Помоги проекту - поделись книгой:
Константин КУПРИЯНОВ
ЖЕЛАНИЕ ИСЧЕЗНУТЬ
Глава первая
Приказ о комиссовании Кузьму не сильно обрадовал. Как уважаемому на фронте человеку, весть ему принёс лично полковник Серов.
– Я же обещал, – сказал он.
Кузьма поёрзал на постели.
– Не рад?
– Да как-то… Ладно, – он махнул рукой.
– Дочь повидаешь.
– Ага.
Потом Кузьма вспомнил, что повидает и Борьку, своего верного пса, которому уже стукнуло восемь, и это ободрило его. Серов ушёл – больше он его никогда не видел.
Медаль за отвагу Кузьма сунул в карман, звезду героя повесил на грудь, а подаренный полковником пистолет Ярыгина поместил в кобуру на поясе. И вот наконец, третьего апреля, после двух месяцев в госпитале, он вышел. Над одесскими руинами распространилась юная весна, и Кузьма улыбнулся, впервые за много дней. Катером его переправили в Херсон, откуда начался путь домой.
Как герою войны ему выдали билет в купе. Было непривычно ехать как гражданский, на пассажирском скором поезде, и тем более не на запад – навстречу усиливающейся канонаде, как все эти годы, а дальше, прочь от взрывов – домой… но Кузьма ехал. Нравилось, что поезд возвращает его медленно, будто вполсилы, делая долгие остановки на полустанках и в обезлюдевших за войну городках.
Когда ему написали, ещё два года назад, что Галина умерла, сердце ухнуло куда-то вниз, побыло там, а потом пошло снова, но больше в нём не отзывалось ничего похожего на любовь. Да, у него ещё была дочка Полина, и надо было ехать, но Кузьма знал, что делает это из долга. Он отвык на войне делать что-либо, кроме приказанного, а тут опять надо самим собой управлять, самого себя кормить, одевать, развлекать… От этого болела голова, и Кузьма двое суток пролежал на полке трупом.
На третьи сутки, очнувшись, он захотел посоветоваться с соседями. С ним ехала интеллигентного вида семейная пара: мужичок с козлиной бородкой в очках и девушка с крохотной собачкой. Кузьма слез к ним.
– Здравствуйте, – сказал он, растягивая «а».
Оба уставились на него с изумлением. Думали, наверное: «Помер, что ли, там Кузьма»? Да нет, не дождутся! Кузьму пуля не взяла, гранаты не взяли, поезд тем паче не приберёт.
– Давайте знакомиться! Кузьма!
Он волновался, потому что давно не разговаривал с не тронутыми войной людьми. Говорить, возможно, выходило громче, чем он хотел, и Кузьма изо всех сил улыбался, чтобы не испугать их. Он протянул огромную коричневую лапу ему, потом ей. Скука по женщине, копившаяся долгих четыре года, дала о себе знать, когда прикосновение закончилось: он уставился на попутчицу безотрывно.
– А я, между прочим, героический человек, – сообщил он. – Вот этой рукой придушил фашистского командира, понимаете? Одной рукой. Потому как вторая была подбита осколком, – он с небольшим усилием согнул левую руку, – видишь? До сих пор плохо ходит.
Люди переглянулись и, судя по выражению лиц, молча согласились. Кисти Кузьмы были огромными – вполне верилось, что он мог придушить врага одной правой.
– А другой раз мне засадили пулю прям сюда, – продолжил Кузьма, показывая с улыбкой на голову.
Он сел между мужчиной и женщиной и приобнял обоих, но, конечно, больше ему хотелось приобнять даму. Его ладонь испытала уже забытое ощущение женского тела – не истощённого войной, осадой или голодом, как было под Одессой, а здоровой, упругой плоти, что ощущалось даже через платье. Женщина, видимо, почувствовав его похоть, отстранилась и пересела на противоположное место, поэтому он скоро пришёл в себя. Мужчина обмяк под его прикосновением, но всё это время не шелохнулся, опустил взгляд и грустно слушал.
– Я на него смотрю, и он на меня смотрит. Стреляем оба, а у меня патроны всё, ёк! А у него ещё два было! Вот и попал. Сюда и сюда.
Кузьма показал на правую часть шеи, где пуля пошла по касательной, лишь вспоров кожу, и на нижнюю челюсть, куда вошла вторая и застряла, пробив полголовы, но не дойдя до мозга.
– Шесть хирургов меня смотрело! – он показал пятерню, потому что вторая рука всё ещё лежала на плече соседа. – Шесть! – он загнул палец. – И все развели руками: можно убить, если извлекать. Пусть так помрёт. Поэтому я тут приговорённый. Не надо совершать резких движений, не надо нервничать, не надо ударяться. В общем, осторожно себя вести и всё такое. Тогда проживу. Но может всё равно пройти, чертовка, и прибьёт Кузьму. То есть вроде как есть надежда на хорошее, но если начну дёргаться, то… – он с улыбкой развёл руками. – Как тебе расклад? Я с тех пор ещё год провоевал.
Кузьма посмотрел на женщину и усмехнулся. Она глядела исподлобья, но вместо брезгливости теперь с удивлением.
– За тот случай, когда я бросился и голыми руками придавил врага, дали медальку. Щас покажу. Ох, щас…
Кузьма долго разыскивал медаль, не в силах вспомнить, в каком из карманов провозит её. Собачка занервничала и стала тявкать.
– Тихо ты, тихо, – успокоил её Кузьма. Он вынул медаль и поднял её так, чтобы было всем видно. Собачка и впрямь утихомирилась и с высунутым язычком глядела на происходящее.
– Золотая, как думаешь? – спросил он, ущипнув попутчика. Тот кивнул. – Вот и мне кажется, что золотая. Серов (это полкан наш, вручал мне её) не ответил чё-то на этот вопрос, просто улыбнулся. Ну да чёрт с ней. Если что, в тяжёлую годину продам. А вот геройскую никому не продам. Хотя ладно, когда умру – пусть доча продаст, ежели уж надо. Да, Полинка моя…
Кузьма спрятал медаль и призадумался. До этого мгновения он мало размышлял над тем, что проживёт совсем немного, не выдаст дочь замуж… Кто-то, правда, сказал ему, что надо съездить в Москву и справиться про удаление пули, но он смутно в это верил. И до войны был он в столице лишь раз, а теперь вообще плохо понимал, существует ли она до сих пор. Не поделившись с попутчиками размышлениями, он сразу перешёл к вопросу:
– Не слыхали, как шо там в Москве? Серов говорил, что там сейчас времена тоже нелёгкие, но я вообще не понял, что это значит. Вы не в курсе? Мне бы в больничку к ихним хирургам. Но я вот думаю, доеду ли. Вот мы едем, уже два дня, а что будет, если я в Москву двину? Это ж сколько будем ехать? Дня три?
Словно в подтверждение его тревоги, поезд в очередной раз остановился.
– О! Ну, ты посмотри!
Кузьма поднялся, открыл окно, высунулся.
– Эй! – он свистнул стрелочнику, суетившемуся у головного вагона. – Что теперь-то?!
– Пути делают!
– Пожалуйста. Видал? – сев, он ткнул мужчину под рёбра локтем, тот скорчился от боли и собственного несчастья. – Всё ж разбомблено нахрен, понимаешь? Как ехать? Опять будем день стоять. Но, с другой стороны, ради удлинения жизни можно и поехать и постоять в очередях там… А с третьей стороны, к чёрту Москву. Там холодно, говорят. А летом, наоборот, жара такая, что ходить невозможно. Все голые ходят, даже девки голые, говорят… Я вот нормальную голую деваху не видел уж года три. Укрошки все грязные, голодные были. То ли дело лет двадцать назад: ездил туда в отпуск, целый выводок маленьких Кузь оставил по себе. Ох, вот время было!.. Щас вспоминаю – как будто не со мной случилось. – Кузьма весело засмеялся. – Ох, а Галина бы ругалась, если б узнала. Галина – это моя жена, – доверительно пояснил он попутчице. – Только она того, – он вздохнул. – И никто не написал отчего. Что там было у них, спрашивается? Голод? Болезнь? Пуля? Бомба?.. Не отвечают!
Заметив, что спутница дрожит под его взглядом, Кузьма встал и захлопнул окно. Купе успело изрядно проветриться. За голым мёртвым полем, посреди которого они стояли, багровел закат.
– Ну так как? Кто на чего ставит? Что Галинку мою пришибло? Я догадываюсь, стрельнул кто-то. Суки. За меня же укры награду объявляли. Может, и за жену чего давали – у многих и жёны на фронте. Вообще, я слышал, немало диверсантов их отправили туда, а наши, кто в тылу работать должен над безопасностью, отыскать и не могут! Прикиньте! Диверсанты!.. Я такого за версту отличаю теперь. Дебилы, – он смачно харкнул на пол. Женщина закрыла лицо руками.
– Ой, я забыл, – Кузьма искренне смутился. – Извиняюсь. Вытру!
Кузьма встал и начал искать тряпку. Подумал вытереть рукавом, но решил, что окончательно испортит впечатление новым знакомым. Он чертыхался, суетился, но найти ничего чистого не смог.
– У вас салфеток нет, граждане? – с надеждой спросил он попутчиков.
Они синхронно покачали головами.
– Эх, ну ладно, схожу в… Скоро приду! – Кузьма вышел.
Опорожнившись, он намотал на руку туалетной бумаги и вернулся в купе. Попутчиков не было. Кузьма растерянно выглянул в коридор.
– Эй, мужики! – крикнул он паре других демобилизованных.
– Чё?
– Видали тут парочку? Мужик такой мелкий и барышня… красивая, с собачкой.
– Да не вроде, – ответили ему.
Кузьма залез на свою полку с надеждой дождаться их возвращения. Темнело, он провалился в сон. Проснувшись посреди ночи, понял, что поезд вновь двигается. Попутчиков так и не было. Тут до него дошло, что они сбежали, и Кузьма разочарованно вздохнул. Впрочем, он сразу простил их. Гражданские, что с них взять? Спал он хорошо и долго, очнулся лишь следующим вечером.
Железная дорога не шла до родного прибрежного посёлка Кузьмы, который назывался Край, поэтому он высадился на вокзале Новороссийска и оттуда ехал на такси. Водитель попался немногословный. Поначалу Кузьма дремал, но когда проезжали Геленджик, открыл глаза, увидел, что всюду разлито тёплое весеннее солнце, и спросил:
– А ты сам откуда?
– Да вот, с Геленджика.
– О, понятно. И как тут? Меня дома четыре года не было.
– А что, думаешь, поменялось что?
– Ну а как же. Всегда что-то меняется.
– Нет, – после обстоятельных раздумий ответил водитель.
– Хорошо вам. В Одессе всегда что-то меняется, каждый час.
Кузьме показалось, что водитель вздрогнул, услышав название, но он не стал ничего спрашивать. Снова ему потребовалось много времени, чтобы отреагировать, и уже минуту спустя он сказал:
– А что ты там делал?
– То и делал.
– Шо?
– Та шо, работал.
– Работал, – протянул таксист. – Военным?
– Ну, как видишь.
– Не вижу. Зачем там ещё военные нашенские? Там разве ещё что-то происходит? – теперь его голос звучал подозрительно.
– А как же? Вам тут что, газет не присылают?
– Про это нет. Вроде кончилось всё давно. По новостям не передавали уж год как. Или два.
Кузьма растерянно смотрел на него, гадая, шутит или нет. Один раз за оставшийся путь водитель покосился на него с недоверием, но не расспрашивал и остаток пути хмуро избегал разговоров.
Оказавшись у родного дома, Кузьма растерялся. Калитка была приоткрыта, заходи – не хочу. Но что-то останавливало его. День выдался жаркий, солнце стояло в зените, припекало голову. Редкий ветерок касался налитых зеленью листов плюща, увивших остатки забора. Дом был невидим с дороги за ветвями ласковых ив и лапами сосен. Белёсая весенняя испарина, переполненная жужжанием насекомых, сладкими цветениями, молодым травяным соком, окутывала участок. Когда ветер подул от Кузьмы в сторону дома, Борька учуял его, поднял лай и помчался навстречу. Он чуть не опрокинул хозяина, но тот выдержал, сам упал на колени и заплакал, обнимая огромного, нестриженого пса.
– Ну оброс, обро-ос, обормот! Не стрижёт никто, я погляжу, – сказал он. Потом с удивлением понял, что плохо видит. – Чего это?
Кузьма вытер слёзы с некоторой тревогой, но, взглянув на руки, увидел, что крови нет.
– Как ты тут, а?
Борька, здоровая немецкая овчарка, уже излизал всю шею, заросший подбородок, щёки Кузьмы и звонко лаял от счастья.
– Скучал, да, Борька? Я-то боялся, не вспомнишь, гавкать начнёшь! Ну-ка, голос, Борька, голос!
Пёс изо всех сил залаял. Верхние ноты превращались в визг, что бывало только от великой радости. Кузьма ещё раз проверил глаза – сухо. Он не ревел уже года четыре, с тех пор как похоронил первого боевого товарища, ещё в самом начале, когда только прибыл и пробивался в числе подкреплений на помощь ребятам в Херсонском котле… Кузьма вспомнил, сколько ещё было смертей после того, первого боя, – они уже мало значили для него. Почти четырёхлетняя битва за Одессу, уничтожившая всех друзей и научившая быстро отвыкать от людей, теперь отдалялась по мере того, как он шагал к родному дому.
Узнавался участок легко, но ощущения, что Кузьма на родной земле, пока не было. Он заприметил, что появились новые смородиновые кусты в саду, но исчезли некоторые деревья, огород вроде бы уменьшился, но в целом всё было неизменно. У огромного тополя, росшего тут седьмой десяток лет, Кузьма остановился. Было видно, что кто-то пытался срубить дерево или, по крайней мере, для чего-то бил его топором. Хорошо, что у мерзавцев не нашлось пилы. Погладив дерево, Кузьма пошёл прямиком в дом под радостный лай Борьки.
Глава вторая
В доме был бардак, но Кузьма не смутился. Порядок он особо не любил – чувствовал, что без него жизни больше. Но Галина всегда всё убирала, расставляла на место, чистила, прибирала. Видимо, Полька пошла не в неё.
– Поли-ина! – крикнул он протяжно, Борька залаял вновь. Псу не полагалось заходить в дом, но на этот день Кузьма решил сделать исключение.
Он ввалился в свою спальню, убрал геройскую звезду и медали в шкатулку жены и рухнул на кровать. Борька встал рядом, виляя хвостом.
– Ну, забирайся уж, пройдоха, давай.
Пёс запрыгнул на него и продолжил лизаться.
– Ах ты, пёс-обормот! Ах ты! – Кузьма трепал пса за загривок, вызывая неистовый восторг, потом всё же встал, чтобы осмотреться и найти домашнюю одежду.
В шкафах не было ни вещей Галины, ни его. Он только нашёл парадный костюм, в котором семнадцать лет назад женился, и больше ничего. Тогда он скинул китель, рубашку, штаны, долго снимал сапоги и портянки и, наконец, остался в майке и трусах и только сейчас почувствовал себя отчасти свободным от войны.
– Ох! – он выпустил воздух из огромных, пробитых осколками лёгких. – Я дома!
– Видим, видим, – ответил ему скрипучий голос из коридора.
– Оба-на. Ну-ка, кто здесь?
Кузьма шагнул из залитой солнцем комнаты в тенистый коридор и наткнулся на старика.
– О, дед! А я-то брожу, ищу вас! Где Полина-то?!
– Где-где, в школе.
Поделиться книгой: