Век кино. Дом с дракончиком

ВЕК КИНО. ДОМ С ДРАКОНЧИКОМ

Детективные романы

ВЕК КИНО

1

Мне приснился сон, нечто смутное, мутное; отчетливо — лицо мальчика, он говорил что-то… как вдруг я очнулся от звуков «земных», бессознательно схватил телефонную трубку и услышал: «Не ищите мою могилу, ее очень трудно будет найти». Отбой. 3.15 утра. Не успев удивиться, ушел я вновь в блаженные объятья бога сна, словом, эпизод «заспал». Не подозревая, как впоследствии буду мучиться им, этим лицом, этой «могилой».

Окончательно проснулся в первом часу, впрочем, и заснул где-то в три: в ночном клубе «Артистико» происходило вручение новоявленного киношного приза (от благородных баронов… то есть банкиров) под девизом «Мефисто». Это дьяволово действо я и снимал: я — кинооператор.

Там, очень кстати, встретил старинную свою приятельницу — режиссера Викторию Павловну Любавскую, которая предложила мне работу: новая версия «Египетских ночей». Ну, на нынешнем бездарном «безрыбье» — да еще Пушкин! — с трепетом согласился. Договорились так: сегодня я отвожу Викторию с сыном на дачу, где состоится решающий разговор с мужем ее (сценаристом) и со спонсором-продюсером. Заодно и новоселье. Любавские как-то умудрялись процветать всегда и везде — и вот только что сдали себе в эксплуатацию новенький загородный дом.

В три, как условились, звякнул — нет ответа. В полчетвертого — тоже нет. Странно. Может, линия барахлит? Поехал наобум — на Плющиху, где не был тыщу лет… Точнее, сюда нынче ночью я ее и доставил, расстались во дворе, стиснутом неоштукатуренными стенами, мрачном мирке, где безумствовал я когда-то в любовном исступленьи… по ней, по ней. Однако время — милосердный лекарь. Дом в два этажа в глубине за акациями, куда процокала она, а я поплелся назад к машине, с утомленной головой и пустым сердцем.

Полутемный, с отрадной прохладой подъезд, коричневая дверь — ни ответа, ни привета… Нет, все-таки женщины — «порождения ехиднины»! Неужели забыла и отправилась за город своим ходом? И я отправился на поиски их Молчановки — неподалеку, по словам Вики, от Кольцевой, на север; ради «Египетских ночей» я б к черту на кулички отбыл.

А жара стояла несусветная; приостановился на Садовом кольце водички купить; из салонного сквознячка вылез в уличное марево, прямо в кучку бомжей, которых гуманисты-иностранцы (бельгийцы, кажется) задарма поили кофе с булочками. И наткнулся, чуть не наступил на Викину сестру в ярко-зеленой кофте и красной юбке; она сидела на кромке тротуара рядом с замшелым стариком — оба пили из бумажных стаканчиков. Ночью же в клубе на мой вопрос о Татьяне (из чистой любезности — ни с какой стороны эта придурковатая меня не волновала) Вика ответила: исчезла куда-то, ничего о ней не знаем, мол. Сегодня узнаете, подумал я с искренним злорадством, прямо на новоселье в загородный особняк и доставлю. Маленькая месть.

Долго уговаривать не пришлось. То есть вначале она отказалась наотрез (и старик чего-то там лопотал), потом задумалась, опустив голову; я уж было терпенье потерял; и вдруг говорит: «Да, надо ехать. Никита Савельевич, поехали». Ну, тут я совсем развеселился. «Может, еще кого прихватить? Место есть». — «Нет, мы вдвоем». Она с трудом приподнялась и, поддерживаемая стариком, побрела к моей старой «пятерке», согнутая в пояснице почти под прямым углом (как на известной иконе Серафима Саровского… ни к селу ни к городу всплыл святой). «Что с вами?» — в тоне моем невольно проступила брезгливость, не выношу уродства. «Что-то с позвоночником, — угодливо отозвался старик. — Лечить надо, а Танюша не желает, может, вы уговорите». А она приподняла лицо, улыбнулась и сказала: «С праздником вас, Николай Васильевич!» — «А что мы сегодня имеем?» — «Троицу Святую».

Они сели на заднее сиденье; от нечего делать я стал расспрашивать; сквозь гул мотора, сквозь оранжевый блеск и суету уходящего дня два голоса за плечами поведали историю (повествовал в основном бомж). Года три назад Татьяна усыновила сироту — побирушку с церковной паперти, у которого оказалось редкое заболевание мозга — и можно было сделать операцию, за большие «бабки». Она продала квартиру в центре (еще родительскую; они с Викой сводные, по отцу). Мальчик скончался под ножом, а Татьяна стала бродяжкой.

— Вы настолько горды, что не пожелали попросить помощи?

— Мне не нужна помощь, — был ответ. — А о своих я осведомлялась, я про них знаю.

Ну, пусть сами разбираются.

Где-то в шестом часу мы разыскали Молчановку — новобогатенький поселок, тривиальный шик которого несколько смягчался дикой зеленью, виллы-мухоморы выросли в лесу. Никто ни про кого ничего не знает, я чертыхался про себя, покуда в конце одной просеки на открытой веранде розовато-кирпичного двухэтажного особняка не заметил покуривающего Самсона — супруга. С нарастающим изумлением наблюдал он, как мы подъехали к воротам, выгрузились и я на руках поднес ему невестку.

— Вот вам подарок к Святой Троице!

— Клади сюда! — приказал он нелюбезно, кивнув на шезлонг. — Танюш, что случилось, где ты пропадала?

За нее ответил я:

— Они с Никитой… как вас там?.. Савельичем «калики перехожие», милостыней живут. (Самсон нахмурился.) Позови-ка Викторию.

— Она еще из Москвы не приехала.

Вот тут впервые почувствовал я ноющую какую-то тревогу. И поделился ею с Соном (дурацкое это прозвище было у супругов в ходу в интимные моменты, я знал от Вики).

— Не-по-нят-но! — протянул он нервно. — Предстоят ответственные переговоры с продюсером…

— А Ванечка где? — подала голос невестка.

— Где угодно. Надеюсь, с матерью. Он сегодня в Москве ночевал.

— А ты? — поинтересовался я.

— Здесь, естественно. Вчера закончили, с рабочими рассчитались. Из-за них тут и торчал, сегодня же отбываю.

— Что так?

— Человек я изнеженный, испорченный… без горячей ванны и телефона — не человек. Мне лично этот дом не нужен!

Самсон буквально повторил жену. «Мне лично этот дом не нужен, — говорила она ночью в клубе. — Для творца нашего строим, вдохновение неразлучно с уединением…»

— Ну, хоть покажи, похвастайся.

Комнаты в английских обоях благородных темных тонов почти пустые, кое-где повстречались раскладушки, одинокий столик с магнитофоном, табуретки, гардероб с зеркалом… Впрочем, Самсонов кабинет скудно, но обставлен — диван, шкаф, кресло, письменный стол с компьютером… «Какой прогресс! Занимаешься Пушкиным на компьютере?» — «Весной освоил, соблюдение тайны творчества гарантировано». — «То есть?» — «Вносится пароль, программа блокируется, „Клеопатра“ недостижима». — «А что, у тебя собратья по перу замыслы воруют?» — «Да ну… но ведь забавно!» — «И облучения не боишься?» (Мнительность Самсона мне была известна.) — «Есть приемчики. Говорили, железки помогают, но лучше всего, — Самсон понизил голос, — чистая шерсть. Покрыть голову…» Позади послышалось отчетливое хихиканье, мы обернулись: старик нищий слушает, вытянув худую длинную шею, как гусь. Сценарист усмехнулся пренебрежительно: «Вот экземплярчик гомосапиенса, а?» — и забрюзжал: «Библиотеку нет смысла на лето перевозить, а без книг я не жилец на этом свете!»

На первом этаже кухня, «удобства» и гараж. «Викины причуды — прямо из кухни за руль, видишь дверцу? — сквозь Сонин сарказм проступали и горделивые, и тревожные какие-то нотки. — Там нечего смотреть, строительный хаос…» — «Да ладно, не извиняйся, посмотрим…» — Мы протиснулись в просторное полутемное помещение, за нами — Савельич неотступной тенью (подружка его осталась в шезлонге), вспыхнуло мертвенно-голубое мерцанье.

— А машина-то где?

— Пока за домом, тут еще сохнет все.

— И сам ремонтировать будешь? — недоверчиво уточнил я, заглянув в автомобильную яму.

— Научусь. — Он подмигнул. — Научился же я водить.

Ага, за энное количество лет; тут ему жена сто очков вперед даст.

Выйдя на белый свет, Самсон опять закурил и пробормотал в пространство:

— Набирает людей, не посоветовавшись со мною.

— Ты что-то имеешь против моего участия в съемках?

Он не успел ответить: по широкой дорожке в разноцветных плитах, в ослепительных солнечных пятнах приближалась к нам блестящая известнейшая пара — Борис Вольнов и Рита Райт — герои вчерашнего шоу в ночном клубе «Артистико».

2

В какое-то мгновенье меня будто позвал настойчивый взгляд, я обернулся: за столиком в глубине залы с полукружьями арок и малиновыми занавесями незабвенная Виктория, смотрит в упор. В «перекуре» — мы снимали в очередь с напарником — подошел поприветствовать; она сидела со Львом Василевичем, сравнительно молодым, но шустрым сценаристом. «Вот, Коля, замахнулась на Пушкина, грядет двухсотлетие!» — «Прекрасно». — «Ты не хочешь поучаствовать?» — «Хочу — не то слово!»

Тут как раз окончилась «пляска чертей» (ключевой момент шоу), они рассеялись по зале, и находчивый Василевич подозвал одного из Мефистофелей: «Боря!.. Виктория Павловна, вы знакомы с Вольновым?» — «Лично — нет». — «Уверен, он вам необходим». — «А я не уверена». Она сразу подобралась и насторожилась: женственная и любезная, Вика мгновенно преображалась, коль речь заходила о работе. Но Вольнов уже подскочил, виляя хвостом, и непринужденно представился. Трехминутный разговор, о «Египетских ночах» — ни слова. И все же в Молчановку актер получил приглашение, очевидно на «смотрины».

А хозяйки все не было. «Задержалась в Москве, — объяснял хозяин на ходу. — Будем надеяться, уже в пути, раз столько гостей назвала…» Привел он нас в уютное тенистое местечко под липами, где, оказывается, был уже накрыт стол под полосатым зонтиком и стояли вкруг узорчатые белые стулья из пластмассы. В суете знакомств про бомжей забыли, как вдруг они выросли из зарослей, держась за руки, точнее, скрюченная Танюша повисла на Савельиче.

— Где сестра? — спросила она с ужасным беспокойством.

— Если б я знал! — Самсон нервозно взглянул на наручные часы. — Полседьмого…

— Семь, — уточнил я.

— Да? Остановились. — Он подкрутил колесико. — Ничего не понимаю. Главное, Ильи Григорьевича нет.

Я поинтересовался:

— Это кто ж такой главный?

— Здешний сосед наш, — отвечал Самсон уклончиво. — О! Возможно, она с ним, вместе прибудут… — Лицо его, довольно безобразное из-за выставленных вперед, длинных, как у вампира, зубов (впрочем, умное и тонкое), вдруг задергалось. — Голова болит смертельно… Присаживайтесь. Сестра Виктории — Татьяна Павловна. И… как вас?

— Никита Савельевич.

— Савельевич… Очень задушевно. Так вот, господа, ждать не будем, требуется принять… — Душистый армянский коньяк пролился в хрустальные стопочки, пальцы Самсона чуть дрожали. — Слава Отцу и Сыну и Святому Духу, и ныне и присно и во веки веков! Аминь.

— За великий праздник! — восторженно подхватил Савельич.

Выпили, закусили. Стол великолепен: груда бутербродов с икрой, с разнообразной рыбой и мясом, украшенных тончайшими ломтиками огурцов, помидоров, укропом, петрушечкой… в центре — фарфоровое блюдо с молодой картошкой. Молодец Самсон! Как приятно иногда пожить в вечерней летней истоме, ни о чем не думая, не вспоминая…

— Приятно бывает пожить, — подслушал мои мысли киноактер. — Виктория Павловна ничего вчера конкретно не сказала, но прошел слушок… — Он вопросительно взглянул на сценариста.

— Уже прошел? — поморщился тот. — Вика суеверна, клялась — никому… — опять наполнил стопки. — Мы действительно задумали вольную, так сказать, экранизацию «Египетских ночей».

— Кажется, уже была, — неожиданно заявил бомж. — Шницеля.

— Швейцера, — поправил сценарист со снисходительной улыбкой. — То был всего лишь эпизод в телесериале. У меня друга идея.

Кинозвезды жадно слушали, Борис сказал живо:

— Вам пришлось досочинять Пушкина! (Самсон скромно кивнул.) Эх, если б я умел писать… Я бы перенес действие в наши дни.

— Из Древнего Египта? — изумился бойкий бомж. — Я, конечно, человек необразованный…

— Вот и не встревайте, — перебил Самсон строго и мрачно, закурил. — Идеи носятся в воздухе.

— Нет, серьезно? — протянул Борис с удивлением. — Действие происходит…

— Сейчас, — докончил сценарист. — Да, сейчас! Это мой замысел. — Он вдруг приободрился, заговорил, с удовольствием обращаясь к черноокой красавице Райт. — Если вы помните содержание… к аристократу-поэту является нищий импровизатор с просьбой организовать платный литературный вечер в высшем кругу, на котором вдохновенно слагает стихи на заданный символ: царица египетская предлагает «рабам своим» ночь любви за жизнь. Переспал — наутро казнь. Желающие находятся. На этом «Египетские ночи» у Пушкина обрываются, но известен еще один набросок на ту же тему — диалог некоей «роковой женщины», госпожи Вольской, с ее поклонником Алексеем Ивановичем: найдется ли в наше время (то есть в пушкинское время) мужчина, способный на такой безумный порыв. И есть намек, что Алексей Иванович решится и дело закончится трагедией.

— Достоевский об этом писал, — обронила убогая, загадочно глядя прямо перед собой (у нее какое-то литературное образование, вспомнил я, корректором до исчезновения работала).

Самсон подхватил с увлечением:

— Совершенно верно! До какого сладострастного извращения дошел древний мир накануне явления Спасителя. Но Достоевский не продолжил свою мысль: как извратился уже христианский мир в эпоху Пушкина, где Вольская — новая Клеопатра, а русский, православный готов бросить вызов Всевышнему, рискнув своей бессмертной душой. И я рискнул, — Самсон усмехнулся, — перенести ситуацию исторического мифа в наш бешеный век, сейчас, сюда.

— Значит, той Клеопатры не будет? — робко уточнил бомж.

— Будет! Древнеязыческие сцены будут чередоваться с новоязыческими, так сказать, с современными; центральный образ, связующий два мира, разделенных тысячелетиями, — душа поэта.

— Я готов! — воскликнул неотразимый Борис с сексуальной трехдневной щетиной. — Почти бесплатно… а, совсем бесплатно!

Но тут перед нами возник громадный, как гардероб, господин в дорогом летнем костюме.

— Илья Григорьевич! — с ласковой укоризной попенял хозяин, вставая. — Ждем, ждем…

— Мне очень некогда. — процедил господин, энергично потирая красные ручищи.

— Милости просим…

— Можно вас на минутку?

— Присоединяйтесь!

— На минутку! — повторил Илья Григорьевич веско, выпучив глаза; и они с Самсоном удалились, оставив нас в тревожном каком-то молчании, которое неожиданно прервала убогая:

— С сестрой и Ванечкой случилась беда.

Присутствующие (и я в том числе) всполошились восклицаньями:

— Что? Что случилось? О чем вы?

И разом умолкли при явлении бледного Самсона с остановившимся взглядом.

— Катастрофа! — одно слово произнес он и рухнул на белый стульчик, внятно хрястнув костями. Танюша вскрикнула пронзительно:

— Что с Ванечкой?

— При чем тут Ванечка! — отмахнулся отец. — Банк на грани разорения.

— Какой банк? — сразу заинтересовался бомж.

— Да вы-то! — вскипел Самсон. — Вы-то куда лезете?.. Пардон. «Фараон». Его, его… — ткнул пальцем в воздух. — Слыхали, какая сейчас ситуация на бирже?

— Тебе-то что за дело? — удивился я.

— Он — спонсор, продюсер… то есть собирался. Словом, «Египетские ночи» скончались в зародыше.

Бомж спросил:

— А сколько надо?

Самсон с размаху выпил коньяку и обрел нормальный свой иронический тон:

— Если вы с Танюшей насобираете милостыни…

— Сколько надо?

— Если у вас есть полтора миллиона долларов, то на первых порах мне хватит.

Бомж тоже выпил и сказал жестко:

— Доллары найдутся. Но я не уверен, богоугодное ли это предприятие.

— Танюша, мы тебе всегда рады, но сумасшедших я не выношу, сам нервный.