Тайны монастырей. Жизнь в древних женских обителях

Женщины посылались на исправление в монастыри по разным причинам: за скандальное поведение, прелюбодеяние, попытку самоубийства…

На исправление в монастыри посылались и лица, пытавшиеся совершить такой тяжкий греховный проступок, как самоубийство. Так, в 1850 году в Холмогорском Успенском монастыре за попытку самоубийства содержались «Холмогорского уезда крестьянская женка Федосья Лудкова», а также «Онежского уезда крестьянская женка Авдотья Мальгина». Впрочем, и для них принудительное пребывание в монастыре служило не столько наказанием, сколько мерой, носившей психотерапевтический характер и направленной на предотвращение новых попыток повторения греховного поступка.

Если в Горнем Успенском монастыре большинство ссыльных составляли лица, сосланные за прелюбодеяние и проституцию, то в Холмогорском Успенском монастыре имелось значительное число лиц, заключенных туда за приверженность старым обрядам и в связи с этим игнорировавших таинства враждебной им «никонианской» Церкви. Так, в 1846 году одна «имеющая поступить в монастырь… Мезенского уезда крестьянская женка Агафья Антипина Чупрова», а также уже находившаяся там «крестьянская девка Кемского собора Наталия Федорова Иванова» попали туда за длительное уклонение от исповеди и причастия. При этом Агафья Чупрова не была «у исповеди и святого причастия двадцать пять лет сряду», а двадцатилетняя Наталия Иванова не исповедовалась и не причащалась в течение всей своей жизни.

В 1850 году в Холмогорском монастыре находились «Кемского уезда крестьянская женка Мария Епифанова от роду 46 годов», а также ее землячки – «крестьянская вдова Варвара Семенова от роду 66 годов» и «крестьянская женка Федосья Иванова и дочь ее Мария», которые, за исключением Ивановой, последний раз причащавшейся восемнадцать лет назад, не были «у исповеди и причастия от рождения». Судя по месту проживания этих женщин – Кемь, Мезенский уезд, где жили по большей части старообрядцы, – а также необычайно длительному сроку, в течение которого они не исповедовались и не причащались, они, вероятнее всего, были старообрядками. Поэтому можно предположить, что Наталия Иванова, обвиненная, помимо «небытия у исповеди и святого причастия от роду», еще и в любодеянии, усугубила свою вину еще и тем, что вступила в брак со своим единоверцем-старообрядцем, опять-таки не обвенчавшись с ним в церкви. На вероятность этого указывает характеристика, данная ей в монастыре, где указывалось, что она не только выполняет как должно возложенные на нее работы, но и ведет себя добропорядочно.

Во второй половине XIX века делались попытки содержать и перевоспитывать в северных женских монастырях несовершеннолетних уголовных преступниц. Первое сохранившееся документальное упоминание о заключении в монастырь несовершеннолетней девочки, осужденной за тяжкое преступление, датируется 1874 годом, когда в Горний Успенский монастырь Вологодской епархии была заключена 14-летняя крестьянская девочка из Грязовецкого уезда Ольга Жохова. Преступление ее состояло в том, что, находясь в услужении у крестьянина Ивана Колесова, 18 мая 1870 года она «в отсутствие хозяина и его жены задушила шестимесячную дочь Колесова Анну, к которой была приставлена в качестве няньки». При этом подсудимая, которой в то время было всего десять лет, «на следствии объяснила, что, наскучив нянчить дочь Колесовых, она решила удавить ее», что и сделала, вынеся ребенка в сени и задушив его поясом.

Преступление девочки состояло в том, что она в отсутствие хозяина и его жены задушила их шестимесячную дочь, к которой была приставлена в качестве няньки

История этой несчастной девочки, вынужденной зарабатывать себе на пропитание, живя прислугой в чужих людях, поразительно напоминает историю Варьки из страшного рассказа А. П. Чехова «Спать хочется». Но, как бы ни жаль нам было Варьку или Анну Колесову, убийство есть убийство, и по законам того времени они подлежали строгому наказанию.

Так, согласно «Уложению о наказаниях», Ольгу Жохову должны были приговорить «к лишению всех прав и ссылке в Сибирь». Однако при рассмотрении ее дела в Сенате смягчающим обстоятельством было признано то, что она совершила убийство «не с полным разумением», в связи с чем она была сослана на четыре года в Горний Успенский монастырь. Дальнейшая судьба Ольги Жоховой неизвестна.

2 июня 1897 года был принят закон об изменениях в судопроизводстве по делам о несовершеннолетних преступниках и о мерах их наказания. Согласно этому закону, в местностях, где отсутствовали приюты для несовершеннолетних преступников, дети-преступники в возрасте с 10 до 14 лет даже в случае совершения ими тяжких преступлений могли отбывать наказание «в монастыре их вероисповедания».

Причиной принятия такого закона «послужило недостаточное количество мест в тюрьмах, связанное с ростом преступности в обстановке быстрой индустриализации и урбанизации 90-х годов». «Избрание православных монастырей для помещения в них несовершеннолетних, – отмечалось в законе, – производится по предварительном сношении с местными архиереями» [11].

В связи с этим епархиальными архиереями составлялись и отправлялись в окружные суды списки монастырей, куда могли быть направлены малолетние преступники. Так, 30 ноября 1897 года прокурору Архангельского окружного суда епископом Архангельским и Холмогорским Иоанникием был предоставлен список монастырей, в которые можно было бы заключать несовершеннолетних преступников. Из северных женских монастырей для этой цели были избраны Шенкурский Свято-Троицкий и Горний Успенский.

Однако практика содержания в женских монастырях Архангельской и Вологодской епархий несовершеннолетних уголовных преступниц не получила широкого распространения. Так, в Успенском Горнем монастыре содержались юная воровка-рецидивистка Мария Завьялова, а в 1913 году – крестьянская девочка из деревни Ивонино Грязовецкого уезда Мария Кириллова, совершившая поджог деревни Дураково. При этом Мария Завьялова ухитрилась бежать из монастыря, а ее тезка-поджигательница пробыла в нем всего четыре месяца, после чего была признана психически больной и переведена в психиатрическую лечебницу.

Единственное упоминание о попытке поместить в женский монастырь Архангельской епархии несовершеннолетнюю преступницу датируется 1900 годом. По определению Архангельского окружного суда в Свято-Троицкий Шенкурский женский монастырь должны были заключить 16-летнюю Марию Завьялову, осужденную за кражи. Однако игуменья Рафаила воспротивилась этому. Свой отказ принять арестантку Завьялову она объясняла тем, что в монастыре нет ни свободной кельи, куда можно было бы ее поместить, ни охраны, которая смогла бы предотвратить ее побег, поскольку та вполне могла убежать из Шенкурского монастыря, как ранее убежала из Горнего Успенского. Но прежде всего игуменья высказывала опасение, что помещение в монастырь юной воровки-рецидивистки нарушит благополучие обители, в связи с чем ходатайствовала перед Архангельской консисторией о недопущении Завьяловой в монастырь.

Епархиальные архиереи отправляли в окружные суды списки монастырей, куда могли быть направлены малолетние преступники. В их число входил и Горний Успенский монастырь

Чем закончились хлопоты игуменьи, неизвестно. Однако приведенный пример может свидетельствовать о том, что попытки превращения северных женских монастырей в колонии для несовершеннолетних преступниц встречали противодействие со стороны их игумений.

Имеются сведения только об одном случае пребывания в северных женских монастырях политических заключенных. В 1862–1864 годах в Холмогорском монастыре отбывала заключение «за политическую неблагонадежность» жительница Санкт-Петербурга Елизавета Павлова. Надо сказать, что игуменья Ангелина (Соколова) «делала все от нее зависящее, чтобы положение ссыльной не ухудшилось; в том числе, в деле Павловой не сохранилось сведения о том, чтобы она выполняла какие-либо работы в монастыре» [53]. Конечно, в любом случае неволя есть неволя, и Павлова тяготилась своим пребыванием в монастыре, хотя ее положение было легче, чем положение других ссыльных, поэтому спустя два года по состоянию здоровья она была переведена в Архангельск.

Кем были женщины, отбывавшие епитимию в северных женских монастырях? В основном крестьянками. Так, по данным на 1846 год, из 36 женщин, находившихся на исправлении в Холмогорском монастыре, двадцать восемь были «крестьянскими женками и девками». Из оставшихся восьми три происходили из мещанского сословия, две – из духовного сословия (одна – вдова священника, другая – «Челмоходского прихода девка Вера Гагарина, исключена из духовного сословия»), две были «солдатскими женками», одна – дочерью матроса. В 1850 году из 33 женщин, находившихся на исправлении в Холмогорском монастыре или еще «имевших поступить» туда, все были крестьянками, причем одна из них – «дворовая г-на Шахларева Пелагея Григорьева 37 лет», – даже крепостной.

Имеются лишь два упоминания о пребывании на исправлении в северных женских монастырях представительниц дворянского сословия. Так, в 1836 году в Горний Успенский монастырь на год была отправлена дворянка В. Комаловская, уроженка Вологодской губернии. А в 1891 году в Холмогорском монастыре отбывала четырехмесячную епитимию жена чиновника, дворянка Варвара Ермолина. Обе эти женщины были отправлены в монастыри за прелюбодеяние.

Средний возраст лиц, находившихся на исправлении в северных женских монастырях, составлял 20–30 лет. Впрочем, среди них встречались женщины и более старшего возраста. Так, сектантке-хлыстовке Варваре Лужниковой было 50 лет, а крестьянской вдове Евдокии Семаковой из Шенкурского уезда, отбывавшей в 1846 году епитимию за прелюбодеяние, было к этому времени уже 53 года.

Старейшей среди женщин, находившихся на исправлении в северных женских монастырях, была «Кемского уезда крестьянская вдова Варвара Семенова от роду 66 годов», не бывавшая у исповеди и причастия от рождения, вероятно, старообрядка. А самой юной заключенной была уже упомянутая 14-летняя Ольга Жохова, малолетняя прислуга, убившая ребенка, которого ей поручили нянчить.

Иногда на епитимии в монастырях находились и матери с детьми. Так, в 1850 году в ссылке в Холмогорском монастыре на исправлении находилась жительница Кемского уезда Федосья Иванова вместе с дочерью Марией – «за небытие у исповеди и святого причастия» в течение длительного времени. Жена чиновника Вера Ермолина, отбывавшая четырехмесячную епитимию в Холмогорском монастыре, привезла туда с собою «сына Николая 6 недель и дочь Августину 4 лет». 27-летняя крестьянка из Усть-Цильмы Татьяна Тиранова, отправленная в 1915 году на годичную епитимию в Ущельский монастырь, проживала там вместе с трехлетним сыном.

Конечно, кому-то может показаться несправедливым, что вместе с матерями страдали и ни в чем не повинные дети. Однако это не совсем так. Как видно, женщинам, отправлявшимся на исправление в монастыри, просто негде и некому было оставить своих детей, поэтому они были вынуждены брать их с собой. А в монастырях и для них находились и кров, и пропитание, и присмотр со стороны монахинь…

В случае, если женщина, подлежавшая отправлению в монастырь, была беременна, она получала отсрочку до рождения у нее ребенка. Так, приговоренная в 1863 году к заключению в Холмогорский монастырь на полгода за сожительство с братом своего мужа крестьянка Наталия Лудкова прибыла туда только три года спустя, в ноябре 1866 года, когда родила ребенка и он чуть подрос.

На исправление в монастырь женщины попадали согласно распоряжениям духовной консистории, а также по определению земских судов. Так, в 1846 году «Холмогорского уезда Верхнематигорского прихода крестьянская девка Парасковья Климентьева» за совершенное ею любодеяние была помещена на шесть месяцев в Холмогорский монастырь «по указу Архангельской духовной консистории от 12.12.1845 г. за № 5286; помещена по определению Холмогорского земского суда от 26.05.1846 г.».

В деле Натальи Лудковой, обвиненной в кровосмешении, окончательное решение выносилось Архангельской духовной консисторией совместно с Архангельской палатой уголовного и гражданского суда. Определение о заключении в Шенкурский Свято-Троицкий монастырь воровки Марии Завьяловой было вынесено Архангельским окружным судом. Юная поджигательница деревни Дураково, Мария Кириллова, была отправлена в Горний Успенский монастырь по распоряжению прокурора областного суда и по указу Вологодской духовной консистории.

Степень строгости содержания определялась тем, за какую провинность было прислано на исправление то или иное лицо. Если женщины, обвиненные в безнравственных поступках, пользовались относительной свободой в стенах монастыря, то уголовные преступницы содержались на положении заключенных, в отдельном помещении и под охраной. Однако сведений о том, что они подвергались издевательствам со стороны монахинь или настоятельниц монастырей, нет.

Женщины, находившиеся на исправлении в монастырях, не имели права покинуть их до истечения срока епитимии. Исключение составляли только случаи, когда для этого находились «какие-либо веские причины, которые указывались в прошении, например по причине расстройства здоровья и невозможности пребывать в обители» [74]. Они были обязаны заниматься «черными», то есть тяжелыми, трудоемкими работами. В систему их перевоспитания входили посещение богослужений, молитва, исповедь. Ежегодно каждой из них игуменья давала характеристику. Положительные характеристики были, например, такими: «Исполняет с усердием, ведет себя хорошо» или «Исполняет как должно и ведет себя добропорядочно».

Впрочем, не всегда монахиням удавалось добиться перевоспитания лиц, присланных в монастырь на исправление. Так, в 1850 году одной из женщин, «Пинежского уезда крестьянской девке Ольге Корытовой», отбывавшей в Холмогорском монастыре годичную епитимию за прелюбодеяние, была дана следующая неутешительная характеристика: «Успехов в увещании к исправлению по дурному ее поведению ожидать нельзя». Подобным образом могло обстоять дело и в отношении переубеждения старообрядок, в чем в «Историческом описании Холмогорского монастыря» глухо признается диакон А. Фирсов: «Насколько плодотворна была деятельность в этом отношении инокинь – точно сказать нельзя, тем не менее раскольницы, по-ви димому, раскаивались и после присяги не держаться впредь раскола водворялись на родину».

Сроки пребывания женщин на «исправлении» в монастырях были различными. Они зависели от характера проступка, за который те попадали в монастырь. Например, срок принудительного пребывания в монастыре за скандальное поведение и пьянство составлял всего несколько месяцев. Так, в 1876 году жена священника из Вологодской епархии Ираида Беляева была отправлена в Горний Успенский монастырь за буйную и нетрезвую жизнь на три месяца, а спустя три года за аналогичную провинность – опять на три месяца. Жена причетника Мария Казанская, сбежавшая от мужа, «для научения смирению и повиновению, …для побуждения к совместной законной с мужем жизни» была отправлена в тот же монастырь на месяц.

В то же время средняя продолжительность нахождения в монастыре за однократное прелюбодеяние составляла год. В случае, если проступок повторялся, срок новой епитимии увеличивался на год или два. Хотя и это не всегда останавливало любительниц разгульной жизни. Так, в 1846 году в Холмогорском монастыре отбывали трехлетнюю епитимию «Холмогорского уезда солдатская женка Марья Олонцова, 36 лет» за вторичное прелюбодеяние, а также «мезенская мещанская вдова Парасковья Личутина, 38 лет» – за третье по счету. А в 1852 году в Холмогорском монастыре содержались присланные туда на два года мезенская крестьянка Аграфена Сумарокова – «за блуд, повторенный уже 4-й раз», и некая «Пинежского уезда крестьянская девка Дарья Васильева Житова… за шестерично повторенный ею блуд». Впрочем, подобные случаи являлись единичными и могут расцениваться как исключение из правил.

Обычно пребывание в монастыре на исправлении оказывалось достаточно действенной мерой для тех, кто попадал туда. Случаи повторения тех же проступков после отбытия епитимии скорее могут свидетельствовать о моральном облике тех, кто их совершал.

Достаточно строгим было и отношение к лицам, совершившим попытку самоубийства. Крестьянка Федосья Лудкова, по каким-то причинам пытавшаяся покончить с собой, отбыла в Холмогорском монастыре полугодовую епитимию.

Но куда более строгим было отношение к сектантам. Так, сосланная в Холмогорский монастырь в 1838 году сектантка-хлыстовка Варвара Лужникова должна была находиться в нем бессрочно, до совершенного раскаяния в своем заблуждении и утверждении в истинных понятиях веры. Для этого с ней в течение нескольких лет регулярно проводил собеседования опытный священник, местный благочинный Иоанн Гурьев. В первое время, судя по рапортам данного священника в консисторию, Лужникова объявляла, будто она «невинно страждет» и «признавала себя христианкою», хотя и не отрицала, что принадлежала к хлыстовству.

Лишь спустя два года Лужникова созналась в том, что действительно находилась в секте. Однако объясняла это желанием «получить дар пророчества», а также тем, что «в секте этой установлено девицам жить честно». 14 августа 1841 года о. Иоанн Гурьев сообщал в консисторию, что Лужникова его «увещаниями убеждена и искренне раскаивается в своем заблуждении, в которое впала по простоте своей, и впредь обещается никогда не впадать в такие сборища». Таким образом, только через три года он сумел переубедить сектантку.

Однако Лужникова не была освобождена сразу после этого, а пробыла в Холмогорском монастыре еще пять лет. Наконец, в 1846 году указом Архангельской духовной консистории за № 806 ей было разрешено вернуться «на прежнее место жительства, под дальнейший надзор гражданского начальства». 6 июня 1846 года Лужникова покинула Холмогорский монастырь, проведя в нем около восьми лет.

Таким же строгим и недоверчивым было отношение к сектанткам и в монастырях Вологодской епархии. Так, «мещанская девка М. Калугина», придерживавшаяся хлыстовства, была бессрочно заключена в Горний Успенский монастырь и, несмотря на ее заявления, что она «к секте хлыстов отношения не имеет», была освобождена оттуда как полностью раскаявшаяся только пять лет спустя, в 1843 году. Читателю может показаться, что с сектантками обошлись достаточно жестоко, продержав их в монастырях еще несколько лет уже после того, как они заявили о своем раскаянии. Однако это было связано с тем, что их заявления о разрыве с сектой вполне могли оказаться притворными. Поэтому понадобился длительный срок для того, чтобы убедиться, действительно ли они порвали со своими заблуждениями.

Женские монастыри Вологодской епархии осуществляли исправительную деятельность вплоть до конца XIX века. Женские обители Архангельской епархии продолжали служить местом исправления для мирянок несколько дольше – до начала ХХ века. А. Фирсов упоминает о том, что отчасти и в ХХ веке в Холмогорский Успенский монастырь «присылались на увещание и смирение разные раскольницы» [43]. Неизвестно, сколь много женщин принял в ХХ веке на исправление Холмогорский монастырь, хотя, судя по формулировке А. Фирсова, число их было крайне незначительным.

Вероятно, ко второму десятилетию ХХ века исправительная деятельность Холмогорского монастыря сошла на нет. По крайней мере по данным на 1916 год ссыльных и заключенных в нем уже не было. Впрочем, в Ущельском монастыре с ноября 1915 по март 1916 года находилась на исправлении 27-летняя крестьянка Печорского уезда Татьяна Тиранова, отправленная туда по приговору окружного суда за прелюбодеяние с деверем. В монастыре она проживала вместе со своим трехлетним сыном и занималась «приготовлением пищи для рабочих и для себя», то есть исполняла обязанности поварихи. Это – последний известный случай пребывания мирянок на исправлении в женских монастырях Архангельской епархии.

Однако в отдельных случаях северные женские монастыри даже во втором десятилетии ХХ века могли служить местом отбывания епитимии для провинившихся сестер из других монастырей. Так, в 1911–1912 годах, во время «бунта монахинь» в Сурском монастыре, после временного отстранения игуменьи Порфирии от управления монастырем две монахини, вероятно, из числа ее сторонниц, были временно переведены в другие обители. При этом одна из них – казначея монахиня Аркадия (Мурашова) – была переведена на год в Шенкурский монастырь, а келарша монахиня Ангелина – в Холмогорский.

Северные женские монастыри осуществляли исправительную деятельность вплоть до второго десятилетия ХХ века. Правда, чаще туда отсылались уже не мирянки, а провинившиеся насельницы других обителей

Вероятно, упоминание в газете «Архангельск» о временном переводе одной из этих монахинь в Ямецкий монастырь является ошибочным. В свою очередь, после возвращения в Сурский монастырь игуменьи Порфирии послушницы, наиболее активно противодействовавшие этому, были отправлены «на черные труды» в Ущельский и Холмогорский монастыри, но спустя год были возвращены в Сурский монастырь указом консистории за № 10220 от 8 октября 1913 г.

При этом все они, за исключением Гликерии Разживиной, ухаживавшей за больными при монастырской аптеке и больнице, были переведены на более тяжелые послушания. В 1913 году виновницы конфликта в Знамено-Филипповском монастыре – игуменья Капитолина, казначея Флорентия и монахиня Анатолия, – отправились на исправление в другие монастыри епархии. При этом низложенная игуменья Капитолина была отправлена в Яренский Крестовоздвиженский монастырь, монахиня Флорентия – в Иоанно-Предтеченский Устюжский, а монахиня Анатолия – в Горний Успенский монастырь. Таким образом, северные женские монастыри продолжали осуществлять исправительную деятельность вплоть до второго десятилетия ХХ века. Правда, чаще туда отсылались уже не мирянки, а провинившиеся насельницы других обителей.

На этом мы и завершим рассказ об исправительной деятельности северных женских монастырей. Как сумел убедиться читатель, игуменьи и монахини принимали тех, кто попадал в монастыри за какую-либо провинность, отнюдь не с враждебностью, а скорее с участием. Конечно, заключенные и лица, находившиеся на епитимии, пользовались в монастырях лишь частичной свободой, а также были обязаны выполнять «черные работы» и посещать богослужения.

Однако нет сведений о том, что они подвергались издевательствам или что режим их содержания был жестоким и тяжелым. Возможно, насельницы монастырей понимали, что люди, присланные к ним на исправление – это прежде всего несчастные обездоленные женщины, совершившие тот или иной проступок по проискам врага рода человеческого. Поэтому они стремились не столько наказать, сколько переубедить и перевоспитать их. И хотя это не всегда оказывалось им под силу, а возможно, не всегда было им по душе, они выполняли свое послушание в надежде, что сумеют обратить хоть кого-нибудь от пути, ведущего в погибель, на путь покаяния, ведущий ко спасению.

Глава 2. Обители-просветители, или Истории о монастырских школах

Если исправительной деятельностью занимались только отдельные северные женские монастыри, то гораздо более часто и охотно они осуществляли просветительскую деятельность. Иногда бывало даже так, что при основании нового монастыря она входила в число задач, которые тот был призван осуществить.

Примером такой обители является Сурский Иоанно-Богословский монастырь; подтверждение этому можно найти в его «Летописи». В ней указано, что, устраивая Сурский монастырь, праведный Иоанн Кронштадтский, по его собственным словам, имел целью «просвещение темного невежественного сурского народа». Разумеется, речь идет не о том, что эта обитель должна была «нести в народные массы свет знаний», а прежде всего о духовно-нравственном просвещении пинежан.

Каким же образом и среди кого осуществляли просветительскую деятельность северные женские монастыри? В большинстве случаев – среди детей местных крестьян, обучавшихся в церковноприходских школах при обителях. Лишь в Сурском Иоанно-Богословском монастыре пытались заниматься духовно-нравственным просвещением не только детей, но и взрослых. Для этой цели сразу же после основания монастыря, в 1899 году, при нем была открыта специальная «читальня для бесед с народом». В ней имелись газеты и журналы духовного содержания, а «в воскресные и праздничные дни читались духовно-нравственные повествования и иногда показывались картины при посредстве фонаря». Таким образом, монастырская читальня имела вид своеобразного сельского клуба, где местные крестьяне в занимательной и доступной для них форме могли получить информацию духовно-назидательного характера.

Монастырская читальня имела вид своеобразного сельского клуба. Беседы проводили священнослужители монастыря

В читальне на духовных беседах присутствовали также учащиеся женской монастырской школы, для которых были устроены специальные хоры. Беседы проводили священнослужители монастыря. В 1899 году, по инициативе монастырского священника о. Георгия Маккавеева, послушницам, несшим послушание на клиросе, предписывалось в промежутках между беседами «занимать слушателей пением». Однако в том же году о. Иоанн Кронштадтский запретил ему делать это, объяснив свой запрет тем, что это утомляет певчих, а также нарушает монастырскую дисциплину, поскольку на чтения «собираются крестьяне разного пола и возраста иногда не совсем в трезвом виде».

Духовно-нравственные чтения в Сурском монастыре проводились по воскресным и праздничным дням. Они начинались в два часа дня, с ударом в монастырский колокол, и продолжались «до вечерни», а поскольку вечернее богослужение начинается в пять или шесть часов вечера, занятия, по всей видимости, продолжались три или четыре часа. Духовные чтения для взрослых устраивались до 1901 года, после чего по неизвестным причинам были прекращены. Возможно, они не пользовались популярностью среди местного населения.

Если «педагогический эксперимент» Сурского монастыря по просвещению взрослых крестьян не имел успеха, то гораздо более эффективной и востребованной формой просветительской деятельности женских монастырей было обучение детей. Так, указом Архангельской духовной консистории № 1627 от 17 мая 1848 г. при Холмогорском Успенском монастыре было предписано открыть женское училище. Предписание это основывалось на Указе Святейшего Синода от 12 мая 1837 г. за № 5564, в котором монастырям поручалось, «где окажется возможность, …заводить первоначальное обучение детей монастырских служителей, а смотря по местной возможности и предусматриваемой пользе распространять оное на детей и прочих окрестных жителей, нуждающихся в средствах наставления». При этом игуменье Агнии (Архиповой) вменялось в обязанность «пригласить желающих для обучения и ввести самообучение через способных к тому сестер монастыря, употребляя на первый раз небольшие издержки на счет монастырских сумм».

Судя по тому, что монастырь должен был и содержать училище, и изыскать преподавательниц из числа самих сестер, речь шла о своеобразном педагогическом эксперименте – и созданное таким образом училище могло быть маленьким и рассчитанным прежде всего на девочек из духовного сословия, сирот и воспитанниц монастыря.

23 июня 1848 года игуменья Агния сообщила епископу Варлааму об открытии училища и о том, что с 3 июня в нем уже начались занятия. А обучались в нем всего пять девочек: «Архангельского уезда Унско-Лудского прихода священника Иоанна Нечаева дочь, девица Мария 11 лет; сего монастыря священника Петра Карлина внуки, девицы, крестьянские дочери Ксения 12 лет, Ирина 18 лет; умершего унтер-офицера Василия Заморова дочь, девица Анна 10 лет, а также Устюжского уезда Чучерского Покровского прихода крестьянина Алексия Лушникова девица Марфа, сирота». При этом священники Иоанн Нечаев и Петр Карлин оплачивали пребывание и обучение в монастыре своих родственниц, а сироты Анна Заморова и Марфа Лушникова находились на монастырском содержании.

Занятия проводила в специально отведенной для этого келье монахиня Аполлинария, уровень образования которой неизвестен. Учебная программа была составлена по образцу «Правил первоначального обучения поселянских детей в Олонецкой епархии». В нее входило «обучение чтению, церковной и гражданской печати, а желающим и письму». Особое внимание уделялось воспитанию учащихся в традициях православной веры и благочестия. В связи с этим они должны были «изучить на память молитву Господню, Символ веры, 10 заповедей, стих “Богородице Дево, радуйся”, к чему присовокупить краткое и самопростейшее изъяснение оных из Катихизиса и главнейшие сказания из Священной Истории». А основными учебными пособиями в школе были азбуки, Часослов, Псалтирь, «Начатки христианского учения».

Основными учебными пособиями в монастырской школе были азбуки, Часослов, Псалтирь, «Начатки христианского учения»

Дальнейших сведений о женском училище при Холмогорском монастыре нет. Вероятно, позднее оно слилось с монастырским приютом для девочек-сирот духовного звания, открытым в 1840 году. Этот приют был первым образцовым заведением для девиц духовного звания в епархии, воспитанницы которого «были утверждаемы в вере и наставляемы во всем, в общежитии нужном» [43].

На возможность этого указывает тот факт, что после того как в Архангельске было открыто духовное училище, воспитанницы монастырского приюта «были взяты в училище, кончили курс» [51]. Таким образом, до открытия в Архангельске в 1863 году «духовного училища для девиц», с 1868 года переименованного в епархиальное женское училище, первым и единственным женским духовным учебным заведением в Архангельской епархии был сиротский приют при Холмогорском монастыре.

Женские монастыри Вологодской епархии начали заниматься просветительской деятельностью позднее – с конца 60-х годов XIX века. В 1869 году, по благословению епископа Палладия, игуменья Горнего Успенского монастыря Севастиана приняла в монастырь десять девочек, преимущественно сирот духовенства, «с целью обеспечить их материальное существование до известного возраста и доставить им посильное умственное образование» [19]. Таким образом, и здесь речь шла о создании небольшого сословного учебного заведения при монастыре.

Однако в отличие от Архангельской епархии, где игуменья Холмогорского монастыря была вынуждена сама изыскивать средства на содержание училища, материальную помощь монастырской школе-приюту при Горнем монастыре оказывали вологодские архиереи. Вологодский епископ Феодосий (Шаповаленко) пожертвовал на нее 9500 рублей, а также на собственные средства построил каменное трехэтажное здание, где разместилось приютское училище. Преподавание в приютском училище Горнего монастыря осуществлялось на более высоком уровне, чем в училище Холмогорского монастыря, и «близко подходило к типу третьеклассных епархиальных женских училищ».

В монастырских школах учениц обучали чтению и письму, а также рукоделиям

Помимо обучения чтению и письму, а также обязательному для тогдашних учебных заведений Закону Божию, в учебную программу входили: объяснение богослужения, отечественная история, география, русский язык, пение. Кроме этого, учениц обучали рукоделиям. Училище имело три класса, обучение в каждом из которых было рассчитано на два года, в связи с чем полный курс обучения составлял шесть лет.

Преподавали в училище послушницы. Например, Евгения Немирова, сама бывшая выпускницей приютского училища, в 1876–1888 годах стала наставницей младшего класса, а в 1888–1910 годах – учительницей чистописания и «надзирательницей за воспитанницами, живущими в монастырском общежитии». Между прочим, в 1898 году за свою многолетнюю педагогическую деятельность послушница Евгения Немирова была награждена серебряной медалью в память царствования императора Александра III. Это – единственный случай, когда рядовая насельница северного женского монастыря была удостоена награды за свой преподавательский труд. Помимо преподавания, послушницы осуществляли уборку училища, а также ухаживали за больными воспитанницами в училищной больнице.

Ежегодно приютское училище заканчивали около двадцати девушек, которые становились учительницами церковноприходских школ. За пятнадцать лет существования училища в нем получили образование сто шесть девочек. В последний год существования приютского училища при Горнем монастыре его закончили семнадцать девочек в возрасте 14–16 лет. При этом все они происходили из духовного сословия и по большей части были дочерьми умерших священнослужителей.

В 1888 году по инициативе епископа Вологодского и Тотемского Израиля (Никулицкого) приютское училище Горнего Успенского монастыря было преобразовано в третьеклассное епархиальное женское училище, которое с 1896 года стало шестиклассным. При этом по инициативе епископа Израиля в учебную программу этого училища были введены словесность, физика и педагогика. Для преподавания в нем были привлечены преподаватели Вологодской духовной семинарии, а также наемные учительницы из числа выпускниц епархиального училища.

Тем не менее это учебное заведение сохранило ряд характерных особенностей приютского училища. Например, его заведующей продолжала считаться игуменья Горнего Успенского монастыря, а большинство воспитанниц были дочерьми местного духовенства. По данным на 1888 год, когда в епархиальном училище обучалась сто одна девочка, девяносто семь были дочерьми священно– и церковнослужителей.

Приезжие воспитанницы, которые не имели родственников в Вологде, жили при монастыре. Плата за проживание составляла 30 рублей; если воспитанница была сиротой – вдвое меньше, а самые бедные – примерно половина воспитанниц, – жили в монастыре бесплатно. Да, на период обучения в епархиальном училище сироты из духовного сословия пользовались бесплатным содержанием от Горнего Успенского монастыря.

Многие северные монастыри, открытые в начале XX века, устраивали собственные церковноприходские школы

Аналогичное, хотя и несколько меньшее учебное заведение, организованное по типу приюта или интерната, в 1868 году было открыто и при Устюжском Иоанно-Предтеченском монастыре. В нем обучались сироты и дочери бедного духовенства. Преподавание осуществлялось силами монастырского священника и двух послушниц. В учебную программу входили Закон Божий, арифметика, русская и церковнославянская грамота, письмо и рукоделие. Училище имело три класса. При этом, по данным на 1888 год, ежегодно его заканчивали примерно двадцать шесть девочек.

Училище при Иоанно-Предтеченском монастыре имело одну интересную особенность, отличавшую его от других монастырских школ и училищ. В последний год обучения его воспитанницы проходили своеобразную «производственную практику» в специально открытой для этой цели церковноприходской школе для девочек и мальчиков из крестьянского и мещанского сословий, расположенной за монастырскими стенами.

Благотворителями училища были епископ Израиль (Никулицкий), который оказывал ему денежную помощь и обеспечивал его учебниками, учебными руководствами и другими книгами, а также игуменья Флорентия, выстроившая для него специальное здание и впоследствии подарившая его епархиальному училищу. В 1888 году училище при Иоанно-Предтеченском монастыре было преобразовано в епархиальное женское училище. Однако взаимодействие монастыря и училища продолжалось. Так, те воспитанницы, которые «по недостатку вакансий не могли быть приняты на казенное содержание в училищное общежитие», селились в монастыре за небольшую плату, а то и вовсе бесплатно.

В некоторых северных женских монастырях не было ни школ, ни училищ. Например, Шенкурский Свято-Троицкий монастырь не имел собственной школы. Однако это вовсе не означало, что он не занимался просветительской деятельностью. Игуменья Шенкурского Свято-Троицкого монастыря Рафаила (Вальнева) неоднократно получала награды за поддержку просветительского дела в Шенкурске. Так, 21 мая 1894 года она была удостоена от епархиального начальства благословения с выдачей грамоты «за пожертвование на устройство дома для Шенкурской градской церковноприходской школы», а 30 июня 1896 года награждена Библией от Святейшего Синода «за пожертвование на нужды Шенкурской градской церковноприходской школы».

В приходно-расходных книгах Шенкурского монастыря имеются записи о пожертвованиях, осуществлявшихся данным монастырем на различные просветительские нужды. Например, 30 сентября 1909 года Шенкурским монастырем было «внесено в Шенкурское уездное училищное отделение на содержание Шенкурской градской церковноприходской школы 60 рублей». Такая же сумма была перечислена на эту же школу 4 октября 1911 года, а также 23 декабря 1913 года.

В 1909 году за материальную помощь Шенкурской церковноприходской школе председатель Шенкурского уездного отделения Архангельского епархиального училищного совета протоиерей Владимир Макаров выразил игуменье Рафаиле благодарность в следующих словах: «Комитет считает своим долгом выразить обители и особенно матери игуменье за ее всегда сердечное отношение к нуждам Шенкурской градской школы и учащихся в ней глубочайшую благодарность». Также Шенкурский Свято-Троицкий монастырь перечислял деньги и на содержание школы для псаломщиков. В 1909 году на нужды этой школы было выделено 30 рублей. Так что Шенкурский монастырь, не имея собственной школы, регулярно осуществлял посильные пожертвования на церковные школы в Шенкурске.

Но эта практика не получила распространения среди других северных женских обителей. По большей части монастыри, открытые в начале ХХ века, устраивали собственные церковноприходские школы, как правило, небольшие. При Ущельском монастыре в 1902 году была открыта маленькая школа, где обучались исключительно послушницы. В послужном списке насельниц Ущельского монастыря за 1909 год упоминается, что некоторые послушницы – например сестры Клавдия и Акулина Кряжевы, – обучались именно при ней. По данным на 1910 год, в этой школе обучалась 16-летняя послушница-крестьянка Елена Орлова. Малолетняя послушница Ущельского монастыря Лидия Петрушкина также обучалась в монастыре. По данным на 1909 год, четырнадцать из шестидесяти двух насельниц Ущельского монастыря выучились грамоте в монастырской школе. Судя по тому, что тринадцать из них были крестьянками, можно понять, что крестьянские девушки на Севере не были ленивыми и невежественными, а стремились к знаниям. Более того, им приходилось садиться за букварь или прописи уже после того, как они заканчивали свои послушания и, возможно, падали с ног от усталости…

Число учащихся в Ущельской монастырской школе составляло 15–16 человек. С 1902 года практически единственной учительницей в ней была послушница Анна Эдельштейн, в свое время обучавшаяся в церковноприходской школе Архангельска и по совместительству несшая послушание регентши. С 1905 года в течение примерно года ей помогал псаломщик Ущельского прихода Матфей Порфирьев.

По какой программе велось преподавание в Ущельской монастырской школе – неизвестно. Возможно, оно просто сводилось к обучению чтению, пению и письму. Школа при Ущельском монастыре просуществовала до середины ноября 1906 года. К этому времени в ней учились лишь четыре послушницы, в связи с чем дальнейшее функционирование школы было признано нецелесообразным. Хотя псаломщик М. Порфирьев предлагал игуменье Магдалине сохранить школу, преобразовав ее в школу для крестьянских детей, та охотно и даже с радостью согласилась на ее закрытие. Возможно, она считала, что Ущельский монастырь не имел достаточно сил и средств, чтобы заниматься обучением крестьянских ребятишек.