Помоги проекту - поделись книгой:
Я машинально положил руку на грудь. Слово «детка» отозвалось уколом в сердце. Неужели они?.. Я поглядел внимательно на Еву и Жан-Поля. Неужели старый сатир?.. Катрин улыбалась. Но я знал, что есть такие жены, которые… Жан-Поля буквально окружали молодые девицы. На его месте я бы давно уже оставил попытки прорываться из окружения и выкинул белый флаг. Жан-Поль тактично кашлянул. Ева выжидающе улыбалась. Словаки хмурились. Мое вызывающее поведение шло вразрез с представлениями молодых европейцев о том, как угодить старым европейцам. Ну, что же. Я опустил забрало и прицелился.
— Положим на стол операционной меня. Согласен быть ммм… подопытной…
— …cobaye[30], — подсказала Ева.
Я принял это слово и ее взгляд, как рыцарь — платок, и стал неудержим.
— Несмотря на то что значительную часть жизни я прожил в странном государстве, созданном для того, чтобы ограничить Российскую империю наряду с цепью таких же псевдогосударств… я говорю о Молдавии… с репрессивным аппаратом и отсутствием свободы… я все равно свободнее любого французского автора. И в целом мы, на нашем диком фронтире, в условиях дичайшего капитализма, свободнее Франции, — сказал я. — Вы буквально сдавлены стереотипами, традициями и условностями… Вы боитесь, пусть даже и устами персонажей, сказать что-то гомофобное, расистское, националистическое, шовинистическое… еще сотню «-ического», — сказал я. — Но ведь настоящая свобода — это свобода быть кем угодно и, если хочется, и ксенофобом и шовинистом. Так какого дьявола? В культуре нет запретов. В искусстве нет запретов. Почему же они должны быть в жизни? У вас в городке есть тридцать членов Народного фронта. Мне сообщили об этом так, как будто здесь неисправна канализация.
Ева старательно следила за моим ртом, видно, речь — недурной словарный запас, но тяжелое произношение — доходила до нее с некоторым опозданием. Побудь в моей шкуре, ласковая, позлорадствовал я. Как я слушаю вашу стремительную — горным потоком — речь, сверкающую на солнце. Бурным течением уходит она от вас, до меня доходя лишь запоздалыми каплями брызг. Катрин — потомок гренадеров Гимлера и гвардейцев Фридриха — поощрительно улыбалась. Жан-Поль хохотал.
— Но фашисты убивают людей! — возопил словак, поправив очки, и я осадил коня.
Правда, чтобы пришпорить его и повергнуть врагов окончательно.
— Не идеи убивают людей, — воскликнул я. — Даже самые отвратительные идеи не убивают! Нацизм не убивает, фашизм не убивает. Убивает всякий раз человек. Есть много людей, которые ненавидят беженцев, меньшинства, русских, европейцев, христиан, мусульман… но которые и пальцем не шевельнут, чтобы идеи свои осуществить. И напротив, один не верующий в эти идеи, но склонный действовать человек в сто раз опаснее и страшнее. Итак, нельзя запрещать идеи, мнения… Свобода, вот что значит Европа. Даже свобода проповедовать пути несвободы… — торжествующе заключил я.
Потом мы поехали в Аспер. Городок представлял собой небольшое скопление старинных зданий, окружавших вершину горы. Из-за постоянной необходимости подниматься — или спускаться — тут уж все зависело от вашей цели, складывалось впечатление, что мы находимся на ацтекской лестничной пирамиде. Аспер — зиккурат, на вершине которого средневековые маги Франции, катары, кормят древнего ящера Солнца. Мы собирались постепенно. Место сбора было на маленькой площади в центре городка, ограниченной мэрией, церковью, рядом старинных домов и с четвертой стороны — небольшим обрывом. За ним, километрах в пяти виднелся городок, на вид более современный. Как объяснила мне Belle Parisienne, речь идет о новоделе. Дачный поселок, новое лицо провинциальной Франции, с горечью добавила она. Так наверняка говорили и о нынешнем Аспере, пожал я плечами. Году так в 1500-м. Belle Parisienne улыбнулась. Стикс с хохотом поддержал меня. Ткнул пальцем в грудь, сказал — не слишком ли распущена нынешняя молодежь, помилуй Бог. Босняк — чернобородый, худощавый и очень веселый, так что я сразу понял, что он о чем-то грустит, — рубаха-парень. Не затаив на сербов зла — потому что у нас на самом деле черт разберешь, кто там серб, кто хорват, а кто босняк и что вообще это такое, Владимир, хитро косил он взглядом, — после войны поехал в Штаты. Там устроился в кофейню баристой, что бы это ни значило. Учился… развелся… Сейчас Стикс жил в Эдинбурге, где преподавал в университете что-то связанное с лингвистикой и откуда прибыл в результате сложных перемещений, стыковых рейсов, поездок на такси и еще черт знает как. Достаточно того, поведал он мне, что предпоследним пунктом его путешествия был почему-то хорватский Сплит, а отсюда он намеревался вернуться — почему вернуться, ведь он прибыл не оттуда? — в Вену. Мы понравились друг другу сразу, два лукавых балканских лжеца. Он рассказал мне о нескольких совершенных во время осады подвигах. Я сразу же придумал страшные репрессии, которым подвергся в Молдавии за книги, но, сочтя этого недостаточным, добавил романтическое заключение и побег оттуда. Двое чужаков, непонятных Пятой республике, глазевшей на нас пустыми глазами гипсового солдата с карабином, в шинели и с фляжкой, мы выглядели здесь пришельцами. Из космоса? Берите ближе. Два лукавых средиземноморских типа, мы отлично смотрелись бы в графстве Тулузском, стране смуглых людей, еще не покоренных варварами с Ile de France[31]. Стикс добавил пороху в военные воспоминания, я — в свои похождения репортера. По смеющимся глазам собеседника все было понятно, да и мои не молчали. Памятник Солдату Первой мировой окаймлял скверик буквально метров двадцать на двадцать. Его уставили стульями и столиками, чтобы гости в тени могли попивать вино или пиво в ожидании начала чтений. Стикс галантно принес мне вина, себе взял пиво. Хлебнул, сморщился, и мы расхохотались. Все-таки балканский Меркурий жил в Эдинбурге, пивном городе. Подошла Belle Parisienne. Она, конечно, сразу представилась, но я тут же забыл, как ее звали. Молодая — лет тридцати пяти — и статная женщина с крупным задом. Чем-то она напоминала Еву, но, конечно, проигрывала по всем статьям. Belle Parisienne — прекрасная парижанка, так я звал ее, прикрыв показной галантностью отсутствие внимания и такта, не позволившее мне запомнить ее имя… а она с удовольствием отзывалась — жила в Париже, но родом была из этих мест. Время от времени она приезжала на фестивали помощницей, ее терпели за помощь в самом начале, но становилось видно, что статус ее постепенно дрейфует от «своего» до «гостя». В таком случае ей за все пришлось бы платить самой. Это с учетом вечных поисков себя, на которые Belle Parisienne тратила все свое время, было не в ее интересах. Поэтому она, подобно лозе, старалась прислониться к крепкому основанию. В этом году им стали мы со Стиксом. Как джентльмены, мы не возражали и сразу же приняли девицу в свою компанию, установив негласный надзор и защиту. Таким образом, никто особо не помнил, что здесь делает Belle Parisienne, но все сразу привыкли — на фестивалях все происходит быстро, как на войне, — что она с нами. Я вытащил пачку сигар, купленных в аэропорту Монреаля, и соврал, что вывез их с Кубы контрабандой. Дымок из сладковатого сразу приобрел пряный вкус преступления. Belle Parisienne отказалась от сигары и, закутавшись в шаль, присела на краешек стула. Близился полдень. На солнце неимоверно пекло, а в тени от холода стучали зубы. Земля контрастов, бросил откуда-то Жан-Поль, пробегая мимо. У стены церкви, ограничивающей площадь, выстраивали стулья, проверяли микрофоны. Ветер сорвал шаль с Belle Parisienne, я успел поймать. Good point[32], выкрикнул Стикс. Вновь захохотал. Мы улыбались. С ними оказалось просто. Я оглядел Belle Parisienne, не стесняясь. Крупная, она выглядела как настоящая молочница, существуй такие в реальности, а не в фантазиях разложившегося от сифилиса Мопассана. Простое черное платье до колен. Толстоватые, но все еще в форме ноги. Забавно, но Belle Parisienne была сложена куда пропорциональнее Евы. Скажем, если в Еве мерцала и ломалась пластика готического собора, то Belle Parisienne уже несла миру чресла и бедра светлым и солнечным Ренессансом. Никакой косметики, волосы, собранные узлом, всегда готовые к улыбке губы. Таких преследовал Вийон, с такими спал Вийон, и из-за таких дрался в парижских подворотнях Вийон. Belle Parisienne поймала мой взгляд, вздернула подбородок, улыбаясь, и позволила оглядеть ее еще раз под одобрительное хмыкание Стикса. Нам оказалось очень просто друг с другом. Будь я в иной форме, в ином месте и в иное время, я бы подумал о том, чтобы мы провели время втроем не только на площади для чтения. Но я был в Кербе в 2012 году, и я сгорал в лучах солнца, набросившегося на меня на вершине этого странного городка, как инквизитор на еретика.
— Он не средневековый, как вы могли бы подумать, — сказал мне Жан-Поль, когда мы подъезжали к Асперу. — Ему всего двести лет. Городок шахтеров. Расцвет. Дома. Потом все. Кризис, шахты закрыты. Город пуст.
— Я… мне… — сказал я, а потом вдруг решился. — Эта девушка… актриса, что читает книги…
— Какая именно? Секунду…
Пара фраз в телефон насчет обеда — сегодня нас ждет истинный лангедокский обед, Владимир! Рис с морепродуктами, салат с баклажанами, вино и, конечно, абрикосы на десерт. — И снова блуждающий взгляд.
— Прости… ты говорил что-то?
— Эта девушка… Ева… — сказал я задумчиво. — У нее удивительный… air[33]. Такой, ты знаешь… Средневековый. У нее ведь даже прическа как у средневековой дамы на барельефе церкви в Каденаке, где мы читали утром. Волосы свободно опущены, но по одной пряди собрано назад в виде венца… короны… как из кос, но…
Я замолчал, потому что запутался в словах, определениях и временах. Я и по-русски бы это объяснить не сумел.
Жан-Поль задумчиво улыбнулся.
— Хочешь узнать, как я попал в Керб? — спросил он и продолжил, не оставляя времени для вежливого согласия: — У меня произошел разрыв, и мне захотелось найти прибежище на другом конце если не света, то Франции. А вообще я жил в Нормандии… Раскрыл карту и вот я здесь. А уже потом я попал в Берлин и там встретил Катрин.
— Да, — произнес я задумчиво. Потом спохватился: — Что ты хочешь мне этим сказать? — спросил я, улыбаясь и уже готовый протестовать, но лишь слегка… чуть-чуть…
— Я рассказал тебе про Катрин, потому что мне нравится говорить о ней, — сказал Жан-Поль, почесав нос, отчего мы едва не вылетели с серпантина в ущелье, ограничивающее Аспер. — Ты не спрашивал меня о ней, а я — тебя. Я просто говорю о ней, едва раскрыв рот… как поет птица.
— Et quoi…[34] — продолжал упорствовать я.
— Он хочет сказать, — перегнулся к нам дремавший сзади и не подававший никаких признаков жизни за исключением храпа Стикс, — что тебе нравится просто говорить о Еве!
Я заулыбался:
— No, no, mais si!»[35] — и мы посмеялись. Трое мужчин. Стикс был младше меня на два года и женат вторым браком. Жан-Поль — старше на тридцать лет и в третьем браке. Видимо, все это было им не в новинку, да… Они оба знали, о чем говорят. Я не спрашивал о Еве, а просто говорил о ней — и это доставляло мне удовольствие.
И этого мне было достаточно.
…Belle Parisienne предложила поменяться местами. Здесь слишком жарко, Владимир, ты сгоришь до выступления, сказала она хорошо поставленным голосом певицы. Belle Parisienne сошлась в 18 лет с музыкантом и жила с ним, пока училась пению и музыке. Они бы остались вместе, не раздражай он ее тем, что каждый год менял инструмент. В конце концов чехарда гобоев, саксофонов, гуслей и цимбал взбесила чаровницу, и та, топнув полной ножкой, отправилась бродить по Франции и миру. Порхала пожелтевшим листом платана. Когда деньги кончались, Belle Parisienne шла в офис и работала 1–2 месяца на скучных никчемных работах. Или получала место в каком-то культурном проекте региона. Она призналась нам, что это ждет ее после фестиваля. Но затем — сладко жмурясь, призналась Belle Parisienne, — ее ждет Астурия. Дубы и желуди, свиньи и Писарро. Кто-то из далеких ее предков родился в Астурии… она чувствует… вот и поедет туда на месяц-другой. Глядишь, и обоснуется где. Я решил, что она едет в Астурию за новым мужиком. Глянул на Стикса, и тот почему-то кивнул. Так и есть, дружище? — говорил он взглядом, прочитав мои мысли. Я оглянулся. Мы сидели под платанами.
— Знаете, как зовут эти деревья русские? — спросил я, и по привычке, перенятой у Жан-Поля, сразу добавил, не дожидаясь согласия: — «Les femmes sans honte»[36].
— Но почему? — воскликнула весело Belle Parisienne.
— Они скидывают с себя кору, как одежду, — сказал я.
Стикс улыбнулся, хмыкнул: и, разведя руками, нарисовал в воздухе то ли сердце, то ли задницу. Этот меланхолический жест в его исполнении означал «да», «нет», «быть может» и вообще все. Он так реагировал на всё. Belle Parisienne, улыбаясь, сказала:
— Ты кого-то ищешь?
— Нет, с чего бы… — удивился я.
— У тебя вид человека, который кого-то ищет, — настаивала она, чуть повернув голову.
— Ты сбиваешь меня с толку ямочкой на щеке! — запротестовал я.
Мой комплимент был принят, мой блуждающий взгляд — прощен. Я продолжил сидеть на солнце, хотя лицо мое уже нещадно горело. Но мне хотелось, чтобы Ева увидела меня сразу. Но она так и не появилась… Наконец все оказалось готово, и нас усадили в круг, после чего словно из ниоткуда — церковь, шепнул Стикс, — появились чтецы, во главе которых шествовала Ева. Там шли несколько молоденьких актрис, и уважаемый мэтр — я понял это по его артистическому костюму и гриве волос, — и несколько крепких профессионалов… Но всех их затмевала Ева — моя Ева — словно обвалившаяся со скульптурного пояса, обрамлявшего церковь. В цветастой длинной юбке и кофте, спадающей с одного плеча, она встала на баррикаду Марианной культуры, странного то ли русского, то ли балканского писателя и сделала это не ради смехотворных «свободы», «равенства» или «братства». Ева вышла на баррикады ради меня. Она взошла на трибуну готовой умереть в огне девственницей. Принесла себя в жертву вместо меня. Ведь это я, я должен был своим жалким, глухим, прерывающимся голосом читать все то, что написано когда-то совсем другим человеком… Она спасла не Францию, она спасла больше — меня. И я любил ее еще до того, как она подошла к микрофону и прочитала несколько страниц из моей нелепой, забавной, меланхоличной книги, и прочитала их так, что в меня влюбились все присутствовавшие.
Я сидел, зажав руки между колен, и глазам своим не верил.
А она под аплодисменты собрала листы, которые ветер то вырывал у нее из рук, то вручал обратно… словно играл, и села рядом со мной. Повернула лицо. Улыбнулась. Приподняла брови — итак…
— C’était génial[37], — сказал я.
— C’est à dire pas mal[38], — уточнила она.
Я улыбнулся. Она помнила мои шутки. Мои глаза наполнились слезами. Господи. Она помнила, о чем я говорил вчера! Колокол на церкви зазвонил. Мы терпеливо подождали, пока он умолкнет и начнет чтения следующий артист, тот самый, в небрежном костюме и с гривой…
— И все-таки, Владимир, — произнесла она, и даже кокетливо. — Comment tout s’est passé?[39] — спросила она.
После чтений и обычной порции шуточек, которыми я всячески открещивался от публики — это самый вежливый способ дать понять людям, что ты не желаешь отвечать на их вопросы, — нас ждал поздний обед. Еда раздавалась с трех столов, поставленных в уголок скверика. Я заглянул за спины поваров, и у меня закружилась голова. Их отделяли от ущелья — начинавшегося, впрочем, не сразу, а чуть поодаль, со ската, — лишь остатки каменной стены. Интересно, откуда она здесь, если городок построен не в Средние века, подумал я, становясь в очередь. Поочередно мне сыпали на тарелку рис, салат, лили в стакан вино, резали хлеб огромными ножами. На раздаче салатов стояла Эльза. Все хорошо, Владимир? — Да, великолепно, моя девочка. — Демократизм — особый стиль фестиваля Les jours et les nuits de Quérbes, — пояснил кто-то из добровольцев. Надеемся, вас это не стесняет. Даже президент фестиваля ест со всеми… Жан-Поль издалека помахал мне. Мне было все равно уже — простота этого фестиваля начинала мне нравиться. Столы для еды уходили вниз по длинной улочке между церковью и крепостной стеной. Как оказалось, упирались в тупик. Люди — зрители, добровольцы и артисты — усаживались, переступая через высокие скамьи. То и дело вспыхивали зажженные лучами Солнца бутылки красного, посвященные Дионису и всей его честной компании, в которую мы на несколько часов превратились. Хохот, тарелки, ветер, уносящий пластиковые стаканы. Я будто на дно винной бочки нырнул. Отодрал со дна пару моллюсков и, вынырнув, сплюнул скорлупу в свою тарелку. Стикс, смеясь над чем-то, пошел за второй порцией. Я выпил еще вина. Belle Parisienne, присевшая к нам, напевала что-то, уткнувшись подбородком в ладонь… Люди шли мимо и садились, вставали и снова садились, перемешивались, словно ингредиенты того самого средиземноморского риса, что мы ели, — и смешивали нас в узкой посудине с высокими краями. Изредка солнце добавляло щепотку жара, а когда мы уже совсем изнемогали от него, то пересаживались к стене церкви, где за пару минут промерзали до костей. Тут тебе и вино кстати!
— И все-таки, ты словно кого-то ждешь, — сказала Belle Parisienne. — Ну или tu as l’air fatigué[40], — добавила она.
— Открою тайну. Я с детства напускаю на себя такой вид, чтобы от меня все отстали и не заставляли работать, — сказал я.
— Браво! — захлопала она в ладоши.
— Ну, а ожидание кого-то?.. Ты так от чего бежишь? — спросила она.
— Долгая история, — ответил я, но потом выпил еще и расхрабрился: — Ты можешь оказать мне дружескую услугу… как дама?! — спросил я.
Она смотрела на меня с выражением все того же веселого недоумения.
— Да, это сложно… — сказал я со вздохом. — Была бы ты русской, ты бы поняла…
— Я, черт побери, русская! — воскликнула она, потянувшись за бутылкой (белое плечо, легкий запах пота, свесившаяся к земле грудь в вырезе). — Я две недели в Москве прожила.
— Мне нравится одна девушка… Ну, ты знаешь… Даже не знаю…
— Courage! — щелкнула она пальцами, смеясь.
— Даже не знаю, правильно ли это, — сказал я.
— Любовь… — она раздула ноздри, — это прекрасно! Я была как-то в Буэнос-Айресе… Уже после моего музыканта. Не поверишь, настоящий Нью-Йорк, а заканчивается пустыней! Выходишь с Бродвея в пыльную степь, где даже кактусы не растут. И какого красавца я там встре…
— Я женат, — сказал я.
— Tout le monde est marié![41] — вскинула она вверх кисть и раскрыла словно испанский веер.
Я понял, что ее догадки насчет Астурии небезосновательны. Еще я понял, что за ней, как за ее далеким пращуром Писарро, можно пойти хоть на край света. Такая выведет. Я решился.
— Это моя актриса… Ну, та, что читает тексты… — сказал я тихонько. — Она все время в темных очках, — пояснил я, наклонившись через стол и чувствуя винное дыхание Belle Parisienne, склонившейся ко мне. — И я не могу понять, смотрит ли она в мою сторону или нет. Мне кажется, она заинтересована во сне. Ну, а вдруг нет? Ты могла бы понаблюдать за нами денек и произвести экспертную оценку?
Ветер нагнал туч, и в нашем колодце потемнело. Вернувшийся Стикс нашел меня улыбающимся и дрожащим от холода, в то время как Belle Parisienne отфыркивалась вином и смешками.
— Итак, друзья мои, — сказал Стикс. — Нас ждет потеха.
Речь шла о шутовской антиэкскурсии по городку.
Как мне описать это удивительное представление? Вернее, его атмосферу карнавала, сказки и паломничества? Я не могу этого сделать, поэтому ограничусь лишь перечислением воспоминаний и образов, которые сумел сохранить.
Сначала я решил, что присутствую на клоунаде. Двое актеров, облаченных в одежды буржуа — скорее французского буржуа середины 80-х годов, чем нынешнего, одетого еще стильно и безупречно… — разыгрывали сценку, в ходе которой один изображал мэра соседнего городка. Другой — с мегафоном и карточками, с которых якобы зачитывал текст экскурсии, — представлял гида. Они не говорили, но читали речитатив. Я оставил всякие попытки уловить смысл их скороговорок примерно на пятой минуте экскурсии, сосредоточившись на отдельных словах. Мэрия, налог, небывалый рост, успехи промышленности, Средневековье, имена актеров, местных депутатов, французских политиков общенационального масштаба… Я решил, что это не очень интересно, хотя публика придерживалась прямо противоположного мнения: толпа обступила клоунов тесным кольцом и хохотала. Причина, по которой не уходил я, возвышалась за зрителями. Рослая Ева, скрестив руки на груди, наблюдала с веселой улыбкой за игрой коллег, видимо оценивая их выступление по какой-то своей профессиональной шкале. По обыкновению, ставшим моим ритуалом, я быстро постарался запомнить, как одета Ma Dame. Я видел — простая и достаточно длинная белая… снова белое! Юбка — я видел лишь лодыжки, одна из которых казалась оцарапанной чем-то… не иначе розовым шипом — и блузка аквамаринового цвета. Я сделал несколько шагов назад и смог наблюдать Еву, не оборачиваясь — мне достаточно было встать, чуть повернувшись боком. При этом я, правда, упустил из поля зрения клоунов. Один из них, провоцируя публику, пытался добиться ответа на вопрос: помнят ли они даты начала и конца Средневековья. Очевидно, речь шла о церкви, к которой мы вот-вот должны были направиться и которая была указана в качестве первого пункта нашей антиэкскурсии. Люди вновь очень смеялись, и, судя по детским голосам, доносившимся из толпы, клоуны пытались добиться ответа от школьников. Конечно, безрезультатно. Это вызвало шквал импровизаций относительно качества среднего и высшего образования во Франции. Клоун, изображавший чиновника, сказал что-то о декрете и манифестациях, и толпа взорвалась аплодисментами. Оживленнее и радостнее всех хлопал в ладоши мэр Аспера, благодаря которому фестиваль и проводился. О, Франция. Я завороженный посмотрел на Еву. Ветер играл ее юбкой, как флагом, и я различил на ней золотые и синие лилии. Но это пятна от чересчур яркого в это время солнца мерцали в моих глазах. Юбка Евы была чиста и бела, она спадала на ноги ее белейшим снегом, который я находил прошлогодним… уж больно старомодной выглядела ее юбка… немножечко нелепой… в окружении моднейших нарядов посетительниц и волонтеров… Но, пусть и прошлогодний, он был все так же чист и бел, словно только накрахмаленная скатерть. Солнце припекало все жарче, оно уже взошло над шпилем церкви, и гости старались спрятаться за зонтиками. А я не чувствовал жары. Мне веяло горной прохладой и ледяными ручьями от юбки Евы. Что же тогда напоминала мне ее блузка? Нежнейшие небеса Аквитании, провожающей свою королеву на туманный остров, за чужого короля. Ева улыбалась, и я был счастлив. Она слегка хмурила брови, улыбаясь, и у меня дрожало что-то в груди — я списывал все на ущемление нерва, бесконтрольную дрожь мышцы — хоть я и привык к тому, что она всегда слегка хмурится. Ева. Ева. Я повторял ее имя и, кажется, уже не про себя, а вслух. Уж, по крайней мере, шепотом — это точно.
— …раж? — вырвал меня из забытья голос из микрофона.
— Пардон? — ошеломленно переспросил я.
Оказывается, я уже находился в центре толпы — словно помощник фокусника — и смеющиеся лица окружали нас, сливаясь в ожерелье цыганки. Вечные кочевники, они проходили через Керб во время своих миграций в старину, некстати вспомнил я рассказы Жан-Поля. Еще ряд церковных свечей, мигающих, колеблющихся, напомнили мне лица толпы. Над ними же, статуей Мадонны, возвышалась Ева. Как всегда, когда я попадаю в центр внимания, меня бросило в жар. Артист-«гид» в клетчатом кепи, своего рода коллега, от которого я ждал хотя бы подсказки или помощи… ну, хоть малой толики сочувствия во взгляде!.. смотрел на меня отстраненно. В его взгляде я не увидел ничего, кроме средневековой враждебности к чужому. Он высмеивал меня, как циркач — калеку на улицах Парижа эпохи Валуа.
— Encore une fois s’il vous plait[42], — сказал я, напряженно улыбаясь.
— Анкорррре ун фюа сыль ву плэ! — передразнил он мой акцент с точностью попугая.
Я расхохотался с остальными. Акцент и в самом деле звучал забавно, я никогда не слышал свой французский со стороны и, зная, что он несовершенен, никогда не представлял, что он так плох по части произношения. Клоун побродил вокруг меня, уже готовый выкрикнуть в меня что-то, как я, внезапно вспомнив ответ, воскликнул:
— Конец пятого века, конец пятнадцатого, — сказал я.
— Quoi? — спросил клоун.
— Начало и конец эпохи Средневековья, — сказал я, добившись на мгновение полной тишины и буквально слыша, как бьется на ветру юбка Евы.
Клоун уже начинал смеяться, когда я добавил:
— Malheureusement, mon français me permеt de comprendre votre première question seuleument maintenent. Je repondrais aux autres demain. Peut-etre… si je réussirais à comprendre jusqu’au ce temps-là[43].
Думаю, приготовь мы эту репризу, она не прошла бы лучше. Аплодисменты, смех, кто-то даже кепку подбросил. Что-то похожее на тень уважения — а может, узнавания Своего? Я много думал об этом позже… — мелькнуло в глазах актера. Он похлопал меня по плечу и продолжил выступление, переключившись на памятник Неизвестному Солдату, к которому повел толпу. Я поймал улыбку одобрения на коралловых устах Евы и ощутил себя и ее со стороны: две одинокие, молчаливые фигуры на залитой солнцем средневековой площади на фоне удаляющейся куда-то толпы, ведомой кербским крысоловом с мегафоном вместо свирели. Два памятника с церковного барельефа, два древних камня кельтского еще храма, обтесанные и вписанные в готический ансамбль веками позже. Она улыбалась, глядя на меня, я же смотрел в ее лицо и не мог остановиться — словно река, она уносила меня. Моя Гаронна, с желтыми крапинками в мутном коричневом потоке, глаза Евы кружили меня водоворотом, перед тем как опустить мягко на перину илистого дна. Я умирал, глядя в ее глаза. Мне ничего не хотелось, лишь только чтобы так мы стояли вечность — на дне Океана, самого древнего из всех существующих, Океана атмосферы, чьи глубины мы украшали с Евой собой, как фигуры с причудливых старинных кораблей, чьи доски давно уже разъела соль воздуха, кислород. Я чувствовал, как горит мое лицо — это рыбы, проплывающие мимо, задевали его своими хвостами.
— Ну, что же вы, Владимир, — сказала Ева.
Спохватившись, я учтиво пропустил ее перед собой, и мы пошли по улочке за представлением.
Чуть позже я понял, что, возможно, Ева имела в виду вовсе не это.
…обойдя памятник бравому вояке Первой мировой, со штыком наперевес охранявшему Керб — причем обойдя строевым шагом, — клоун вспомнил де Голля, нацистов, Гитлера, Трампа (приближались выборы в США) и, конечно, Национальный фронт. Не обошлось без шуточек про беженцев и тех, кто не желал их видеть. Даже беспощадная сатира во Франции политкорректна.
Остановившись под окном небольшого дома — игрушечные почти ставни, окрашенные в розовый цвет, выглядели чужими, поставленными для представления… — выходящим на площадь у церкви, клоун начал звать владельцев. Судя по взрывам хохота и тому, что ставни так и не раскрылись, клоуны выкрикивали что-то обидное. Я заметил, что действо постепенно утрачивает характер клоунады и все больше напоминает какое-то средневековое шествие, участниками которого становились все зрители, не исключая и меня — и вот уже мы швыряли зонтики, выданные перед экскурсией «на случай дождя», в ставни, празднуя день непослушания. Впереди всех метал зонт, выданный помощником клоуна, печальным мужчиной с внешностью бассета, мэр Алан. Наконец ставни, обстрелянные зонтами, раскрылись. И мы увидали… клоуна в одежде чиновника. Он, так и не произнесший ни слова в ходе представления, лишь грозил кулаком да корчил сердитые гримасы. «Гид» ловко швырнул в него апельсином и попал. Все это время — с первой минуты «экскурсии» и до последней — он произносил свою речь… бурный поток шуток, сравнений, хлестких словечек и острот. Его речь вела нас за собой по мощенной булыжником улице, поднимала на площадки, с высоты которых открывались захватывающие виды на долину, и заводила в тупички, перегороженные, словно по иронии судьбы, могильными плитами… такими, впрочем, древними, что их использовали просто как камни. Мы пропетляли мимо дома престарелых, некоторым из обитателей которых хватило сил подойти к окнам и помахать в ответ на сердитое бурчание клоуна, жаловавшегося на чрезмерно возросшую продолжительность жизни во Франции, что тяжким бременем ложится на плечи налогоплательщиков… вновь поднялись к церкви, от которой нас было увели. Здесь, под статуей Христа Распятого и позеленевшего от времени и тошноты, вызванной, безо всяких сомнений, потерей крови — я цитирую то немногое, что понял в речи клоуна, — мы стали свидетелями нескольких богохульных шуток… Клоун разулся и стал швырять свои ботинки в Христа с благополучной внешностью аббата XIX века, больше озабоченного симпатичными прихожанками и статьями в «Revue littéraire», чем верой. Здесь висел Христос времени Нового, прикрепленный к церкви времени Старого. Инородное вкрапление… метка ученых на теле доисторического крокодила… Он никак не отреагировал на летающие около его носа и роскошных, рассыпанных по плечам кудрей, ботинки. Гид, поймав их, обулся, и, удовлетворенный сам и удовлетворивший запросы публики — только в тот момент я понял, насколько все же утратили веру французы, — стал что-то выкрикивать. Очевидно, требовал реакции. Она не замедлила последовать — колокола зазвонили. Видно, местный кюре, раздраженный постыдным действом, не сдержался и стал в знак протеста заглушать слова клоуна. Но то лилось масло в костер. Толпа оживилась, я видел горящие глаза, раскрасневшиеся лица… еще чуть-чуть, и кюре бы потащили на гильотину… да и был ли кюре? Я всего лишь слышал колокольный звон, который мог оказаться иллюзией… как Керб, как фестиваль… как вся моя жизнь… и толпа, галдящая у церкви, влекла меня за собой. Изредка выныривая из нее — мы глумились над домом мэра, причем сам он, как водится, стоял в первых рядах… я понял, как некоторые французские чиновники пережили революцию… а после застывали на краю обрыва, за которым возвышались дома новых буржуа, уродующих архитектуру старой Франции, за что их и высмеивали, — я старался найти хотя бы взглядом наивысшую точку, чтобы спастись и не уйти на дно слишком быстро. Моим маяком светила Ева. Она единственная умудрялась оказаться во всех точках маршрута, никуда не спеша и не передвигаясь бегом. Она или знала, куда мы пойдем — а почему нет, это же ее коллеги, они могли предупредить Еву… — или догадывалась, и всякий раз очень точно. Выныривая из толпы, я обнаруживал всякий раз на новом месте ее. Она вышагивала, как цапля — важная, неторопливая, очень сосредоточенная. Один раз я встал за ней и смотрел сквозь просвеченную солнцем юбку на ее ноги. Темные колонны… прохлада церковных нефов… Ева стала моим собором, и я молился ей. Мы же тем временем пронеслись по улицам всего городка и осквернили все, до чего смогли дотянуться, — задницу разве что небу не показывали. К нам словно Вольтер сошел. Я понял наконец, что никаким сыном нового времени он не был — наследник злоязычных кельтов, он лишь следовал традиции предков и их вечных карнавалов и ярмарок… Клоуны посыпали улицы города типичным французским остроумием словно рисом — процессию молодоженов. За короткий срок я узнал о существовании большего числа идиотов, чем за всю свою жизнь, — всех их высмеяли и всем указали их место в пантеоне кретинов, от Ле Пена до неизвестного мне местного сатирика, — постепенно мы спустились в небольшой парк за церковью. Я вновь потерял из виду Еву. Клоуны в это время начали жарить сосиски, извлеченные из карманов — взрыв восторга ребятишек, — прямо на решетке для стоков воды, что я воспринял каким-то непонятным мне намеком на коммунальное хозяйство городка, и толпа потонула в дыму. Ветер подул, и я отчетливо увидал языки пламени, пляшущие под ногами Евы, и ее фигуру, стянутую цепями у столба. Участники шествия, окутанные плотным, серым из-за жира дымом, оказались словно в средневековые одеяния одеты. Я бросился через толпу к Еве, но столб дыма скрыл ее от меня. Когда же мы встретились, все уже рассеялось: дым, толпа, морок. Ева стояла, покусывая губы, и глядела на меня.
— Comment vous trouvez ce petit spectacle?[44] — спросил я с заинтересованным видом.
— C’est magnifique[45], — сказала она. — Seuleument le vent[46], — пожаловалась она, и я уставился в ее декольте на обгоревшую грудь.
Мы вновь оказались вдвоем. Лишь поодаль клоуны, устало снимая верхнюю одежду, переговаривались негромко.
— C’est dommage qu’on doit sortir plus tard…[47] — сказала Ева.
— Malheureusement, oui[48], — согласился я.
— Quoi faire[49], — подхватила она. — Peut-etre l’année prochainе[50].
— Ça serai une fete[51], — сказал я. — Quand meme je suis pas pret vivre une année sans vous[52], — признался я, вдруг набравшись храбрости.
Молчание. Один из клоунов, облачившись в замшевую куртку, пошел к решетке стока и вылил туда бутылку минеральной воды. Шипение, остатки дыма. Запах горелого мяса.
— C’est quoi, Vladimir, l’invitation à Montréal?[53] — спросила она.
Бьющееся часто сердце. Пересохшее горло. Жизнь, поставленная на бросок кости. Я облизал губы, не думая, как выгляжу со стороны, жаром полыхало мое лицо.
— Pourquoi pas[54], — сказал я.
Должно быть, это прозвучало не слишком уверенно. Ева ничего не ответила и, взяв меня под руку, пошла к церкви. Там уже расставляли столы и раскладывали на них книги.
— Je voudrais préciser quelques noms si vous n’etes pas[55], — сказала она.
Поделиться книгой: