Помоги проекту - поделись книгой:
Мы все создаем этот мир
– Я выросла.
До восемнадцати лет я так и жила в Сиеста Корта. Это не должно было надолго затянуться, но мама отказывалась забирать меня обратно, и даже тетя и дядя не смогли ее переубедить.
– Вы были расстроены тем, что не вернулись домой?
– Нет. До истории с уборщиком расстраивалась, а после… Мои взгляды почти на все изменились.
– Понимаю.
– Не уверена. То есть да, я пережила этот опыт жизни-и-смерти, убила кого-то, но если оглянуться, то не стрельба на меня повлияла. А голос, назвавший по телефону мое имя. Вообразите, будто однажды вам позвонил Господь, но сообщения не оставил, а просто дал понять, что Он существует. Представьте, как бы вы себя чувствовали, повесив трубку.
– Вы думали, что с вами по телефону говорил Бог?
– Нет! Но было похоже: как будто я встретилась с чем-то огромным и таинственным, и тот факт, что оно существует, сделал весь мир интереснее.
– Похоже на опыт перехода в другую веру.
– Наверное. Только без трепа – это произошло на самом деле, и в доказательство у меня была монета. Они оставили – пусть и крошечное – подтверждение, которое говорило: «Это еще не конец». Я снова получу от них весточку.
– И вы видели в этом нечто положительное.
– Конечно. Почему бы и нет?
– Думаю, многие люди, пережив описанный вами опыт, не захотели бы его повторять.
– Ну да, но этим людям даже в первый раз не позвонили бы. Не все созданы для «Злых Обезьян», и это нормально. Что до меня, то когда первый шок прошел, я, конечно, захотела повторить. В смысле, Нэнси Дрю с долбаной пушкой, стреляющей молниями, – как такое не полюбить?
И в этом нетерпеливом ожидании жизнь в Сиеста Корта перестала быть таким уж бременем. Почти где угодно можно ждать наступления светлого будущего, так ведь? А пока я ждала – если это важно, – пересмотрела свое поведение. Образцовой гражданкой не стала, но избавилась от большей части «дурного семени». Отказалась от попыток перехитрить своих тетю и дядю, в школе начала по-настоящему стараться – настолько, что смогла получить стипендию в Беркли.
– И в конечном итоге вы вернулись в Сан-Франциско.
– Да. Хотя я едва не пролетела, в смысле, я подумывала отказаться от стипендии, но Фил убедил меня не быть идиоткой.
– Вы общались со своим братом?
– К тому времени да. Первые пару лет в Сиеста Корта от него вестей не было, но на свой тринадцатый день рождения он приехал повидаться. Использовал мою старую уловку: сказал маме, что останется у друга на выходные, а сам поймал машину в Вэлли. Я пришла домой после смены в магазине и обнаружила его играющим с кошками на веранде.
Сначала разозлилась на него за автостоп: «Ты хоть представляешь, какие психи встречаются на трассе, Фил?» Но он просто засмеялся и сказал, что чья бы корова мычала, и как бы там ни было, он достаточно большой, чтобы позаботиться о себе. Так оно и было: он сильно вырос, и хотя был всего лишь подростком, но его габариты заставили бы любую злую обезьяну дважды подумать.
Славная вышла встреча. Пока брат становился похожим на меня, я становилась похожей на него, и где-то на середине этого пути мы пересеклись. И оказалось, что на самом деле любим друг друга. Так что с тех пор мы поддерживали связь, и, когда мог, он приезжал повидаться. У него был дар – появляться, когда мне нужен совет, например, о стипендии.
– А ваша мать? Вы с ней все-таки помирились?
– Нет. Я думала навестить ее, как только вернусь в Сан-Франциско. Поговорила об этом с Филом, решила, что он поддержит, но он посчитал это паршивой идеей. «Ты же знаешь, что в конце концов сцепишься с ней, Джейн. Зачем тебе это?» Я отложила на потом. Она умерла в восемьдесят седьмом году, а мы с ней так и не повидались.
– Мне жаль.
– Нет, Фил был прав. Там никакой любви не осталось, и не было смысла притворяться.
– Расскажите мне о Беркли. Какая у вас была специализация?
– Господи, вот это вопрос… О какой вы хотите услышать в первую очередь? У меня их было пять.
– Не могли определиться с выбором?
– Не думала, что мне нужно выбирать. Послушайте, люди идут в колледж в основном по двум причинам. Одни идут, чтобы научиться чему-то, я имею в виду чему-то конкретному: получить профессию или заняться делом всей жизни. Другие, вроде меня, просто ищут впечатлений. Я была одной из тех голодающих художников, которые еще в начальной школе себя убедили, что их предназначение – стать актерами, музыкантами или писателями. Для таких колледж – способ убить время, пока судьба их не настигла.
– И вы верили, что ваше предназначение… стать Нэнси Дрю с пистолетом, стреляющим молниями?
– Видите, когда вы так говорите, звучит безумно. А все было не так прямолинейно. Тогда я даже не знала, что это за организация такая, и вовсе не твердила себе: «Однажды я присоединюсь к борьбе со злом». Это было намного тоньше, просто общее настроение: мне не нужно планировать свою жизнь, потому что план уже есть, и в конце концов он для меня прояснится.
Но ждать пришлось долго. Когда через пять лет я покинула Беркли, судьба все еще меня не настигла, и вдруг оказалось, что не такая уж и хорошая идея – не учиться ничему полезному. Чтобы выжить, я в конце концов сделала то же самое, что и все голодающие художники, – взялась за работу, которую может получить даже балбес-старшеклассник: официантка, доставщица пиццы, продавец винного магазина… Назовите профессию, где не нужна квалификация и в которой нет будущего, и я, вероятно, хотя бы раз пробовала за нее взяться.
Так что я была нищей, перебиралась с одной хреновой квартирки на другую, но оставалась молодой и веселой – иногда даже слишком веселой – и все еще чувствовала себя под защитой. Но однажды оглянулась, а мне уже тридцать. И я говорила уже, что не задумывалась о своем предназначении так уж явно, но в круглые даты начинаешь размышлять о таких вещах, а в день моего тридцатилетия я сообразила, что очень-очень давно не видела свою монету. Решила, что нужно на нее посмотреть, подержать в руке, напомнить себе, ну, понимаете, что «omnes mundum facimus» – мы все создаем мир, что бы это, черт возьми, ни значило.
Но найти ее не смогла. Хотя всю квартиру вверх дном перевернула. Удивляться было нечему – столько раз переезжала, чудо, что не потеряла что-то сверх того, но я была очень расстроена. Поэтому вышла из дома и реально облажалась, а говоря короче, мой день рождения закончился полицией и поездкой на скорой.
Потом ко мне пришел Фил, и у нас был долгий разговор по душам о том, что я собираюсь делать со своей жизнью. Я никогда не рассказывала ему о монете, голосе по телефону и обо всем остальном, но он рассуждал так, как будто был в курсе: «Тебе не нужно особое приглашение, чтобы совершать добрые дела, Джейн, – сказал он. – Если ты этого хочешь, то просто иди и делай». И как только меня перестало тошнить от этих слов, они обрели огромный смысл. Так что это стало основной темой в начале моего четвертого десятка.
– Добрые дела?
– Ну, попытки. Оказалось, что все не так просто, как звучит.
Пару лет я работала в Армии Спасения и магазинах «Гудвилл», но поняла, что у меня неподходящий темперамент для благотворительности, особенно религиозной. Потом решила приобщиться к «белым воротничкам» – «Марш даймов»[8], «КАРЕ»[9], но это было попросту скучно, к тому же с офисными подковерными играми у меня задалось еще хуже, чем с благотворительностью. Тогда я вернулась к истокам и подумала, что, возможно, мне нужно работа с воспитательным или даже дисциплинарным уклоном.
– Обеспечение правопорядка?
– Да. Но тут другая проблема: чтобы стать полицейским, тюремным надзирателем или даже офицером по условно-досрочным освобождениям, нужно пройти проверку, а в моей истории были моменты – вроде того кризиса на тридцатый день рождения – которые становились камнем преткновения. Я могла рассчитывать максимум на работу охранника, но с моей точки зрения защита товара в супермаркете – это не слишком-то доброе дело.
Постепенно я в свои тридцать с небольшим начала напоминать себя же в двадцать – сплошная череда бессмысленных и тупиковых занятий. А мне уже тридцать пять, и тридцать шесть, а там и сорок впереди маячат, и у Фила больше нет идей.
И вот однажды я наткнулась на свою старую приятельницу – Луну. Двадцать лет ее не видела, но однажды, почувствовав ностальгию, решила вернуться в Хейт, на улицу, где мы росли. Стояла перед участком, где когда-то был общественный сад – его заасфальтировали и превратили в площадку для скейтбордистов – и тут появилась Луна, волоча за собой двоих малышей.
Она выглядела великолепно. Молодая и стройная, будто и не было двух беременностей. Я же была изрядно потрепанной, и ей потребовалась целая минута, чтобы узнать меня, но потом мы обнялись, и она представила свой выводок. А дальше – будто еще недостаточно тоски нагнала – рассказала, что они с мужем открыли собственную консалтинговую фирму и зашибают в год шестизначные суммы, работая на дому. Так что пришлось ответить ей историей о том, что я состояла в Корпусе Мира, и если выгляжу немного запущенной, то это потому, что последние десять лет боролась со СПИДом в Африке. Ей пора было уходить, так что я дала фальшивый адрес электронной почты и пообещала поддерживать связь.
А уже по пути домой, проходя мимо таксофона и поддавшись порыву, я сняла трубку. Гудка не было, но аппарат работал – это была открытая линия. «Алло, – сказала я. – Если вы планируете когда-нибудь перезвонить мне, делайте это скорее».
На следующий день по почте пришел вызов в жюри присяжных. Меня и раньше приглашали в присяжные, да я и готовилась к другим знакам, так что это могло быть совпадением. А может, и нет… Так или иначе, я решила, что это возможность сделать что-то хорошее, которую я так искала.
Готовились слушать дело о поджоге и убийстве. Тип по имени Джулиус Дидс, известный гангстер, узнал об измене своей любовницы и посреди ночи бросил в окно ее гостиной бутылку с зажигательной смесью. Сама девушка убежала через черный ход, но в доме наверху остались трое детей, и никто из них не выбрался из огня. Я оказалась среди присяжных и очень радовалась, пока не поняла, что раньше уже встречалась с ответчиком. Он был у моего дилера, когда я в последний раз туда приходила.
– У вашего наркодилера?
– Да. Парня по прозвищу Ганеш.
– Можно спросить, о каких наркотиках идет речь?
– Об обычных. Травка, конечно; спиды, валиум, кокс по особым случаям. Кислота, когда мне хотелось недорого отдохнуть. Звучит, наверное, многовато, но в тот период жизни я все держала под контролем.
Как бы там ни было, когда я в последний раз приходила к Ганешу, примерно за месяц до вызова в жюри присяжных, он открыл дверь с очень испуганным видом. Ганеш всегда был немного дерганым. До исключения из медицинского он учился на онколога, и, думаю, в его голове двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю крутилась мантра неудачника: «Я должен был лечить рак, а вместо этого стою в шаге от двадцати лет в Ливенворте[10]». Однако в тот раз он не просто нервничал, а трясся от страха, посерел, будто вернулся со вскрытия брата-близнеца.
«Не могу сейчас разговаривать, Джейн», – произнес он и начал закрывать дверь. Но та снова распахнулась, над Ганешем нависал гигантский «примат» и так наседал на него своим брюхом, что тот едва не падал.
«Привет, Джейн, – сказал „примат“, обхватив шею Ганеша, чтобы тот не рыпался. – Каким ветром тебя сюда занесло?»
Я небрежно ответила: «Просто зашла поздороваться».
«Да? – он посмотрел на Ганеша, развернув того, словно консервную банку, этикетку которой хотел прочесть, – Уверена? Ганеш тут любит продавать людям всяко-разно – счета не оплачивает, а продавать любит. Джейн, ты уверена, что не зашла прикупить чего-нибудь?»
«Нет, правда… Просто хотела сказать „Привет!“ Но раз вы, ребята, заняты…»
«Да, вроде того… – он втащил Ганеша внутрь. – Так что возвращайся позже. Намного позже».
С тех пор о Ганеше ни слуху ни духу, и я, естественно, предполагала самое худшее.
Джулиуса Дидса тоже с тех пор не видела. Адвокат ради суда привел его в порядок, но Кинг-Конг с хорошей стрижкой – все равно Кинг-Конг, так что я должна была его тут же узнать. Но мне так страстно хотелось попасть в присяжные, что первые полчаса я прилежно заполняла анкету. А когда наконец закончила заливать о своей жизни и сдала опросник, заметила, что Дидс смотрит на меня, пытаясь понять, откуда мы знакомы.
До нас дошло одновременно. Он разулыбался так, как будто наступило Рождество, и все мои благие намерения отправились псу под хвост. В голове мелькнула надежда на три варианта развития событий: первый – меня все-таки не возьмут в присяжные; второй – Дидс не выйдет под залог; третий – он выйдет, но Ганеш либо уже мертв, либо уехал из страны и не сможет выдать мой адрес.
– Предположу, что ни одна из надежд не оправдалась.
– Конечно, нет. Я так отлично составила анкету, что меня выбрали первой – Дидс выглядел очень довольным, – а после того как жюри распустили на весь день и я выскочила из здания суда, то увидела, как он на улице пожимает руку своему адвокату.
Я пыталась созвониться с Ганешем, но его телефон был отключен. Нельзя было сказать, хорошо это или плохо. Я подумала, что в любом случае уехать из города – это отличная идея, но сначала сделала остановку в доме другого дилера, чтобы пополнить запас валиума. А после все сделалось таким неясным и туманным, что где-то между валиумом и бутылкой водки из своего морозильника я решила не убегать.
И еще одна важная вещь, о которой вам не рассказала, – день, когда это происходило. Меня вызвали в суд присяжных в понедельник, десятого сентября две тысячи первого года. И вот на следующее утро я вхожу в гостиную, телевизор работает, и первая мысль, что включен канал научной фантастики, потому что на экране Всемирный торговый центр и одна из башен горит. Затем я разглядела значок «Си-Эн-Эн» в углу экрана и такая: «Постойте-ка». И когда появился второй самолет, наконец сообразила, что это не дурацкий фильм, а реальность.
Я прибавила звук и просидела около часа с отвисшей челюстью. Потом зазвонил телефон.
Это был «Кинг-Конг»: «Привет, Джейн».
Вместо того чтобы вполне ожидаемо распсиховаться, я даже начала жалеть мужика, потому что мир перевернулся, а ему, похоже, еще не сообщили. Так что ответила: «Ты рядом с телевизором?»
Не на такую реакцию он рассчитывал: «Слушай, сука тупая, ты понимаешь, кто это?» А я ответила: «Да, понимаю. И знаю, что ты мнишь себя крутым, но штука в том, что тебя только что переплюнули». И он разошелся, понеслись угрозы и ругань, но я не прислушивалась особо, потому что прямо в ту минуту обрушилась первая башня. Здание в сотню этажей превратилось в груду щебня у меня на глазах, и я в странном оцепенении сообразила, что стала свидетельницей массового убийства.
Дидс в телефоне продолжал бушевать: «Ты меня слушаешь? Ты меня слушаешь?» А я сказала: «Отвали, убийца» и повесила трубку. И сразу же подумала, что это, наверное, не слишком умно, но потом вернулась к горам обломков на экране, и, когда обрушилась вторая башня, Джулиус Дидс совершенно вылетел у меня из головы.
Я приняла еще немного валиума и отправилась пройтись. Около полудня оказалась в Башне Койт на Телеграфном холме[11]. К тому времени все самолеты отправили на посадку, и таким тихим я город никогда не видела – слышался только свист ветра и плач нескольких людей. Я искала местечко, чтобы раскурить косяк, когда заметила Фила. Мы не стали ни о чем разговаривать, просто побродили вместе и уселись смотреть, как уходит день.
Когда я наконец вернулась домой, уже стемнело. Дурман в голове рассеялся, и я снова забеспокоилась по поводу Дидса, но не могла вспомнить: утренний звонок был на самом деле или только в моем воображении. Осторожно вошла в здание, но когда обнаружила, что дверь моей квартиры закрыта и заперта, а не снесена с петель, решила, что я в безопасности.
Я вошла. Телевизор был включен, и это показалось подозрительным, но я приказала себе не впадать в паранойю. Начала искать пульт по всей гостиной, но тут телевизор выключился сам по себе, и Дидс произнес: «Привет, Джейн».
Он сидел в самом темном углу комнаты с бейсбольной битой на коленях. Я посмотрела на него, на дубину, а потом на дверь, через которую только что вошла, и он произнес: «У тебя не получится».
«Ладно», – ответила я, стоя совершенно неподвижно. А он сказал: «Ты была права, что меня переплюнули. Утром, когда мы разговаривали, я и понятия не имел. Говорят, погибло около пяти тысяч, ты знала?»
«Пять тысяч…»
«Ага. Заставляет взглянуть на все по-другому, да? Но это не все плохие новости. Мое слушание, например, отложили».
«Отложили?»
«Ага. Сегодня здание суда было закрыто, и, как сказал мой адвокат, могут пройти месяцы, прежде чем назначат новую дату».
«Рада за тебя», – сказала я.
«О, не только мне крупно повезло. Тебе тоже».
«Да?»
«Ага, – он поднялся. – Будет время выздороветь».
Это последнее, что я помню из той ночи. Знаю, что пыталась добраться до двери и даже смогла – соседи нашли меня, истекающую кровью, на площадке, но не раньше, чем он меня обработал. Сломал ключицу, правую руку в двух местах и половину ребер. Еще он сделал один отличный удар по моему черепу – доктора говорили, что я чудом не умерла и не превратилась в овощ.
Десять дней я пролежала в коме. Очнулась в полумраке больничной палаты, где-то рядом бормотал телевизор. Том Круз рассказывал о священнике, который умер, совершая последние обряды над пожарным в эпицентре удара. Потом Мэрайя Кэри запела про то, что внутри каждого из нас есть герой, и я решила, что умерла и попала в ад. Но шоу продолжалось, все больше знаменитостей выходило петь и рассказывать истории, призывать жертвовать деньги, и в конце концов я поняла, что не в аду, а всего лишь в Америке.
Заявились копы. Я сказала им, что не знаю нападавшего. Когда пришел Фил, сказала ему то же самое, но он понял, что вру. И я велела ему не лезть не в свое дело.
У меня был еще один посетитель. Впервые я заметила его примерно через неделю после того, как пришла в себя, но долго не была уверена, что он реален. Было очень больно, но из-за комы доктора опасались давать мне обезболивающие. Я на них надавила, и мне, наконец, поставили капельницу с морфином. Так что когда появился этот тип, я была под кайфом.
Парень был чернокожий, с круглым лицом. Сидел в кресле у окна и смотрел на меня.
– Почему вы подумали, что он не реален?
– Из-за одежды. На нем была форма девочки-болельщицы: розовая клетчатая юбка, розовый свитер с буквами «OMF» на груди, розовые помпоны, и еще такой парик, похожий на розовую швабру с косичками.
– Звучит немного странно. С другой стороны, это же Сан-Франциско…
– Да, я тоже так подумала, но вот еще кое-что – похоже, никто другой его не видел. У женщины, с которой я делила палату, была последняя стадия рака головного мозга, так что она лежала в отключке, но там постоянно сновали медсестры и доктора, и они даже ни разу не взглянули на этого типа. Я попыталась привлечь к нему внимание – без того, ну, вы понимаете, чтобы сказать напрямик, – не хотелось лишиться морфия, если бы оказалось, что он глюк, но не вышло.
Так что я сдалась и попробовала поговорить с ним: «Чего тебе надо?»
«Как звучит волшебная фраза?», – спросил он.
«Чего?»
Поделиться книгой: