его.

Но она не смогла ответить ему, потому что выражение его лица вызвало у нее комок в горле. Она закрыла глаза, а когда открыла их, юноша уже исчез.

В другой раз к краю ее постели подошел мальчик и уставился на нее… странный мальчик с дерзким веснушчатым лицом. Он произнес с сильным акцентом:

— Привет, королева.

Она решила, что он ей приснился, потому что он вдруг подмигнул ей и скрылся.

Так проходили дни в тумане меланхолии.

Джейн увещевала ее:

— Ваше величество, уже четырнадцать дней, как мы в Лохлевене, а вы за все это время почти ничего не ели и не пили. Вы должны встряхнуться. Что, если бы за вами приехал милорд Ботуэлл? Как бы вы в таком слабом виде смогли убежать с ним?

— Я не смогла бы встать, не так ли, Джейн? — сказала она. — У меня совсем не осталось сил.

— Ваше величество, — умоляла Джейн, — пока еще не поздно, спасите себя… ради Шотландии. Подумайте о вашем сыне, который нуждается в вас.

Эти слова вертелись в мозгу Марии: «Спаси себя… Спаси себя ради Шотландии и твоего сына, который нуждается в тебе».

На следующий день она немного поела. По замку пронесся слух: «Королева начинает проявлять интерес к окружающему миру». В конце концов она решила жить.

Джордж Дуглас лежал на траве, почти не отводя взгляда от ее окон. Он постоянно думал о ней с тех пор, как услышал, что ее везут в их дом. Он представлял ее такой, о какой часто слышал рассказы, — невообразимо красивой, одетой в дорогие одежды из бархата, золота и серебра, с короной на голове. Он помнил все, что слышал о ее романтической жизни: ее раннее бегство во Францию, где она стала королевой; три ее замужества, все окончившиеся трагедией. Он слышал, как злословили о ней, когда был убит Дарнли. Ее называли изменницей, убийцей, но он не верил в это. Он всегда верил в то, что все несправедливы к этой женщине, а поскольку она была еще и красива, то стала центром его рыцарских мечтаний.

Его неправильно понимали в этой грубой стране, где высоко оценивали таких, как Ботуэлл, где готовы были признать своими лидерами холодных, бесстрастных людей, подобных его сводному брату Морэю.

Когда он увидел королеву, потрясенную случившимся, почти обезумевшую, в разорванном платье, с прекрасным лицом, забрызганным грязью, его чувства обострились настолько, что он сам не мог такого представить. Он полюбил больную и одинокую женщину больше, чем мог бы полюбить королеву в ее короне и королевских нарядах. Его возбуждение превзошло все пределы, потому что она находилась здесь, в замке его брата, в пределах досягаемости, и так как она оказалась узницей без друзей, то, возможно, в его силах было помочь ей.

Последние недели он придумывал всевозможные поводы зайти в ее комнату. Мария не замечала его, лежа безучастно в постели с закрытыми глазами. Она явно не хотела жить, и он боялся, что она действительно умрет.

Однажды она открыла глаза и увидела его, а он смотрел на нее с такой страстью, что ему показалось, что это вызвало какой-то отклик в ней. Он умолял ее не умирать, потому что если бы она умерла, то он тоже хотел бы умереть. Он был молод, и с ним мало считались в замке, где управляли его мать и брат и где Морэя считали самым важным человеком в Шотландии, но он сгорал от желания помочь ей; он хотел отдать свою жизнь за нее. Он с готовностью сделал бы это и считал бы это божьим благом. Именно это он пытался сказать ей.

Поняла ли она? Или это было просто совпадением, что спустя несколько дней она проявила интерес к жизни и начала понемногу есть?

— Эй, сторожевой пес!

Джордж быстро оглянулся и уставился на юного Вилли, который тихо подкрался и бросился на траву рядом с ним.

— Откуда ты появился? — спросил Джордж, смущенный тем, что этот бдительный мальчишка застал его смотрящим на окна королевы. — И твой камзол отвратителен.

Вилли состроил гримасу.

— Она не замечает моего отвратительного камзола, Джорди, сторожевой пес. С чего бы ей смотреть на меня, когда рядом красавчик Джорди?

Джордж вскочил, чтобы стукнуть мальчика, но Вилли оказался проворнее. Он остановился в нескольких шагах, поставил руки так, как если бы он держал лютню, и, закатив глаза, словно томящийся от любви трубадур, повернулся к окнам королевы.

— Ступай на кухню. Там для тебя найдется работа, Вилли Дуглас.

— Несомненно, несомненно, — воскликнул Вилли. — Но в замке найдется занятие для меня повеселее, чем работа поваренка, когда с нами под одной крышей живет королева.

Джордж не ответил; он снова лег на траву и, опершись на локти, опустил голову на ладони, на сей раз всем видом показывая, что смотрит не на замок, а на озеро. Вилли некоторое время наблюдал за ним, потом сказал:

— На озере всегда плавают рыбацкие лодки, Джорди.

— Ну и что с того?

— Их почти никто не замечает, Джорди. Они снуют туда и обратно между островом и материком.

— Помалкивай, — со страхом произнес Джордж и встал.

Вилли немного отскочил назад и вновь принял позу трубадура. Джордж погнался за ним, и Вилли помчался прочь, посмеиваясь через плечо. Он спустился с откоса к берегу озера, Джордж за ним; но прежде чем Джордж смог поймать его, Вилли вбежал в воду, куда Джордж не мог пойти за ним из страха испортить сапоги. Вилли стоял почти по колено в воде, все еще изображая трубадура.

С раздражением глядя на него, Джордж вдруг заметил лодку, отплывавшую от материка. Разглядывая своим острым взором фигуры в лодке, он увидел, что это не рыбаки и не паромщики, а незнакомцы — важные персоны, явно принадлежавшие ко двору.

— Посетители к королеве, — произнес он.

Вилли вышел из воды и встал рядом с Джорджем; забыв обо всем, они следили за приближающейся лодкой.

Сэр Роберт Мелвиль, посол Шотландии при дворе Елизаветы, королевы Англии, ступил на берег и посмотрел в сторону замка Лохлевена.

«Прочная крепость, — подумал он. — Ей нелегко будет вырваться отсюда».

Чувства Мелвиля перемешались. Он намного больше сочувствовал бы королеве, если бы она не вела себя столь глупо с Ботуэллом. Вполне естественно, что такой утонченный дипломат должен был ненавидеть этого парня — грубого, вульгарного жителя пограничной полосы, и тот факт, что Мария могла так безумно влюбиться в него, ронял ее в глазах посла. С того момента, как он услышал об их свадьбе, Мелвиль был готов встать на сторону ее врагов.

Он не мог не признать, что она хорошо относилась к нему. Поскольку он решительно выступал против ее брака с Дарнли, ему пришлось на некоторое время искать убежища в Англии; но Мария не была злопамятной женщиной; она простила его, а поскольку он прекрасно знал все, что связано с Англией, она согласилась, чтобы он стал ее послом при дворе Елизаветы. Он был возмущен убийством Дарнли и собирался отойти от политики, но Мария настояла, чтобы он вернулся к английскому двору в качестве ее посла, и, желая покинуть Шотландию, Мелвиль согласился.

Сейчас он приехал к ней с конкретной миссией — с самой неприятной, которая ему вовсе не нравилась, но которую он был вынужден признать справедливой.

Когда он сошел на берег, его уже встречал сэр Вильям Дуглас. С ним были Линдсей и Рутвен; госпожа Дуглас вышла вперед, а ее сын Джордж, которого Мелвиль увидел на берегу, когда лодка подходила к острову, остался стоять в отдалении.

— Добро пожаловать в Лохлевен, — сказала леди Дуглас. — Я приготовила апартаменты для вас.

— Вы великодушны, миледи, — пробормотал Мелвиль.

По дороге в замок сэр Вильям сказал:

— Я думаю, вы согласитесь, что нам вместе с милордами Линдсеем и Рутвеном следует переговорить, прежде чем вы посетите апартаменты королевы.

Мелвиль согласился, что такой разговор желателен. Тогда сэр Вильям повернулся к матери и попросил, чтобы принесли вино в его небольшой личный кабинет, где он мог бы поговорить с посетителем. В то время как леди Дуглас подозвала одну из дочерей и послала ее с указаниями на кухню, сэр Вильям вошел в замок вместе с Линдсеем, Рутвеном и Мелвилем.

Оставшийся снаружи Джордж чувствовал себя отверженным. Должно было произойти нечто важное, и он понимал, что это как-то угрожало королеве. Его сердили собственная беспомощность, молодость и недостаток опыта. Почему он не мог войти в замок вместе с этими людьми? Почему он не мог знать того, что будет сказано в их разговоре?

Кто-то подергал его за сюртук, и, обернувшись, он увидел Вилли рядом с собой.

— Ты думаешь, они собираются убить ее во время сна? — прошептал он.

— Да ну тебя.

— У них на уме убийство, поверь мне, — прошептал Вилли. — Что ты собираешься предпринять, а, Джорди?

Джордж молчал. Что он мог сделать? Но что-то надо делать.

Королева лежала в постели, когда вошел Мелвиль. Джейн сидела у постели, читая своей госпоже, а Мари Курсель, сидя у окна, смотрела на озеро. Она видела прибытие Мелвиля, поэтому королева не удивилась, когда он вошел.

— Ваше величество. — Мелвиль преклонил колено возле постели и поцеловал изящную руку.