Помоги проекту - поделись книгой:
Традиции сестер-рукодельниц Холмогорского монастыря были если не столь давними, как в Шенкурском монастыре, то куда более славными. Вероятно, они восходили к игумении Агнии (Архиповой), возродившей Холмогорский монастырь. Согласно жизнеописанию этой выдающейся церковной подвижницы, она сама вышивала ризы и даже подарила одну из своих работ в Соловецкий монастырь. В конце XIX – начале ХХ вв. изделия холмогорских монахинь-рукодельниц преподносились в дар членам царской фамилии. Так, 13 июня 1885 года при посещении Холмогорского монастыря великим князем Владимиром Александровичем игуменья подарила ему икону, шелковый пояс и вышитые золотом туфли, за что «была пожалована благодарностью и портретом великого князя» [43]. Мастерицы в черных рясах вышивали бисером, вязали шелком и гарусом и даже вышивали по бархату шелками, серебром и золотом иконы. Возможно, именно их руки сотворили еще сохранившиеся кое-где в архангельских храмах, обветшавшие от времени иконные ризы из цветного стекляруса с камешками, похожими на прозрачные леденцы, или трогательные безделушки вроде пасхального яичка, «наряженного» в расшитый бисером чехольчик… По данным на 1917 год, в Холмогорском монастыре было шесть сестер-рукодельниц (одна монахиня и пять послушниц). Среди них старшей была монахиня Сергия (Попова), несшая также послушание певчей. В северных женских монастырях почти все сестры-рукодельницы «по совместительству» были еще и клиросными.
Холмогорский монастырь, в отличие от Шенкурского, выполнял большое количество заказов на изготовление облачений и вышитых изделий от других монастырей, а также от приходов Архангельской епархии. Так, в 1917 году Холмогорским монастырем было получено «из Княжегубы от Еголева за священнические облачения, работанные в монастырской мастерской, всего 175 рублей». В 1918 году Холмогорский монастырь изготовил для Красногорского мужского монастыря (в Пинежском уезде) 10 четок и 12 парамандов, за что выручил 48 рублей. В том же году, в сентябре, от причта Верхне-Матигорской церкви было получено за сшитые в монастырской мастерской облачения – 78 р. 15 к., а спустя месяц – еще 168 р. 51 к. опять-таки за изготовление облачений. В послереволюционные годы у вышивальшиц и золотошвеек Холмогорского монастыря появилась новая «специализация» – по изготовлению вышитых знамен. Так, в апреле 1918 года монастырь получил 300 рублей «за изготовленный в рукодельных мастерских флаг для Курейского затона». Из этой суммы было выделено 35 рублей лично «монахине Марии Доильницыной за труды по изготовлению флага». А в сентябре 1919 года монастырь получил 1 000 рублей «из Антониево-Сийского монастыря за изготовленное в монастырской рукодельной знамя». Таким образом, рукодельная мастерская Холмогорского монастыря занималась выполнением и подобных заказов, продиктованных временем.
Холмогорский и Шенкурский монастыри соперничали между собой в искусстве рукоделия
Помимо шитья и вышивки, сестры Холмогорского монастыря писали иконы. По данным на 1917 год, в монастыре было три иконописицы (одна монахиня и две указные послушницы), все крестьянского происхождения. Вероятно, старшей над ними была монахиня Евпраксия (Кулакова), умершая в 1942 году в возрасте 72 лет в Архангельске (могила ее у Свято-Ильинского кафедрального собора не сохранилась). Послушницы-живописицы, как и послушницы-рукодельницы, несли двойное послушание. Так, послушницы Александра Слащева и Анна Дмитриева не только писали иконы, но и пели на клиросе. Надо сказать, что приведенные выше данные о количестве иконописиц в Холмогорском монастыре могут быть неточными. Так, по данным диакона А. Фирсова, в 1911 году их насчитывалось двенадцать. Вероятно, это было связано с тем, что большинство сестер, занятых в иконописной мастерской, составляли лица, еще не принятые в монастырь послушницами, в связи с этим и не занесенные в тамошние послужные списки. По свидетельству А. Фирсова, иконы в Холмогорском монастыре писались «изящно и художественно, а главное – в духе Православной Церкви». Часть икон шла на продажу. Так, в декабре 1918 года «за работы по живописи» обитель выручила 200 рублей. Мало того, монахини писали образа на заказ. На иконы поступали заказы «как от частных лиц, так и от церквей, от последних не только на единичные иконы, но даже на полные иконостасы» [43]. Были заказы даже из других епархий, что свидетельствует об известности холмогорских иконописиц. Например, в июле 1918 года было получено «почтою из г. Орла от Козлова для уплаты в живописную монастыря за работу иконы 52 р. 50 к. и в пользу обители 25 рублей». Судя по тому, что заказчик не только заплатил за икону положенную сумму, но еще и послал в монастырь своеобразную премию в 25 рублей, икона ему понравилась. Холмогорский монастырь выполнял заказы и на более дорогостоящие иконы. Так, в июле 1919 года «от протоиерея Всеволода Перовского за написание образа в монастырской живописной мастерской для Ломоносовской гимназии» поступило 700 рублей. Иконы, написанные в Холмогорском монастыре, порой становились подарками для высочайших особ: 21 февраля 1904 года монастырю «была объявлена Высочайшая благодарность за поднесение царице Александре Феодоровне двух икон из монастырской иконописной» [43].
Имелась своя иконописная мастерская и в Яренском монастыре. При этом новоначальных сестер учили две монахини – мать Поликсения (Измайлова) из Шенкурской обители и мать Миропия (Галактионова), ранее проживавшая в Холмогорском монастыре. Впоследствии лучшей иконописицей Яренского монастыря считалась монахиня А. П. Сухарева из села Турья. В 1903 году Яренский монастырь выручил от продажи икон 28 рублей, а в 1914 году – уже почти втрое больше – 80 рублей. Впрочем, помимо иконописи, сестры Яренской обители занимались и рукоделиями, заимствовав традиции шенкурских монахинь-золотошвеек. Впоследствии появились и местные мастерицы: например послушница из села Гам Александра Козодоева [57].
В Вологодской епархии известностью пользовались работы сестер-рукодельниц Успенского Горнего и Устюжского Иоанно-Предтеченского монастырей. Так, в Иоанно-Предтеченском монастыре занимались иконописью, шитьем золотом, шелками, шерстями и синелью, изготовлением из фольги окладов для икон, тканьем ковров. По данным на 1902 год, в Успенском монастыре были живописицы, вышивальщицы, мастерицы по шитью церковных облачений, золотошвеи. При этом они также несли двойное послушание. Так, послушница-живописица Евдокия Могутова одновременно была певчей. Клиросными были послушницы-рукодельницы Серафима Андреева и Анастасия Петрова. При этом старые опытные монахини обучали иконописи и рукоделиям молодых сестер, передавая им свои опыт и навыки. Старшая иконописица Успенского Горнего монастыря монахиня Нина (Рушинова), происходившая из крестьян, не только сама писала иконы, но и обучала этому других сестер. А вышивать золотом послушниц учила купеческая дочь, монахиня Христина (Королева).
При этом часть работ шла на подарки почетным гостям и благотворителям, часть – на продажу, а еще часть оставалась в самих монастырях, пополняя монастырскую ризницу. В Иоанно-Предтеченском монастыре имелись «ризы работы искусной в личном шитье мастерицы – бывшей рясофорной монахини Екатерины Воробьевой», выполненные ею по заказу купцов Воробьевых, а также ризы и плащаница, вышитые другой послушницей – Анисьей Сурначевой. Работы мастериц Горнего Успенского монастыря дарились представителям царской фамилии. Так, в 1896 году игуменья Сергия (Кубенская) была удостоена благодарности императора Николая II «за поднесение ковра», выполненного монастырскими мастерицами.
Разумеется, в других северных женских обителях также были распространены различные рукоделия, хотя и в несколько меньших объемах. Так, монахини и послушницы Яренского Крестовоздвиженского монастыря занимались иконописью, тканьем ковров из коровьей шерсти, плетением из соломы сумочек и ширмочек, вязанием чулок, рукавиц и рубашек. В Арсениево-Комельском монастыре были живописная и золотошвейная мастерские. В Сурском монастыре – рукодельная и живописная. Рукодельная мастерская была и в Ущельском монастыре, при этом часть ее продукции шла на продажу. В 1907 году доходы от продажи рукоделий в Ущельском монастыре составили 25 рублей. Что это были за рукоделия, неизвестно, однако имеется информация о том, что в Ущельском монастыре изготавливали ковры. По данным на 1908 год, тканьем ковров занималась 22-летняя послушница-крестьянка Александра Туркина, в том же году умершая по неизвестной причине. В Ямецком монастыре также изготавливались шерстяные ковры, которые шли на продажу. Так, в апреле 1911 года было продано два шерстяных ковра на сумму 60 рублей, а в декабре – еще три ковра на сумму 30 рублей. Однако в приходно-расходных книгах за последующие годы упоминаний о продаже ковров уже нет. Возможно, их перестали изготавливать или просто перестали продавать.
Важным подспорьем в хозяйстве женских монастырей являлись их подворья. Надо сказать, что у женских обителей Вологодской епархии – за исключением Арсениево-Комельского монастыря, – подворий не было. Зато в Архангельской епархии почти все женские монастыри, кроме Шенкурского и Ямецкого, имели свои подворья. Иногда те находились в сельской местности – так, Холмогорский Успенский монастырь имел подворье в селе Верхние Матигоры. Однако чаще всего подворья женских монастырей находились в городах. Например, Ущельский монастырь имел подворье в уездном городе Мезени. Подворье Арсениево-Комельского монастыря находилось в губернском городе Вологде; подворье Сурского монастыря – также в губернском городе, Архангельске. Иногда монастыри имели даже несколько подворий. Так, у Сурского Иоанно-Богословского монастыря в первые два года его существования было сразу два подворья. Одно, построенное в 1901 году, располагалось в Санкт-Петербурге. В 1902 году оно стало самостоятельным Иоанновским монастырем, где впоследствии был похоронен праведный Иоанн Кронштадтский. Другое подворье было устроено в Архангельске. Первоначально оно представляло собой двухэтажный деревянный дом с кельями для сестер и часовней. В 1905 году по заказу о. Иоанна Кронштадтского архитектор Ермолин составил проект нового каменного здания подворья, на верхнем этаже которого должен был находиться и храм. При этом о. Иоанн написал на представленном ему плане здания свою резолюцию, датированную 14 июля 1905 года: «Этот план составлен согласно моему желанию. Кронштадтский протоиерей Иоанн Сергиев» [63].
Сестры северных монастырей писали иконы. Заказы поступали как от частных лиц, так и от церквей…
В Архангельском областном архиве сохранился текст прошения о. Иоанна, посланного им из Великого Устюга епископу Архангельскому и Холмогорскому Иоанникию, в котором он просил у архиерея благословения на строительство подворья. Привожу этот интересный текст почти целиком:
«Желал бы я устроить церковь в подворье каменном… Ведь Архангельск растет и в будущем значение его будет великое», – писал о. Иоанн Кронштадтский
Читатель может спросить, почему о. Иоанн опасался, что епископ может не благословить устройство при подворье церкви? Дело в том, что поблизости от здания подворья уже находилось несколько храмов, в том числе – Свято-Троицкий кафедральный собор. Однако Господь устроил так, что епископ все-таки разрешил открыть при подворье храм. Закладка нового здания подворья была совершена в июне 1906 года самим о. Иоанном Кронштадтским. А спустя год,
Впоследствии, уже после кончины праведного Иоанна, деятельная и хозяйственная игуменья Сурского монастыря мать Порфирия (Глинко), о которой уже упоминалось выше, пыталась открыть еще одно подворье вблизи от Санкт-Петербурга. В связи с этим в январе-феврале 1917 года она вела об этом переговоры с настоятелем Ораниенбаумского собора, протоиереем Иоанном Разумихиным.
Новое Сурское подворье предполагалось устроить при церкви «Всех скорбящих Радость» в Ораниенбаумском городском лесу. Судя по красочному описанию этого места, сделанному о. Иоанном Разумихиным, там находились деревянный дом и колодец «с приятною водою», а также бывшая кладбищенская часовня, история которой была связана с чудом – человек, отремонтировавший ее, получил исцеление от «глазной болезни». В праздники сюда приезжали богомольцы из Кронштадта, молившиеся и читавшие акафисты у часовни, а также многочисленные дачники, приезжавшие на природу отдохнуть и попить чайку – местный сторож грел для них около десятка самоваров…
По словам того же священника, это место уже просили у него обитель в Вышнем Волочке Тверской губернии и Городищенский женский монастырь Волынской губернии, но он предпочел отдать его именно Сурскому монастырю, предлагая игуменье устроить при подворье приют для солдатских детей. Однако в связи с революционными событиями 1917 года подворье в Ораниенбауме так и не было основано.
По внешнему виду того или иного монастырского подворья можно было понять, насколько материально обеспечен был владевший им женский монастырь. Так, подворье Ущельского монастыря было деревянным и не имело собственного храма, который отчасти заменяла «моленная». В то же время подворье Сурского монастыря имело свой храм и, в отличие от большинства городских построек, было не деревянным, а каменным, в связи с чем составляло украшение города и являлось «лучшим во всем Архангельске как в архитектурном, так и в художественном отношении, а равно и в смысле месторасположения, размера и ценности материалов» [63].
Помимо прочего, подворья женских обителей служили местом временного пребывания паломников, направлявшихся в монастыри. К слову, высокопоставленные паломники могли ограничить свое знакомство с монастырем только посещением его подворья, служившего как бы представительством данной обители. Так, 30 июля 1913 года Сурское подворье посетила преподобномученица великая княгиня Елисавета Феодоровна – на обратном пути из паломничества в Соловецкий монастырь.
Иногда подворья играли роль богаделен – там проживали престарелые или больные насельницы монастырей. Так, в 1919 году на Мезенском подворье Ущельского монастыря жила 56-летняя монахиня Рафаила, бывшая сборщица, к послушаниям «малоспособная по болезни». А на Сурском подворье в Архангельске в 1918 году проживала престарелая монахиня Зосима, по болезни не имевшая послушания.
Впрочем, основной ролью монастырских подворий была хозяйственная. Подворья обеспечивали монастыри дополнительными финансовыми средствами за счет сбора пожертвований, а также продажи свечей и икон. Так, вологодское подворье Арсениево-Комельского монастыря, представлявшее собой каменную часовню с деревянным флигелем, который сдавался внаем, в 1905 году принесло монастырю прибыль в размере 222 рублей, из которых 150 рублей составили пожертвования, а 72 рубля являлись арендной платой за пользование флигелем.
Доходы, получавшиеся от подворий другими монастырями, могли быть и большими. Так, только за сентябрь 1914 года архангельское Сурское подворье перечислило на счет Сурского монастыря сумму в 400 рублей. Бывшее санкт-петербургское подворье того же Сурского монастыря, даже став самостоятельным монастырем, должно было по воле святого праведного Иоанна Кронштадтского ежегодно отчислять треть своих доходов в Сурский монастырь. Именно в связи с тем, что в городе можно было собрать больше пожертвований, чем в сельской местности, «сельские» монастыри стремились иметь подворья в городах. Таким образом, определение монастырского подворья как «своеобразного хозяйственного представительства монастыря в каком-либо городе» [32] справедливо и в отношении подворий северных женских обителей.
При подворьях могли находиться и монастырские мастерские. Так, при Мезенском подворье Ущельского монастыря имелись не только огороды, но и машина для вязания чулок.
Дополнительным подспорьем в хозяйствах женских монастырей являлись также приписные пустыни и скиты. В связи с этим их имели почти все женские обители Архангельской епархии – за исключением Ямецкого монастыря, – а также Горний Успенский монастырь Вологодской епархии. Как и в случае с подворьями, один и тот же женский монастырь мог иметь сразу несколько пустыней. Так, у Шенкурского монастыря было две пустыни – Макарьевская в 15 верстах от Шенкурска, а также Уздринская (или «Уздреньгская дача») в 112 верстах от Шенкурска. Обе пустыни представляли собой бывшие мужские монастыри, основанные в XVII веке и закрытые после секуляризационной реформы 1764 года. В обеих пустынях имелись храмы. Церковь Уздринской пустыни была освящена в честь Рождества Иоанна Предтечи; каменный храм Макарьевской пустыни был освящен в честь преподобного Макария Желтоводского и имел приделы в честь Владимирской иконы Божией Матери и святых апостолов.
Сурское подворье – на обратном пути из паломничества в Соловецкий монастырь, – посетила великая княгиня Елисавета Феодоровна
Небольшую пустынь – так называемую «Юдину пустынь», – имел Ущельский монастырь. Пустынь Холмогорского Успенского монастыря находилась в 15 верстах от Холмогор, в деревне Товра. Эту пустынь тоже основал праведный Иоанн Кронштадтский. 20 июня 1899 года, проезжая мимо Товры на пароходе «Святитель Николай Чудотворец», историю которого мы уже рассказали читателю, отец Иоанн «приказал остановить пароход, …осмотрев местность, благословил ее, осенив иконой Божией Матери “Казанская”, и сказал, что место сие да будет называться “Парасковеинская пустынь”» [43]. В этой пустыни имелся деревянный Ильинский храм с колокольней, построенный в 1900 году на средства петербургского купца Афанасия Короткого. Успенский Горний монастырь Вологодской епархии имел Николаевскую Озерскую пустынь в Грязовецком уезде, которая до секуляризационной реформы была мужским монастырем, а в 1859 году ее приписали к Успенскому монастырю. В этой пустыни имелся Никольский храм с приделами в честь Тихвинской иконы Божией Матери и преподобного Александра Свирского, где почивали мощи основателя Николаевского монастыря – преподобного Стефана Комельского. Безусловно, если бы жизнь северных женских монастырей не была оборвана богоборцами, пустыни типа Николаевской Озерской или Макарьевской со временем вполне могли бы стать самостоятельными монастырями.
Сурский и Ущельский монастыри имели не пустыни, а скиты. Троицкий скит Сурского монастыря располагался в сосновом лесу, в 18 верстах от монастыря. Свое название он получил из-за того, что его деревянная церковь была освящена во имя Пресвятой Троицы. Скит при Ущельском монастыре назывался «Семженские кельи» и представлял собой деревянный дом, треть которого занимала церковь, а в оставшихся помещениях были устроены кельи для паломников и сестер.
При слове «скит» или «пустынь» в воображении любого человека возникает примерно такая картина – маленькая келья с храмом среди дремучего леса, где в трудах и молитвах уединенно живут монахи-отшельники. Однако в конце XIX века скиты и пустыни являлись скорее подсобными хозяйствами женских обителей, чем обиталищами отшельниц. Конечно, это не значит, что они были, по словам современного подвижника игумена Никона (Воробьева), этакими «духовными колхозами». Просто невозможно ожидать, чтобы в приходно-расходных книгах и тому подобной хозяйственной документации содержалась информация о духовной жизни монахинь и послушниц, живших в скитах и пустынях. Поэтому приходится говорить только о том, что достоверно известно из этих документов, то есть о скитских полях, огородах и скотных дворах.
При слове «скит» в воображении любого человека возникает примерно такая картина – маленькая келья с храмом среди дремучего леса
Так, в скиту Сурского монастыря было «расчищено довольно значительное количество десятин земли под пахоту и сенокос и около самой церкви имелся довольно хороший огород». Поля и огороды были и в Макарьевской и Уздринской пустынях Шенкурского монастыря. В Озерской пустыни Успенского Горнего монастыря также были поля, огороды и пастбища для монастырских коров и лошадей. Все это хозяйство обрабатывалось силами сестер, которых в монастыре было около тридцати, а также наемных рабочих. Помимо сельскохозяйственных угодий, в Озерской пустыни находился и монастырский кирпичный заводик. Функцию подсобного хозяйства выполняли и Семженские кельи.
По воспоминаниям паломника, посетившего их в начале ХХ века, в кельях имелся хорошо ухоженный огород, а также были лошадь и корова. Летом насельницы Семженских келий ловили и солили рыбу, заготовляли дрова, а также грибы и ягоды. Наблюдая их трудовую жизнь, паломник был удивлен, что четыре слабые женщины среди суровой природы и почти сплошной зимы справляются с делом, трудным и для мужчин. Документальным подтверждением этих воспоминаний являются сведения из послушных списков Ущельского монастыря на 1908 год, согласно которым пять сестер (монахиня и четыре послушницы), несшие послушание при Семженских кельях, числились чернорабочими. Безусловно, все эти цифры и данные опровергают легенды о праздной жизни монахинь и послушниц – все северные женские обители вполне можно было бы назвать «обителями тружениц».
Глава 2. Богомолицы, послушницы, инокини, монахини…
Современный человек, далекий от Церкви, оказавшись по каким-то причинам в женском монастыре, увидит всех его обитательниц, так сказать, «на одно лицо». Ведь рабочая одежда и монахинь, и послушниц что в XIX, что в ХХ или уже теперь в XXI веке почти одинакова – черный (а скорее серый, выцветший от работы) подрясник, черный платок, или апостольник, повязанный по самые брови…
Однако на самом деле обитательницы монастырей, как теперь, так и тогда, подразделялись на несколько групп. Для паломника или просто случайного посетителя монастыря существование различий между его сестрами становилось очевидным, когда он видел их не на послушаниях, а в храме – здесь они были одеты по-разному. Прежде всего, сестры делились на монахинь и послушниц. В свою очередь, и среди них существовали подразделения. До последней трети восемнадцатого столетия послушницы подразделялись на начинающих, носивших светскую одежду, и так называемых «рясофорных» послушниц, которые готовились принять монашество и в связи с этим имели благословение на ношение монашеской одежды.
С 1783 года разделение на «рясофорных» и «нерясофорных» отпало, и послушники стали подразделяться на «указных» (то есть прошедших по указу консистории и имеющих право носить монашеское облачение) и временных. Монашествующие имели свое подразделение на монахов «манатейных» («мантийных»), а также схимонахов. Однако высшей ступени монашеского служения – пострига в великую схиму, – достигали очень немногие, избранные монахи и монахини.
Человек, далекий от Церкви, часто видит обитательниц женского монастыря «на одно лицо» – черный подрясник, черный платок…
Помимо монахов и послушников, в монастырях проживали и «трудники» («трудницы»), «работавшие за одни харчи и мечтавшие о том, чтобы стать послушниками, а затем монахами» [11]. Дореволюционный автор, диакон А. Фирсов, называет этих лиц, проживавших в женских монастырях, «богомолицами», и в дальнейшем я буду употреблять именно этот термин. При этом жизнь всех обитателей монастыря, вне зависимости от их положения в монастырской общине, «в идеале должна была быть наполнена молитвой, постом и трудом. Этому способствовал и особый ритм монастырского бытия» [15]. Сейчас мы попытаемся познакомить читателей с «ритмом бытия» северных женских монастырей и теми, кто жил за монастырскими стенами.
Итак, всех обитательниц северных женских монастырей можно было разделить на три основные группы – монахини, послушницы, а также богомолицы (в современной терминологии – паломницы, трудницы). При этом собственно насельницами монастырей были монахини и послушницы. Богомолицами назывались женщины, в течение различных сроков и по разным причинам проживавшие в монастырях, по собственному желанию подчинявшиеся монастырскому уставу и чаще всего выполнявшие послушания. Богомолица могла в любое время покинуть монастырь.
По своему составу группа богомолиц была неоднородной. Среди них были паломницы; были женщины, жившие и трудившиеся в монастыре «по обету»; родственницы монахинь; а также женщины и девушки, желавшие стать послушницами и проходившие предварительное испытание на пригодность к монастырской жизни. При этом даже те из богомолиц, которые не собирались поступать в монастырь, могли жить там достаточно долгое время. Так, некоторые из родственниц монахинь Холмогорского Успенского монастыря жили в нем в течение года-двух на положении богомолиц, после чего все-таки не становились послушницами, а возвращались в мир.
Послушницы подразделялись на начинающих, носивших светскую одежду, и тех, кто готовился принять монашество и мог по благословению носить монашеские одеяния
Иногда количество богомолиц в женских монастырях могло равняться числу монахинь и послушниц. Так, в 1902 году в Холмогорском Успенском монастыре проживала 61 богомолица, тогда как монахинь и послушниц было 68 человек. Возможно, это свидетельствует о том, с какой любовью относились северянки к святым обителям. К сожалению, сведений о социальном положении богомолиц, об их числе в других женских монастырях и о том, сколь многие из них впоследствии становились послушницами, нет – поскольку в монастырских послужных списках эти моменты не отмечались. Однако не подлежит сомнению, что некоторые из богомолиц после предварительного искуса, длившегося, возможно, в течение периода от нескольких месяцев до года-двух, пополняли ряды монастырских послушниц. В связи с этим представляется необходимым рассмотреть причины, по которым женщины и девушки в конце XIX – начале ХХ вв. уходили в монастыри.
Здесь мы опять сталкиваемся с трудностями. Ведь в те времена никто не проводил какого-либо анкетирования среди насельниц монастырей для выяснения причин их ухода из мира. Это сейчас (да иногда и в те времена) светские журналисты и писатели пытаются выявить эти причины и с легкостью делают выводы, будто в монастырь «уходят от неурядиц, бед, с отчаяния, надеясь обрести покой за монастырской стеной» [78]. В результате читатели, наткнувшиеся в газете на очередную статью с такими выводами, делают вывод, что все монашки – это люди, обиженные жизнью. Вдобавок этот миф поддерживают и писатели – от классиков до авторов атеистических поделок давних и недавних времен. Можно вспомнить хотя бы эффектную сцену из романа А. Дюма «Сорок пять», героиня которого, роковая красавица Диана, отомстив за смерть любимого, восклицает: «Дорогу, сударь, дорогу Диане де Меридор, которая направляется в монастырь!» Или историю тургеневской Лизы Калитиной, которая тоже оказалась в монастыре из-за несчастной любви к женатому мужчине.
Увы, это только часть правды о том, почему уходили и поныне уходят в монастыри девушки и женщины. Туда шли и идут не только несчастные и обездоленные, но и красивые, и богатые, и счастливые. Такие подвижницы XIX века, как игуменьи Таисия (Солопова) и Арсения (Себрякова), как игуменья Холмогорского монастыря Агния (Архипова) – дворянки, красавицы и умницы, не знавшие горя и лишений. А в наше время прославилась игуменья Ксения (Зайцева), настоятельница Свято-Троицкого Ново-Голутвина монастыря, по профессии журналист. Еще пример – инокиня Наталия, автор современного описания Святой Земли, чья книга «Русский Иерусалим» представляет не что иное, как собрание трогательных писем к любимой маме.
Как видно, всем этим монахиням не хватало для полного счастья чего-то такого, что есть только за монастырскими стенами. Что именно – этого я, незнакомая с жизнью в монастыре, не знаю, поэтому не могу сказать. И бывает, даже им сложно сформулировать точную причину своего ухода в монастырь. Причем намного сложнее, чем тем, кто сделал это «с горя». И я все-таки позволю себе предположить, что наиболее частой причиной ухода в монастыри в XIX веке в православной России являлись искренние и глубокие религиозные убеждения.
Это отчасти подтверждают немногие сохранившиеся свидетельства самих монахинь и послушниц. Например, замечательные «Записки» игуменьи Таисии (Солоповой). Или собранные монахиней Таисией (Карцовой) в книге «Русское православное женское монашество XVII – ХХ вв.» жизнеописания игумений Арсении (Себряковой), Феофании (Готовцовой) и других подвижниц, в основу которых легли воспоминания, а иногда – чудом сохранившиеся письма послушниц. Так, девушка-дворянка Л. Хотинская в письме к о. Иоанну Кронштадтскому, описывая свое годичное пре бывание послушницей в Леушинском монастыре и уход оттуда «по болезни вследствие многих семейных неприятностей», сообщала: «Теперь я вполне здорова и желала бы возобновить свой обет. Я остаюсь верна своему обручению. Меня даль не страшит, могу и в Суру».
Безусловно, решение столичной жительницы и дворянки, к тому же не отличавшейся хорошим здоровьем, отправиться в только что открытый монастырь в отдаленном Пинежском уезде являлось свидетельством ее глубокой веры. Увы, монахини и послушницы редко писали письма или воспоминания, и это – единственный документ подобного рода, имеющий отношение к северным женским монастырям.
В монастыри шли не только несчастные и обездоленные, но и богатые, и счастливые – как, например, дворянка Мария Солопова – будущая игуменья Таисия
Однако косвенным доказательством моей правоты является то, что между приходом богомолицы в монастырь, ее зачислением в монастырскую общину и последующим принятием ею монашеского пострига проходили долгие годы, так что выдержать послушнический искус мог только глубоко верующий человек. Это сейчас из-за нехватки сестер во вновь открывающихся монастырях и послушницами делают быстро, и постригают достаточно рано. Но в те времена, о которых идет речь, все было иначе и намного строже. И, вычисляя сроки между принятием богомолицы в монастырь, ее «приукаживанием» и пострижением, современный человек, пожалуй, может лишь повторить слова иностранца, посетившего Россию в XVI или XVII веке и увидевшего, как истово молятся русские люди: «Да они тут все святые!».
При приеме в монастыри происходил строжайший и длительный отбор, причем он действовал в отношении представительниц всех сословий – от дворянок до бывших крепостных крестьянок
При приеме в монастыри происходил строжайший и длительный отбор, причем он действовал в отношении представительниц всех сословий – от дворянок до бывших крепостных крестьянок. Так, вологодская дворянка Раиса Кубенская, поступившая в Горний Успенский монастырь в 1851 году, в возрасте шестнадцати лет, была «приукажена» – то есть официально приписана к монастырской общине указом консистории, – только шестнадцать лет спустя. И лишь в 1871 году – через двадцать лет после ухода в монастырь! – эта послушница-дворянка стала монахиней Сергией. Монахиня того же монастыря Антония (Рынина) стала послушницей в 1824 году, была «приукажена» в 1868-м, а постриг приняла лишь в 1871-м. Таким образом, она пробыла послушницей сорок четыре года!
Послушница Холмогорского Успенского монастыря 47-летняя крестьянская вдова Федосья Андронова была принята в монастырь в 1907 году, но «приукажена» была лишь спустя семь лет. Одновременно с нею указной послушницей стала и 34-летняя крестьянская девица послушница Мавра Потехина, поступившая в Холмогорский монастырь в 1902 году – срок ее пребывания в качестве «неуказной» послушницы составил двенадцать лет.
45-летняя послушница Арсениево-Комельского монастыря Мария Каплина, перешедшая туда из Горнего Успенского монастыря, была принята в монастырь в 1895 году, а указной послушницей стала лишь спустя восемь лет. Послушница Сурского Иоанно-Богословского монастыря Дарья Данилова, поступившая туда в 1901 году, была «приукажена» лишь через семь лет, а принятая в монастырь в один год с нею Пелагия Алексеева стала указной послушницей годом позже.
По данным на 1921 год, проживавшая в то время в общине уже закрытого Сурского монастыря 44-летняя Дарья Данилова все еще оставалась указной послушницей и выполняла послушание кухарки. Таким образом, срок ее пребывания в послушницах составил двадцать лет и вполне мог быть и еще большим, если бы Сурский монастырь не был закрыт. С учетом того, что послушники и послушницы выполняли в монастырях самую незавидную работу и нередко использовались как прислуга, выдержать столь длительные сроки послушничества могли только глубоко верующие люди.
Возможно, к этой же категории стоит отнести женщин и девушек, чье поступление в монастырь было связано с данным ими обетом или с неким чудом. Иногда такие истории можно услышать от родственников или земляков северных монахинь. Например, родственники послушницы Сурского монастыря Александры Ларюшевой утверждали, что она была отдана в Сурский монастырь «по обету». В раннем детстве Сашенька Ларюшева тяжело заболела. В это время ее мать дала обет: если девочка выживет, она отдаст ее в монастырь. Произошло чудо – ребенок поправился. И вот с четырехлетнего возраста Александру Ларюшеву стали готовить к монашеству. Девочка воспитывалась в доме у деда и бабушки, которые старательно оберегали ее от мирских развлечений и увлечений. Даже мать могла видеться с дочкой только при них. Когда же в Суре открылся монастырь, Сашеньку отдали туда. Конечно, читатель вправе усомниться, а можно ли говорить о «глубокой вере» самой Саши Ларюшевой, если ее так тщательно и долго готовили к поступлению в монастырь и она не ведала, что для нее возможна какая-то иная доля? Вероятно, да. Ведь она по доброй воле выполнила то, что за нее обещала Богу ее мать. Значит, глубоко веровала в Бога и любила Его. А дальнейшая история Александры Ларюшевой только лишний раз подтверждает это.
После закрытия Сурского монастыря 34-летняя Александра осталась жить в Суре. Она была еще молода и не являлась монахиней, так что вполне могла бы выйти замуж, иметь детей и мирно умереть в глубокой старости, – но осталась верна монашескому пути. 10 августа 1942 года послушница Александра Ларюшева, обвиненная в принадлежности к «контрреволюционной группировке церковников», погибла в одном из лагерей. После этого, как говорится, другие доказательства ее веры излишни.
А родственница послушницы Шенкурского монастыря Ирины Опариной, В. Кумм, рассказала мне семейное предание о том, что та ушла в монастырь после некоего виденного ею сна. Наутро девушка стала просить отца: «Не отдавайте меня замуж, а отвезите в монастырь. Меня там ждут». Возможно, отец пытался отговорить свою красавицу-дочь от этого шага. Однако она стояла на своем, так что отцу все-таки пришлось отвезти Ирину в монастырь. А в качестве вклада с нею поехал туда и сундук с ее приданым… И опять читатель вправе усомниться – уж не сказки ли это? Но после закрытия Шенкурского монастыря послушница Ирина Опарина, которая была всего лишь на год старше Александры Ларюшевой, тоже вполне могла бы обзавестись семьей и «жить как все». А она предпочла навсегда остаться «невестой Христовой». Монастырь для нее заменил соломбальский храм святителя Мартина Исповедника, где она была алтарницей. Как видно, и тут за историей о чудесном сне скрывается не менее чудесная история о том, как вера Христова делала слабых и беззащитных девушек сильными и мужественными. Ведь не будь у них этой веры, они бы не смогли много лет терпеть одиночество, унижения, бедность, причем без всякой надежды на что-то лучшее в этой жизни впереди…
Наутро девушка стала просить отца: «Не отдавайте меня замуж, а отвезите в монастырь. Меня там ждут»
Безусловно, в ряде случаев на уход женщин и девушек в северные монастыри могли влиять и причины социального характера: бедность, социальная незащищенность, одиночество. Так, по данным заметки о Сурском монастыре из газеты «Архангельск» за 1907 год, большинство послушниц «…ценило монастырь как средство к существованию. “На воле-то всего натерпелись – и голода, и холода, а теперь по крайней мере сыты, да и кров есть”», – признавались они неизвестному корреспонденту газеты [67]. Поскольку редактором газеты «Архангельск» в то время был И. В. Галецкий, человек, неоднократно судимый за революционную деятельность и известный своим негативным отношением к Сурскому монастырю и праведному Иоанну Кронштадтскому, которого публично обвинял в жестокости и небрежности, этой информации нельзя доверять полностью.
Однако подтверждением того, что в Сурском монастыре действительно могли быть послушницы, поступившие туда «от неурядиц, бед и с отчаяния», является письмо-жалоба двух послушниц, относящееся к периоду, когда Сурской обителью управляла игуменья Варвара (Ивановская) (1900–1902 гг.). Жалуясь на то, что настоятельница «совершенно никому ничего не дает, велит писать родным и знакомым, чтобы послали на одежду», они приводят слова игуменьи: «Я не виновна, что вы наехали разутые, раздетые да больные». Таким образом, некоторых послушниц Сурского монастыря действительно могла привести туда нужда. Но примечательно, что именно они были недовольны игуменьей, писали жалобы и откровенничали перед журналистами. Ведь, как говорит пословица, «невольник – не богомольник»…
В послужных списках Успенского Горнего монастыря также есть упоминания о том, что некоторые послушницы были приняты туда по бедности. Например, 15-летняя Августа Караулова, дочь уволенного из духовного звания пономаря вологодского кафедрального Софийского собора Василия Караулова. По данным на 1871 год, четыре послушницы того же монастыря, в основном девочки 12–17 лет, были приняты в него «по сиротству», например 12-летняя Александра Кузнецова, дочь бывшего пономаря. Однако все эти случаи касаются приема в монастырь не взрослых, а детей, для которых обитель становилась своеобразным приютом.
Некоторые послушницы, принятые в монастырь по сиротству, оставались в нем навсегда. Так, послушница Успенского Горнего монастыря Аполлинария Шомская, дочь бывшего пономаря вологодской Благовещенской церкви, принявшего монашеский постриг в Семигородней пустыни, в 20-летнем возрасте ушедшая в Успенский монастырь, прожила в нем до 1901 года. К этому времени ей исполнилось уже сорок семь лет, так что нетрудно представить себе дальнейшую судьбу этой послушницы…
В северные монастыри уходили не только сироты, но и вдовы, и бедные пожилые женщины. Так в 1876 году диакон Сретенской церкви Вологды ходатайствовал перед консисторией об определении в монастырь своей матери, Анны Беляевой, которую не мог содержать. Епископ Вологодский и Тотемский Феодосий удовлетворил его просьбу и дал распоряжение: «Старуху Анну Беляеву зачислить в Вологодский женский монастырь».
В Холмогорском Успенском монастыре, по данным на 1880 год, проживала монахиня Евстолия (Варфоломеева) в возрасте восьмидесяти одного года, ушедшая туда в 47-летнем возрасте после смерти мужа-священника. Вероятно, по тем же самым причинам в ряде случаев в монастырь уходили сразу несколько членов одной семьи. Так, в 1852 году в Холмогорский монастырь поступили дочери умершего дьячка Григория Гурьева – Ольга и Елизавета. Впоследствии, в 1894 году, Елизавета Гурьева была пострижена в монашество с именем Фивеи. В 1869 году в Горний Успенский монастырь поступили вдова звонаря Вологодского собора 68-летняя Евдокия Строкина и ее 43-летняя дочь Параскева. В 1872 году в Холмогорский монастырь были приняты 62-летняя больная неграмотная вдова дьячка Епифания Попова Анна и две ее дочери – 36-летняя Анастасия и 34-летняя Иулиания. Они прожили в монастыре до 1917 года. При этом в 1904 году Анастасия была пострижена в монашество с именем Серафимы, а Иулиания через три года с именем Сергии.
Да, северные женские монастыри действительно служили пристанищем для обездоленных женщин и девушек, которым не виделось иной дороги, кроме как в монастырь. Однако вряд ли стоит говорить, что те уходили в монастыри исключительно из-за житейской безысходности, не будучи при этом еще и глубоко верующими людьми. Ведь неверующий человек от отчаяния и безысходности скорее покончил бы с собой, чем ушел в монастырь. Вспомним хотя бы героиню некрасовского стихотворения «Выбор», где убитая горем «русская девица, девица красная» ищет себе смерти то в заснеженном лесу, то в проруби, вовсе не помышляя о том, что можно умереть для мира, но продолжать «Богу и людям служить» в монастыре.
Итак, основной причиной ухода женщин и девушек в северные женские монастыри была глубокая религиозность, хотя в ряде случаев поводом для разрыва с миром становились причины социального характера. Но в женских монастырях встречались лица, оказавшиеся там и по несколько иному поводу – например потому, что они были духовными дочерьми основателя монастыря или его игуменьи. Пожалуй, это было наиболее распространено в Сурском Иоанно-Богословском монастыре, основателем которого, как вы помните, был один из величайших русских святых – праведный Иоанн Кронштадтский.
Если проанализировать состав общины Сурского монастыря в первые годы его существования, то нельзя не заметить интересную особенность: большинство послушниц было родом из мест, где проживал или регулярно бывал отец Иоанн (Санкт-Петербургская и Новгородская епархии). Безусловно, то были духовные дочери и почитательницы праведного Иоанна.
И даже после того, как некоторые из них разочаровались в монастырской жизни, они все-таки не покидали монастырь, пока был жив о. Иоанн. Так, послушница Анастасия Боронина, жившая в Сурском монастыре с 1901 года, жаловалась о. Иоанну, что ей и другим сестрам приходится жить по десять человек в холодных кельях, где люди «помещены все более жалкие и несчастные», что игуменья не дает им новой одежды и «из любопытства» читает адресованные им письма. На основании этого она сделала вывод о том, что в монастыре «царит больше все одна неправда», но все же оставалась в нем, как говорится, через силу. Причиной этого было нежелание порывать отношения с о. Иоанном: «Неохота мне выходить из-под Вашего святого покрова, …очень мне неохота выходить, ибо годы мои уже не молодые».
Основателем Сурского Иоанно-Богословского монастыря был один из величайших русских святых – праведный Иоанн Кронштадтский
Поделиться книгой: