Помоги проекту - поделись книгой:
Постепенно жильцы заселили все квартиры.
Даже папа с мамой уже не знали, сколько семей живёт в этой новостройке. Но самое странное, что мы не находили вообще никаких отходов.
— Там, где живут люди, всегда есть и отходы, — говорил дедушка. — Это великая прописная истина мышей.
Отходы и правда были. Вот только люди бросали их в мусоропровод, и отходы исчезали в контейнере в подвале. Но мы никак не могли попасть в помещение с этим контейнером.
Вскоре мы оголодали в новостройке ещё сильнее, чем прежде в продуваемом сарайчике. Там у нас были хоть крошки от строителей.
Она чуть не наступила маме на хвост и замерла.
— Мы-ы-ыши! Парази-и-и-иты! — закричала она.
Прибежал управдом. В коридор выскочили остальные жильцы.
— Мыши? — кричали они. — Как, мыши? В этом доме?
— Неслыханно!
И тут люди, которые обычно молча проходили мимо друг друга, заговорили между собой.
Управдом сказал:
— Я уничтожу этих наглых пришельцев! (Так и сказал: «пришёльцев»!)
Мы побежали обратно в подвал, к нашим коробкам, и спрятались там, как могли.
— Ну вот, — сказал дедушка, — скоро объявится кошка.
Он так произнес слово «кошка», что у меня побежали мурашки от страха.
До тех пор в доме жила только собачка, тоненькая и благородно-нервная левретка, к тому же такая задавака, что нас, мышей, она даже не чуяла.
Но если теперь в доме появится кошка, добра не жди. Ведь в этой новостройке, как я уже говорил, не было ни одной дырочки.
Эх, какие же славные были времена, когда мы жили со старым котом Карло и пуделем Изегримом.
Но кошки в доме так и не появилось. Наоборот. На следующий день управдом даже оставил в подвале кусочек сала.
Дедушке стоило немалых сил удержать нас, мышат, чтобы мы не кинулись есть это сало. Он объяснил нам механизм мышеловки. Но мы не очень-то хотели ему верить, так что он ткнул в сало тростью. Щёлк! Железная скоба захлопнулась и сломала трость пополам.
При первом удобном случае наша семья сбежала из этого ужасного дома.
Старый добрый двор тоже изменился. Теперь там был скучный, коротко стриженный газон. Оба куста бузины срубили, а на их месте посадили низенькую живую изгородь. Дровяной сарай снесли.
В конце концов мы нашли в наружной стене новостройки вентиляционную шахту, куда можно было забраться через узенькую щель. Здесь мы хотя бы могли укрыться от кошек и управдома. Но до чего же неуютно тут было. В обитой жестью шахте всё время дул холодный ветер.
И всё-таки теперь у нас была крыша над головой.
5
Поскольку в новостройке нам нечего было есть, пришлось искать прокорм в окрестностях. Искали все: и мама, и папа, и дедушка, и мы, мышата.
Я часто ходил на вокзал. Дорога была длинная и не очень-то безопасная, ведь на улицах полным-полно машин. Зато на вокзале всегда было чем поживиться: выброшенный хлеб, картошка фри, а нередко и кусочек сыра. Иногда дедушка — если самочувствие позволяло — ходил с нами. Тогда мы осторожно перебирались через рельсы и перроны, на которых стояли люди в ожидании поездов.
— Видишь, — говорил дедушка, — все эти поезда едут в дальние края.
— Ив Швейцарию тоже? В мышиный рай?
— Да, и в Швейцарию едут.
Здесь, на вокзале, можно было хоть помечтать. Я представлял себе, как получу диплом сырогрыза и буду выгрызать в швейцарском сыре чудесные дырочки, да так аккуратно, что никто не заметит и следа моих зубов.
А вечерами я лежал и мёрз в вентиляционной шахте. И даже самое толстое гнёздышко из тряпок не спасало от сквозняка.
Мама всё время говорила: «Нам нужно выбираться отсюда, и притом как можно скорее. Надо найти что-нибудь получше!»
Но где?
В старых домах на Райской улице издавна жили мышиные семьи, и они ревностно охраняли свою территорию.
В других новостройках мышам приходилось ещё туже, чем нам. Там регулярно обрабатывали подвалы каким-то химическим средством, его ещё называли химической дубиной. На кого такая дубина упадёт, тот уже не очухается.
От этого погибли родители Изольды. Однажды вечером мама увидела на улице плачущую маленькую мышку. Та рассказала ей, что управдом только что вынес из дому тела её родителей. Никаких родственников у неё не осталось. Тогда мама приняла мышку-сиротку Изольду, так её звали, в нашу семью.
С тех пор как Изольда стала жить с нами, мы обычно ходили на вокзал с ней вдвоём.
Со временем мы нашли на вокзале ларёк, возле которого всегда валялось много всяких вкусностей, например картошка фри. Но к сожалению, многие лакомства были испорчены кетчупом, которым люди, по необъяснимым причинам, поливают еду.
Само собой, бродить по вокзалу с Изольдой было куда веселее, чем с дедушкой. Мы частенько сидели под краем перрона, тесно прижавшись друг к другу, и слушали объявления из громкоговорителя: «Внимание, будьте осторожны, с пятнадцатого пути отправляется поезд Мюнхен — Париж».
— Париж, — говорил я, — как же хорошо звучит!
А потом мы смотрели, как мимо нас катятся колёса.
6
И вот, однажды в пятницу, незадолго до Рождества, всё и случилось. Мы с Изольдой прошмыгнули на перрон. Дело было ночью.
Возле двери одного багажного вагона, куда грузили чемоданы и коробки, мы нашли крошки пирога. Они просыпались из порвавшейся рождественской посылки. След из крошек вёл с перрона в багажный вагон.
Забежать в вагон меня заставил не только голод, но и любопытство.
Пока Изольда подбирала крошки на улице, я осматривался в вагоне. Здесь были сложены чемоданы и коробки, а у стенки даже стояли несколько пар лыж. Дверь в конце вагона была открыта, через неё можно было заглянуть в соседний. Я проскользнул туда.
В этом вагоне было много отделений, и в каждом из них — по шесть сидячих мест. Как же тепло и уютно тут было. Мне вдруг так захотелось прилечь отдохнуть, прежде чем возвращаться на холод.
Когда я проснулся, вокруг всё тряслось и стучало. Перед собой я увидел человеческие ноги в башмаках. Я осторожно выглянул из-под сиденья — люди сидели и читали газеты. За окном в темноте мелькали огни. Постепенно я понял, что это не сон — я и вправду оказался в поезде, который куда-то едет!
Я, конечно, ужасно испугался, но, немного успокоившись, решил, что поезд рано или поздно наверняка вернётся в Мюнхен. Тогда я ещё не мог знать, что у каждого железнодорожного вагона есть свой «домашний» вокзал — станция приписки. Вагон, в котором оказался я, был приписан к Гамбургу, его прицепили к мюнхенскому составу только на замену другому, сломанному вагону. Обычно же этот вагон ездил по маршруту Гамбург — Кёльн. К счастью, тогда я всего этого не знал, а потому сидел под лавкой, чуть не пища от восторга, и поедал хлебные крошки, которые сыпались с бутербродов пассажиров. Время от времени поезд останавливался, и объявляли станции: Гёттинген, Ганновер, Люнебург, Гамбург.
В Гамбурге вышли последние пассажиры. Теперь я мог спокойно бегать из одного купе в другое. Я нашёл массу изысканных лакомств: шоколадный кекс, кусок бутерброда с сыром и несчётное количество крошек от хлеба и пирогов. В этом вагоне смогли бы наесться три мышиных семьи. И удобных укрытий хватало. Я обустроил себе гнёздышко в обшивке труб отопления.
Всем, кто планирует подобное путешествие, даю совет: зимой ни в коем случае нельзя прижиматься к трубам отопления — можно запросто обжечь шкурку.
Свой уголок я выстелил шарфом из верблюжьей шерсти, забытым кем-то из пассажиров. Через щель в обшивке трубопровода мне было видно окно, а за ним — небо. Так что я всегда знал, какая погода на улице.
7
День за днём, неделю за неделей я катался от Гамбурга до Кёльна и обратно. Когда в купе никого не было, я забирался на подлокотник сиденья и смотрел в окошко: заснеженные поля, покосившиеся домики, горы, реки, мосты; однажды на развилке просёлочных дорог стояли три бидона молока. Всё медленно проплывало мимо.
Вот какими оказались дальние края. До чего же красиво!
Но иногда я грустил, вспоминая о родителях, братьях и сёстрах, и об Изольде. Как чудесно было бы колесить по миру вместе с ними, в тепле и сытости, и никаких тебе кошек. Однако времени для грусти обычно оставалось немного, ведь в вагон садились новые пассажиры. Они задвигали чемоданы под сиденья и поднимали их на верхние полки, а потом у меня перед глазами снова оказывались ноги женщин, мужчин и детей, и снова на пол сыпались крошки хлеба и пирогов.
Вскоре я выучил все станции наизусть и знал, какая остановка будет следующей, ещё до объявления через динамики: Гамбург, Ганновер, Билефельд, Дортмунд, Кёльн. А на следующий день всё в обратном порядке. И я всё ещё надеялся, что однажды мой вагон прицепят к другому локомотиву, который опять привезёт его в Мюнхен. Я уже узнавал кондуктора по цвету брюк и фасону ботинок. Он компостировал билеты пассажиров. В это время я сидел под сиденьем тихо-тихо, как мышка.
Добрых полтора года проездил я по линии Гамбург — Кёльн туда и обратно, и каждый мостик, каждый шлагбаум за окном был мне знаком.
Однажды, когда человеческих ног в поле зрения не осталось, я выполз из-под сиденья и хотел отведать кусочек пирога, что лежал на полу. Как же я испугался, увидев женщину! Она сидела в купе, положив ноги на противоположное сиденье. И тут она меня заметила.
Я подумал: «Сейчас она закричит. Сейчас она позовёт кондуктора». Но дамочка лишь рассмеялась и даже бросила мне несколько крошек. Я сдержанно поклонился и быстренько съел угощение. Затем я отступил под сиденье, но так, чтобы видеть спутницу. Она читала книгу и курила, хотя последнее было запрещено в этом купе. Я же специально нашёл себе купе для некурящих, ведь я, как и все мыши, не переношу табачного дыма.
В Билефельде в купе зашёл мужчина и сел напротив дамы. Он заговорил с ней и спросил, куда она едет.
— В Швейцарию, — ответила она, — в Базель.
«Как здорово, в Швейцарию! — подумал я. — Значит, эта дама едет в мышиный рай». Это же страна мечты!
Так я решил выйти из поезда вместе с дамой и пересесть на другой поезд, который поедет в Швейцарию. На улице уже стемнело, это было мне на руку. Конечно, план был рискованный — выбраться из вагона, пробежать по перрону и забраться в другой поезд.
Но «кто не рискует, тот не выигрывает» — так частенько говаривал дедушка.
Напоследок я вернулся в своё гнездо и попрощался со всеми своими драгоценностями, собранными за это время: ведь я не мог взять с собой ни стеклянный шарик, ни маленькую серебряную серёжку, ни засохшую карликовую розочку.
8
Поезд остановился в Ганновере.
Дама — её звали Верена — вышла из вагона, и мужчина из купе передал ей чемодан. Я уцепился когтями за кожаный ремешок чемодана и таким образом оказался на перроне целым и незамеченным. Затем я отбежал к какой-то станционной постройке и забился в тёмный уголок.
Повсюду стояли люди в ожидании поездов. Вскоре прозвучало объявление: «Внимание! На седьмой путь прибывает скоростной поезд до Базеля. Будьте осторожны у края платформы».
Пришёл поезд — красивый, современный, выкрашенный в жёлтый и коричневый цвета. Заскрипели тормоза, состав остановился. Я собрался с духом и побежал по ярко освещенной платформе, запрыгнул на подножку вагона и взобрался по ступенькам среди огромных движущихся ног. Это было очень опасно, я рисковал жизнью. Но в конце концов я оказался в вагоне целым и невредимым.
Я побежал вдоль прохода под трубами отопления. Как же непохож был этот поезд на мой старенький скорый!
Пол вагона был устлан мягким ковром. Сиденья — шире и обтянуты яркой бархатистой тканью. Только здесь я понял, как грохотал и трясся старый вагон, где я провёл больше полутора лет. Этот поезд двигался плавно и бесшумно. Окна были шире, с тонированными стеклами. А за окнами в ночи мелькали огни — да так быстро! Я такой скорости никогда прежде не видел. Из динамиков раздался голос: «Добрый вечер, глубокоуважаемые дамы и господа! Говорит машинист поезда. Сейчас мы едем на максимальной скорости, двести километров в час. Желаю всем вам приятного путешествия».
А потом по вагону поплыл чудесный аромат. Осторожно пробираясь к источнику запаха, я очутился в вагоне-ресторане.
Официанты в красных пиджаках обслуживали пассажиров, сидящих за маленькими столиками. Я остановился под одним из столиков и уплетал кусочек жареной картошки, что обронил какой-то дядька. К сожалению, я не мог насладиться лакомством в полном покое, так как дядька во время еды нервно двигал ногой вперёд- назад. Мне приходилось всё время быть начеку, чтобы он меня не пнул.
В скоростном поезде почти не было крошек — ведь здесь люди не ели на своих местах. А если вдруг кто-нибудь и доставал бутерброд, то жевал его, немножко стыдясь, украдкой. Здесь было принято есть в вагоне-ресторане. Там отходов — куча-туча. Но путь туда был полон опасностей, ведь двери между вагонами открывались и закрывались автоматически. Стоило только легонько потянуть за ручку, как двери уже распахивались, а через несколько секунд с шипением закрывались. Разумеется, дверная ручка находилась слишком высоко для меня, и потому мне приходилось ждать перед каждой дверью, когда пройдёт кто-нибудь из людей. Тогда я мигом мчался следом за человеком, пока дверь не закрылась. И каждый раз чуть- чуть боялся, что мне прищемит хвост.
Этот поезд был гораздо удобнее, тут не поспоришь, но я бы никогда не смог так долго ездить на нём, оставаясь незамеченным, как на моём старом добром скором Гамбург — Кёльн.
9
Наконец поезд остановился. Раздался голос из динамика: «Базель. Конечная станция. Просим всех выйти из вагонов».
Я ликовал. Наконец-то я в мышином раю! Я прибыл в Швейцарию!
Все пассажиры вышли. Я спустился по лесенке самым последним. На улице было темно. Я быстренько перебежал через пути и оказался на привокзальной площади. Там я встретил мышь. Она была очень лохматая — сразу было видно, что она часто ночует на улице, бездомная в общем.
Мышь представилась:
— Вильгельм.
— Бобромыш, — сказал я.
Вильгельм был настоящей швейцарской деревенской мышью, это и по его говору я сразу понял. Он перебрался в Базель со своего фермерского подворья, где развелось слишком много кошек. Здесь он стал типичной вокзальной мышью, каких можно встретить повсюду в мире. Еды у них вдоволь, поэтому они упитанны, но, поскольку у них нет настоящего дома, выглядят довольно-таки потрепанными.
Я спросил Вильгельма, где находится ближайшая сыроварня.
— Тут недалече, — ответил он, — токмо тебе туда не забечь, ты ж мышь. Туда нашему брату ни в жисть не попасть.
— Вот как… — удивился я. — А кто же тогда выгрызает дырки в швейцарском сыре?
— А, так то ж побасёнка. Может, давным-давно так и было, ну а таперича дырки эти токмо машины робят. Нашему брату там места нету, — огорошил Вильгельм. — Я тебе так скажу, — добавил он, — Швицарщина-то она и вовсе не про нашего брата. Уж больно чисто тут всё.
Мы поползли, прижимаясь к стене вокзала.
Поделиться книгой: