Сборник рассказов и повестей

— Знайте же, презренные, что я теперь Самый Первый министр, потому как прошлого Самого Первого мы за милость, к вам проявленную, подвергли критике. Надо было вас немедленно казнить, а не ждать до утра.

Ужаснулись тут конструкторы, но сказать ничего не сказали, только спросили:

— А за что же такое нас казнить?

— Нарушили вы, конструкторы презренные, секретный Указ о том, что о нашей Пасти ни говорить ничего нельзя, ни спрашивать, ни даже намекать на то, что она существует, ни слышать, как кто-то говорит, спрашивает или намекает, потому что нет ее вообще, а наказание сей Указ нарушившему только одно — смертная казнь.

Еще больше ужаснулись конструкторы, даже говорить ничего не стали. А Самый Первый министр на дверь темницы оглянулся и говорит голосом уже не таким грозным:

— Есть у меня для вас работа. Если сумеете хорошо выполнить, я, может быть, вас и помилую. Нет — пеняйте на себя.

— Только прикажите, — отвечают конструкторы, — а мы уж себя покажем.

Им бы только до инструментов своих, в ракете оставленных, добраться, а там даже Самый Первый министр не страшен.

— А задание у меня такое будет: нужно укротить нашу Пасть немного, чтобы не пожирала она столько добра всяческого. Справитесь?

— Так ваша милость, — Клапауций отвечает, — справиться-то мы, конечно, справимся, но мы же не знаем пока, что это за Пасть такая.

— Пасть эту мы сами нашли и сами выкормили. Была она вначале маленькой совсем, окурком заткнуть можно было. Но мы ей погибнуть не дали, кормили всем самым лучшим, ничего для нее не жалели, все отдавали. И вот теперь она так выросла, что грозится нас самих вместе с планетой нашей пожрать, если мы ей пищи достаточно не добудем. Чем только мы ее ни кормим — ей все мало, она только еще больше вырастает и еще страшнее становится. Отвечайте немедленно: можете вы ее аппетиты укоротить, или же приказать вас казнить немедленно?

Подумали немного конструкторы, посоветовались, потом Трурль вперед выступил и говорит:

— Знаем мы рецепт один. Только нужно, чтобы нам инструменты наши доставили и работать бы не мешали.

— А что это за рецепт такой? — с подозрением Самый Первый министр спрашивает.

— Надо ее голодом уморить. Только это теперь не просто будет, придется хитрость применить.

— Э-эээ, — говорит тут Самый Первый министр, — вы, я вижу, так ничего и не поняли. Был уже у нас один такой, что Пасть нашу дорогую уморить хотел, когда она еще не такой страшной была. Да только мы его вовремя разоблачили и самого же Пасти и скормили. Не-ет, нам нужно, чтобы и Пасть была, и нам самим при Пасти не так страшно было.

Хотел тут Клапауций сказать, что быть такого не может, что по всем законам Пасть такая либо может расти беспредельно, либо от голода погибнет, но Трурль вовремя ему на ногу наступил и, вперед выступив, сказал:

— Мы, — говорит, — величайшие из конструкторов. Все, что угодно сделать можем, и это сделаем. Доставьте нам наши инструменты, а остальное — не ваша забота. Будет и Пасть у вас, и вы при Пасти будете.

Только он это сказал, как распахнулась дверь в темницу, и ворвались в нее полицейских сотня да тюремщиков сотня, да солдат сотня, а за ними вошел тощий Первый министр, что по левую руку от Самого Первого накануне сидел. Схватили они конструкторов и толстого Самого Первого министра, вмиг руки-ноги им связали и на пол бросили. А тощий Первый министр вокруг них бегает и кричит, что он теперь Самым Первым стал, потому что заговор против дорогой Пасти раскрыл и страшное преступление предотвратил. А еще кричит, что надо всех злоумышленников казнить немедленно, не дожидаясь, пока машинистки приговор отпечатают.

Выплюнул Трурль песок, что в рот ему набился, и закричал:

— Так ведь Пасть и вас сожрет в конце концов.

— Ну и что? — новый Самый Первый министр отвечает. — Зато — в самую последнюю очередь.

И ничего он больше говорить им не стал. Только пальцем шевельнул — и потащили несчастных к самому краю Пасти да и вниз сбросили. А заодно сбросили вниз и солдат сотню, и тюремщиков сотню, и полицейских сотню, чтобы никто ничего не разгласил, и Указ еще издали о том, что ничего вообще не случилось. А Пасть всех их проглотила, облизнулась и только еще страшнее стала.

И никто не знает, как там на этой планете дела сейчас обстоят, сожрала ли Пасть уже всех жителей или еще только готовится. Доподлинно известно только одно — Самого Первого министра она сожрет в самую последнюю очередь.

ЕРЕСЬ

Едва взглянув на планету, отец Фловиан понял: он не ошибся в расчетах. Нет, не зря миссионерское общество «Звездная братия» направило его именно в эту звездную систему. Рука Провидения двигала им, когда он задавал программу полета роботу-пилоту, и потому первая же планета, встреченная на пути, оказалась обитаемой.

Корабль отца Фловиана огибал планету на высоте около двухсот километров, и куда бы ни падал его взор, везде замечал он следы разумной деятельности. Он видел многочисленные деревни и небольшие города, видел распаханные поля и проселочные дороги, стада скота на пастбищах и парусники, пересекающие океаны. Эта планета была обитаема, и она, как указывал никогда не ошибающийся робот-пилот, еще не значилась в справочниках. А потому можно было не опасаться, что ее коснулась скверна современной цивилизации. Отец Фловиан представил себе мирных кротких туземцев, которые будут с благоговением внимать его проповедям, и скупая мужская слеза скатилась по его щеке. Какое счастье, что именно он, посланец «Звездной братии», первым из людей попадет на эту планету и сумеет обратить обитателей ее в истинную веру до того, как ступит на ее поверхность гнусная нога безбожника! Какое счастье, что слова истины, которые он принесет сюда, успеют к тому времени преобразить планету и превратят ее в бастион веры! Скоро, совсем скоро здесь вырастут многочисленные соборы и монастыри, скоро, совсем скоро расцветут здесь истинная вера и любовь к ближнему, трепет перед Создателем и непримиримость к его врагам. Все это будет, непременно будет, потому что воля Создателя и предусмотрительность «Звездной братии» снабдили его, отца Фловиана, достаточными средствами для достижения благой цели. Все это будет, непременно будет, и уже через пять-семь лет скромные, милые туземцы станут трудиться день и ночь в поте лица своего со светлыми мечтами о прекрасном будущем и о грядущем блаженстве в Царстве Божием, а он, их духовный отец, будет напутствовать их на этом праведном пути. Ибо Благодать Господня распространяется на всех, кто уверовал в Него всею душой, будь они хоть двухголовыми или же крылатыми и покрытыми чешуей чудовищами.

Облет планеты заканчивался, пора было подумать о посадке. Отец Фловиан выбрал внизу зеленую равнину в устье большой реки и приказал роботу-пилоту снижаться. Не прошло и десяти минут, как корабль, разорвав по пути небольшую тучку, мягко опустился на обширную поляну недалеко от берега реки. Отец Фловиан сотворил благодарственную молитву Всевышнему, затем поднялся на ноги и, открыв люк, выглянул наружу. Светило солнце, пели птички, порхали с цветка на цветок разноцветные бабочки. Он опустил трап и, неся в руках крест, Библию и икону с изображением святого Карла, торжественно ступил на землю и замер на несколько мгновений для того, чтобы наблюдающий из люка робот-иконописец хорошенько запечатлел в своей памяти этот исторический момент. Мягкая, ласковая трава так и звала поваляться на ней, но не к лицу служителю Господа, облаченному такой важной миссией, предаваться телесным радостям. Для этого еще придет время.

Отойдя немного от корабля, отец Фловиан огляделся. Место было выбрано удачно. Вдоль опушки леса проходила проселочная дорога, сбегавшая прямо к реке. Берег был пологий, но река, судя по всему, глубокой и полноводной, так что многие паломники смогут прибывать по воде. Климат здесь, видимо, ровный, земля богатая, да и приношения прихожан будут, наверное, обильными, так что на первых порах, когда из первоначально сформировавшейся паствы надо будет отбирать наиболее твердых в вере, тех, кто понесет ее знамя дальше по планете, миссия ни в чем не будет испытывать недостатка.

Пока отец Фловиан размышлял таким образом, рабочие роботы уже начали выносить из корабля детали сборного миссионерского домика и миссионерской церкви. Оставалось лишь указать им, где начать строительство и как лучше оборудовать гипнопункт первичного приобщения к вере. Отец Фловиан уже раскрыл было рот, чтобы отдать распоряжения, как вдруг заметил движение на краю поляны. Приглядевшись, он увидел, что оттуда, ступая прямо по нехоженой траве, идет к нему, странно переваливаясь, необычное существо. Создатель придал ему форму мешка высотой около полутора метров с чем-то вроде крыльев по бокам. По передним краям крыльев шли пальцеобразные отростки — штук по тридцать на каждом крыле, а на выступе в верхней части мешка виднелись три глаза и огромный рот с фиолетовыми губами. Нижняя половина мешка была прикрыта темной материей. Отец Фловиан мог считать, что ему повезло — существо это было явно симпатичным по галактическим меркам. Он подождал, пока незнакомец достаточно приблизится, а затем сделал несколько шагов навстречу и произнес:

— Здравствуй, сын мой…

Он хотел было перекрестить незнакомца, но рука его сама собой застыла в воздухе, потому что тот вдруг ответил на чистейшей звездной латыни, языке, на котором, по воле Создателя, могли объясняться во множестве обитаемых миров и который по этой причине Объединенная Церковь давно взяла на вооружение:

— Здравствуй, сын мой. Что привело тебя на эту планету?

Отец Фловиан онемел от удивления. Заметив это, незнакомец заговорил мягким, ласковым голосом:

— Я настоятель здешнего монастыря, главного на этой заблудшей планете, отец Каллоидий. Создатель возложил на меня тяжкую, но почетную миссию обращать ее погрязших по неведению в грехе обитателей в истинную веру.

— Неисповедимы пути твои, Господи! — обратив взор к небу, воскликнул отец Фловиан.

— Аминь! — молитвенно сложив крылья, подхватил отец Каллоидий.

— Меня зовут отец Фловиан, брат мой. Я прибыл с Земли для того, чтобы обратить обитателей этого мира в истинную веру. Я думал, что они до сих пор живут в грехе и неверии. Сколь же безгранична милость Создателя, раз он уже позаботился о приобщении к вере детей своих, населяющих этот мир!

— Аминь! — вновь отозвался отец Каллоидий, потом мигнул средним глазом и, взглянув на роботов, суетящихся у корабля отца Фловиана, сказал: — Быть может, вы окажете честь нашему монастырю и посетите его? Он совсем недалеко, за холмом. Пусть ваши роботы пока занимаются делами, а мы пройдемся по дороге. Вы ведь способны передвигаться по суше?

— Ну конечно же, — отец Фловиан был до глубины души тронут заботой инопланетянина.

Дав роботам задание, он двинулся следом за отцом Каллоидием. Выйдя на дорогу, они повернули к лесу и завели тихую благочестивую беседу. Сначала немного поговорили о погоде и видах на урожай. Потом отец Каллоидий заговорил о трудностях, столь знакомых каждому миссионеру — о яростном сопротивлении неверующих, о достойном сожаления нежелании многих из обитателей обращаемого мира трудиться не жалея собственных сил, отказывая себе во всем во имя светлого будущего, о том, как приходится во имя блага жителей этой несчастной планеты выжигать малейшие ростки неверия. Затем разговор сам-собой перекинулся на различные ереси — едва ли не главную опасность, какую таили для церкви многочисленные приобщаемые к ее лону миры. В памяти у отца Фловиана еще свежи были картины бедствий, в которые повергли еретики несчастную планету Одолон-31: больше половины выжившего после религиозных войн населения несчастного мира до сих пор, во избежание повторения трагедии, приходится содержать за колючей проволокой, а оставшиеся пока на свободе, хотя внешне и выказывают все признаки фанатичной веры, в глубине души в любой момент готовы вновь свалиться в дьявольскую пучину неверия.

Отец Каллоидий слушал с достойным подражания вниманием и сам, в свою очередь, поведал о некоторых происках еретиков, о том, сколь коварен бывает Дьявол в своих промыслах. Внимая ему, отец Фловиан не переставал возносить хвалу Господу за столь радостную встречу. Воистину пути Господни неисповедимы! Ну кто бы мог подумать, что в такой глуши, куда еще не залетали корабли землян, зреют семена истины?! Кто мог догадываться что в Галактике, кроме людей, есть еще один народ, принявший на себя тяжкое бремя нести эту истину в иные миры? Но в самой глубине души отец Фловиан испытывал все же некоторое разочарование. Увы, не ему суждено было привести эту планету в лоно церкви. Конечно, пути Создателя неисповедимы, но все же в глубине души отец Фловиан возроптал: ему так не хотелось улетать отсюда! Но он тут же подавил в себе этот ропот, недостойный его высокого сана. На все воля Господа. Теперь нет нужды задерживаться здесь надолго. Он только прочитает несколько проповедей, проверит, как соблюдаются каноны веры — ведь местные пастыри могут не знать решений последних соборов — и отправится дальше в поисках иных заблудших миров.

— Вы были совершенно правы, брат мой, — говорил между тем отец Каллоидий, — когда отнесли ересь к самым опасным из заблуждений. Всякий раз, сталкиваясь с ее ростками, мы в этом убеждаемся.

— Да! — с жаром воскликнул отец Фловиан. — Я даже скажу больше: ересь куда опаснее неверия, ибо последнее есть отрицание без утверждения, ересь же есть подмена истины ложью.

— Совершенно справедливо. И наша цель состоит в искоренении малейших ростков еретических учений, где бы мы их ни встретили.

— А какими методами вы пользуетесь?

— Вы знаете, это сильно зависит от местных условий.

— Ну разумеется.

— В основном мы стараемся действовать по каноническим правилам: огнем и мечом. Но иногда это оказывается неприемлемо по какой-либо причине. Так, например, на Палладусе-13 рассечение на части не способствует приобщению паствы к вере — это для них обычный способ размножения, а еретики Грумбада не горят в огне, и их приходится замораживать. А есть миры, где ересь пустила столь глубокие корни, что нам приходится до сих пор действовать исключительно убеждением.

— Неужели?!

— Увы, — отец Каллоидий скорбно вздохнул и прикрыл перепонкой средний глаз. — Но все это не идет ни в какое сравнение с еще одним еретическим учением, о котором мы узнали совсем недавно. Представляете, эти гнусные еретики дошли до того, что посылают собственных миссионеров! Страшно подумать, сколь уменьшатся доходы церкви, если они сумеют совратить с пути истины многие пока пребывающие в неведении о Создателе миры!

— Спаси и помилуй нас, Господи, от подобной напасти! — в ужасе воскликнул отец Фловиан.

— Аминь! — эхом откликнулся отец Каллоидий и добавил: — Вот мы и пришли.

Отец Фловиан огляделся. Заговорившись, он и не заметил, как они очутились под самыми стенами монастыря, стоявшего на невысоком пригорке. Вокруг раскинулись поля, на которых трудились худые трехногие существа. На краю поля двое монахов, казавшихся точными копиями отца Каллоидия, секли розгами чем-то провинившегося аборигена, наставляя его на путь истины. Ничто не нарушало идиллии.

Следуя за отцом Каллоидием, отец Фловиан протиснулся в узкую калитку сбоку от ворот и оказался во дворе, вымощенном каменными плитами. Они пересекли двор и вошли в постройку, где, судя по всему, находились кельи монахов. Отец Каллоидий привел гостя в собственную келью и предложил отдохнуть с дороги. Послушник из числа местных жителей принес им постную еду — ведь был четверг, освященный веками рыбный день — и они провели с полчаса в благочестивой беседе за скромной трапезой. Потом отец Каллоидий предложил пройти в библиотеку а затем осмотреть хозяйство монастыря.

— Вы двоякодышащий? — спросил он в коридоре.

— Нет, ну что вы, — отец Фловиан вовсе не обиделся на этот нетактичный, в общем-то, вопрос.

— Ах извините, я, наверное, что-то напутал, — они вошли в библиотеку, и отец Каллоидий подошел к стеллажу с книгами. — Как, вы говорите, называется ваша родная планета?

— Земля, — отец Фловиан постарался не показать своего удивления, ибо недостойно пастыря обижаться на плохую память ближнего.

— Земля, Земля… — бормотал про себя отец Каллоидий, листая какую-то книгу. Потом, отыскав, наконец, нужную страницу, воскликнул: — Ах ну конечно же, Земля! Ну как я мог забыть?! Извините меня ради Бога!

— Ну что вы, что вы, — помог ему преодолеть смущение отец Фловиан.

— Выходит, вы все же обратились в истинную веру?

— Что вы хотите сказать?

— Ну как же: вот здесь написано, что четыре тысячи лет назад наш миссионер Гамарий, преобразованный к вашему внешнему облику, попытался было привести вас в лоно святой церкви, а вы не то отрубили ему голову, не то прибили гвоздями к столбу.

— Позвольте… — отец Фловиан ничего не понимал. И тут его вдруг словно ударило — нигде в монастыре не увидел он до сих пор ни единого креста, ни единого серпа и молота, ни одного из других символов веры Объединенной Церкви! Выходит… Выходит, он попал в логово к гнусным еретикам! И не в силах сдерживать свое возмущение, он вскричал: — Да вы — гнусный еретик! У нас распяли на кресте не какого-то там Гамария, а сына божия!

— Ч-что?! — отец Каллоидий, не находя слов, судорожно глотал ртом воздух. — Да что такое вы говорите?! Тут же белым по черному написано, что святой Гамарий…

— Ложь! — громовым голосом заорал отец Фловиан. — Гнусная, подлая ложь! Не было никакого святого Гамария! И не могло быть! Бог создал нас по своему образу и подобию, а потом послал на землю своего сына, чтобы тот искупил наши грехи, и мы — слышишь ты, ничтожный! — мы распяли его сына на кресте!

Отец Каллоидий даже задохнулся от возмущения, выронил книгу на пол и закричал, перекрывая голосом задохнувшегося в кашле отца Фловиана:

— Это ты — гнусный еретик! Так извратить святое учение! Господи, и как это ты носишь по космосу такое отродье?! Бог сотворил нас — нас, понимаешь ты?! — по своему образу и подобию, а потом мы засварбучили его сына на гмяве, и он искупил наши грехи.

Понимая, несмотря на всю охватившую его ярость, что ему теперь придется спасаться от гнусных еретиков, и сейчас не время для богословских диспутов, отец Фловиан повернулся, чтобы бежать прочь из логова греха, в которое его заманили, но что-то ударило его сзади по голове, и он потерял сознание.

Очнулся он в подземелье, привязанный цепями к железному столбу. Отец Каллоидий стоял напротив, за ним виднелась чья-то темная фигура у пышущего жаром очага. Заметив, что отец Фловиан открыл глаза, отец Каллоидий приблизился к нему и сказал:

— Сын мой, отрекись от своих заблуждений и войди в лоно истинной церкви. Тогда откроется тебе путь к вечному блаженству, и не придется душе твоей гореть в геенне огненной. Отрекись перед смертью, — и он сунул какой-то предмет прямо в лицо отцу Фловиану.

— Что это? — спросил тот, отстраняясь.

— Несчастный, это же гмява, символ веры!

— Пустите меня, гнусные еретики! — рванулся отец Фловиан, но цепи, державшие его, были прочны.

— Ты одержим дьяволом, но мы изгоним его, — произнес отец Каллоидий, пряча гмяву. — Хорошо, что ты попался нам, посланец Сатаны, не успев совратить этого мира. Ты еретик, а всякая ересь должна уничтожаться в зародыше. Покайся, и смерть твоя будет легкой!

— Нет, нет! — закричал отец Фловиан.

— Дьявол говорит твоими устами. Начинай! — повернулся отец Каллоидий к темной фигуре у очага.

Через несколько секунд первый нечеловеческий крик отца Фловиана заполнил подземелье.

А совсем недалеко, всего в нескольких километрах его роботы продолжали трудиться, деловито возводя на берегу спокойной реки изукрашенный крестами и серпами и молотами пункт первичного приобщения к вере.

СТРАШНЫЕ СКАЗКИ

Он всегда приходил неожиданно. Обычно утром. Иногда он приходил с востока, иногда с запада, иногда с юга. Говорили, что он может прийти откуда угодно. Даже с севера, из-за неприступных скал, что высились там, не давая миру упасть в Черную Бездну, хотя даже самые древние старцы не помнили, чтобы он хоть раз пришел с той стороны. Ранним утром, едва начинало светать, он выходил на какую-нибудь из тайных тропинок, ведущих к деревне, и не спеша спускался по ней в сердце долины. Он аккуратно обходил замаскированные волчьи ямы с заостренными кольями на дне и настроенные самострелы, стреляющие отравленными колючками, не сворачивал на ложные ответвления, где ждали, готовые упасть на чужака, огромные бревна, не забывал склонить голову перед спрятанными в листве идолами и тем отвести их злобу. Он шел так, будто и не был чужаком в деревне, будто сам придумал и создал все эти препятствия на тропе, сам вытачивал из дерева ужасающих ликом идолов и прятал их на деревьях, сам приносил им жертвы, возвращаясь с удачной охоты. Он знал, наверное, все секреты племени, но не разу не выдал их чужакам, и потому сама мысль о том, что он может предать, никому не приходила в голову. Когда солнце выглядывало из-за гор на востоке, он уже выходил из леса и шел мимо огородов прямо к деревне. Навстречу ему попадались спешащие на свои огороды женщины, и он улыбался в ответ на их приветствия, и шагал дальше — не спеша, но и не задерживаясь ни на секунду. Но теперь он шел уже не один — дети, направлявшиеся помогать на огородах своим матерям, тут же забывали о своих обязанностях и нетерпеливой, взволнованной толпой следовали за ним. А иные из них со всех ног бежали назад, в деревню, чтобы первыми принести весть о его прибытии — но весть эта каким-то неведомым образом всегда обгоняла даже самых быстроногих, и там, в деревне, уже собирались дети со всех других огородов, потому что никто из взрослых не решился бы отнять у них праздник, который он приносил с собой.

Когда он выходил на центральную площадь деревни, все дети уже ждали его там, уже готовились жадно ловить каждое произнесенное им слово, готовились без устали слушать его чудесные сказки. Он всегда приходил только в хорошую погоду. Даже в сезон дождей небо очищалось с его приходом, а с гор начинал дуть приятный прохладный ветер. Он выходил на середину площади и садился у очага, в котором никогда еще с основания деревни не угасал священный огонь. И все вокруг замолкали, и становилось тихо. Только шелестела листва деревьев под несильным ветром, только перекликались далеко в лесу птицы да шумели где-то за лесом горные потоки.

Несколько минут он молчал, и все вокруг смотрели на него — на его нелепую фигуру, одетую в немыслимые лохмотья, на его руки и ноги, слишком длинные и тонкие, на его лицо, кроткое и доброе, покрытое глубокими, словно шрамы, морщинами, смотрели в его ласковые глаза, за которыми скрывался целый мир, им непонятный. Он был не таким, как все, но это никого не удивляло. Так было всегда, и казалось, что так всегда и будет. Они поразились бы, увидев на нем вместо лохмотьев, сделанных из неведомого материала, обычную для себя набедренную повязку или же накидку, которую надевают дождливыми холодными вечерами, как поразились бы, если бы вдруг исчезла его худоба или разгладились морщины. Он был не таким, как все, но так было всегда. Никто не знал, сколько ему лет, но самые древние старики помнили, что он приходил в деревню, когда они были еще детьми, и уже тогда выглядел таким же старым и морщинистым. Дети очень любили его и некоторые взрослые по привычке очень любили его. А остальные… Большинство взрослых не смогло бы найти слов, чтобы определить свое к нему отношение. Но вражды к нему не чувствовал никто. Он никому не причинил зла, и никто из них не хотел бы причинить зло ему. Нет, они его не боялись — но внутренне были убеждены, что обладает он немалым могуществом, и причинивший ему зло будет немедленно повержен в прах.

Он появлялся всегда неожиданно, через неравные промежутки времени. Иногда — всего через одно полнолуние, иногда — через несколько дождливых сезонов. Но дети деревни всегда ждали его. Стоило лишь наступить погожим дням, как они, порою даже не осознавая этого, каждое утро с надеждой смотрели на выныривающие из лесной чащи тропинки, ожидая праздника, который он приносил с собой. Никто не знал, где он бродит между посещениями деревни, но догадок высказывалось множество. Иные говорили, что он обращается в дерево Кха и стоит высоко в горах на границе между лесом и лугами, и в доказательство своей правоты приводили цвет его кожи — темной, с пыльным оттенком, так не похожей на красно-коричневую кожу жителей деревни и так напоминающей кору дерева Кха. Другие же, мыслящие более рационально, говорили, что ходит он запретными горными перевалами и навещает иные племена, живущие в немыслимой дали за много дней пути от долины. И большинство верило, что это действительно так, что бывает он и у людей племени Зака, которые носят разноцветные раковины в носу, и у людей Бау-Бау, с которыми иногда удается обмениваться у ручья, получая за кремневые ножи куски восхитительной красной ткани, и даже у племени Людоедов, Которые Живут За Горой, хотя последнее предположение и выглядело невероятным.

Но никто, конечно, не решался спросить его об этом, а сам он никогда не рассказывал. Он рассказывал только сказки. Он начинал говорить тихим голосом, но тишина на площади стояла такая, что было отчетливо слышно каждое слово. Тихим голосом он начинал рассказывать детям удивительные волшебные истории о дальних странах и чудесных превращениях, об удивительных событиях и удивительных людях, о добрых духах и злых демонах, истории, которые захватывали их души и заставляли забыть обо всем вокруг, которые никто из них не смог бы потом повторить и даже вспомнить от начала до конца, но которые поселяли в душах воспоминания о чем-то праздничном и возвышенном, воспоминания, которые сохранялись потом на всю жизнь. Никто, кроме него, не знал таких волшебных сказок и никто не умел рассказывать сказки так, как он. И дети узнавали из этих сказок обо всем на свете. И об огромных озерах, наполненных удивительной соленой водой, таких больших, что с одного берега нельзя увидеть другого. И о таинственной и манящей Белой Воде, что покрывает склоны самых высоких гор, не скатываясь вниз и не просачиваясь в почву. И о дальних путешествиях и удивительных приключениях. И о необычных животных и странных растениях. И не замечали они, как бежит время, как все длиннее становятся тени и все ниже опускается солнце…

Наконец, когда солнце скрывалось за Горой, и возвращались с охоты и с огородов взрослые, вождь племени выходил на площадь и звал сказочника к себе в хижину разделить с ним ужин. Сказочник садился напротив вождя и ел обычную скромную пищу, запивая ее обычным отваром из корней гаки, и никому не приходило в голову предложить ему что-то лучшее, приготовить в этот день праздничное пиршество, подать хмельного сока абаки или сушеных плодов такка. Так повелось исстари, так было и при отцах, и при дедах, и при прадедах. Он рассказывал им сказки и ел их простую пищу, и пил горьковатый отвар из корней гаки, и все это было в порядке вещей, и все знали, что так будет и при детях, и при внуках, и при правнуках.

А потом, когда ночная темнота опускалась на деревню, и стихал ветер с гор, когда становилось тихо и тепло, и даже мошкара, казалось, засыпала, все снова выходили на площадь — и взрослые, и дети, и старики, и больные. Все собирались на площади и разжигали в середине ее большой костер. Вождь с семьей садился у самого огня, сказочник устраивался рядом с ними, и начиналось самое главное, то, чего все боялись и чего с замиранием сердца ждали весь день.

Начинались страшные сказки.

Темнота наступала со всех сторон, и они смотрели на круг, очерченный огнем костра, и на сказочника, сидящего в этом кругу, и ничего уже больше не видели, и казалось, что весь мир вокруг поглощен этой темнотой.

Он начинал рассказывать.

Он говорил об ужасах и чудовищах, которые поджидают человека в лесу и в горах, в водах наполненного солнцем ручья и даже в собственной хижине. Но поначалу никому из слушателей чудовища эти не казались страшными, и с разных сторон слышались смешки и веселые возгласы тех, кто хотел казаться смелее своих соседей. Но постепенно сказочник овладевал вниманием, и все меньше шума было на площади, все лучше слышен был его голос, такой тихий и спокойный, и треск дров в костре, и редкие крики ночных птиц. И тогда он начинал рассказывать о глазатиках, о тех, что ночами воют на болотах. Он вытягивал губы трубочкой и прикладывал к ним ладони, и выкатывал глаза, и начинал выводить тонко и протяжно, подражая их вою: «У-у-у-ууу, У-у-у-ууу, У-у-у-ууу…», тонко, протяжно и тоскливо. Сначала оживление появлялось на лицах от этого представления, снова раздавались смешки и возгласы, но он продолжал выводить «У-у-у-ууу, У-у-у-ууу…». И постепенно тоскливый этот крик проникал в душу каждого из сидящих на площади и заполнял ее всю без остатка ощущением тоски, безысходности, скорби. Темнота вокруг все больше сгущалась и наполнялась движением и смыслом, и дышала ужасом в их затылки, и они уже не решались обернуться, не решались даже на мгновение оторвать взгляда от сказочника, сидящего у самого огня, не решались пошевелиться и перевести дух.

А он рассказывал им о новых и новых ужасах — о волосанах, живущих под корнями деревьев, о бренчаликах, которых нельзя увидеть, не ослепнув, об огромном лесном пауке Пу, о черном пальце из ручья, о прозрачном человеке и невидимом путнике… Они смотрели на него и уже не видели его фигуры, потому что огонь в костре угасал, и становилось совсем темно, и уже виделись им на фоне красных угольев те ужасы, о которых он рассказывал. Волосы дыбом становились на их головах, и что-то холодом дышало им в затылки, но они сидели и слушали и не решались издать ни звука. И он говорил о маленьких черных людях, которые охраняют светящиеся камни в глубоких пещерах, и о хватале, от которого нельзя спастись, о красном лесе и хромом Бвуке, о глазастых деревьях и царапиках, и о чем-то совершенно уже непонятном, что он называл Кшара, которое было ужаснее всех их вместе взятых. Он говорил это, и ужасом наполнялись их сердца, но не затем приходил он в деревню, чтобы оставить их наедине с ужасом и безысходностью. И он рассказывал, как уберечься ото всех этих напастей, как обмануть их, оставить в дураках. Костер совсем угасал, и наступала темнота, но она теперь не была уже такой страшной. Глаза начинали видеть, и они различали звезды на небе и силуэты хижин, и вершины деревьев за деревней, и вершины гор за лесом. И приходило успокоение, и они расходились по своим хижинам, таким уютным теперь, когда их научили, как отогнать все эти подстерегающие человека напасти. А сказочник — они совсем забывали о нем, и спохватывались лишь наутро, когда он был уже далеко — может быть, на пути к людям Бау-Бау или даже к племени Людоедов, Которые Живут За Горой, а может быть на пути к истокам всех ручьев, чтобы обратиться в дерево Кха и стоять в неподвижности, пока снова не придет пора спуститься в деревню. Жизнь в долине снова текла спокойно и размеренно, и почти никто из жителей не вспоминал о рассказах сказочника, хотя неосознанно все они поступали так, как он советовал. И только дети каждое погожее утро оглядывались на тропинки, выныривающие из леса, и ждали снова наступления чудесного праздника сказок.

Но всему приходит конец, даже тому, начало чего неизвестно. Родился однажды в деревне человек умный и сильный, который знал, чего он хочет добиться, и умел устранять препятствия на своем пути. Пришло время, и он сумел подчинить себе своих соплеменников, убил старого вождя и занял его место. Но, хотя никто не смел уже встать на его пути, он сознавал, что это еще не окончательная победа. И вот однажды, когда сказочник вновь вышел из леса и направился к деревне, новый вождь встал на его пути. Он знал, какую силу таят в себе слова сказочника, но за его спиной была иная сила — два десятка лучших воинов — и он считал, что с ними способен победить в любом споре. Он велел сказочнику забыть навсегда дорогу в деревню. Потому, что его сказки делают людей слабыми и трусливыми. Потому, что он не может вести этих трусов в бой против племени Зака, чтобы добыть много красивых раковин из их уродливых носов, и он не может разгромить с этими трусами людей племени Бау-Бау и забрать себе столько красивой красной ткани, сколько сумеют унести воины. Он не может заставить трусов выжигать лес под новые огороды, потому что они боятся волосана, живущего под корнями деревьев, и не может заставить их приносить из пещер светящиеся камни из-за ужаса перед маленькими черными людьми. Он сказал, что убьет сказочника, если тот хоть раз еще посмеет появиться вблизи деревни, и прогнал его прочь. И воины его кидали вслед сказочнику камни и палки, хотя и боялись, что руки у них после этого почернеют и отсохнут. Но вождя своего они боялись гораздо больше.

Сказочник убежал от них в лес и скрылся там навеки, и никогда больше жители деревни не видели его. Иные говорили, что он теперь навсегда обратился в дерево Кха и даже брались по секрету, чтобы не проведал вождь, показать, в какое именно дерево. Другие верили, что он бродит еще где-то среди иных племен. А некоторые считали, что он умер в лесу от побоев и ран. Никто не знал, что случилось с ним на самом деле — тело его не было найдено, деревья Кха не разговаривали, а люди соседних племен никогда не решались заглядывать в их долину.

И они стали, повинуясь новому вождю, выжигать лес и сажать новые огороды, и не оказалось под корнями деревьев волосана, способного их остановить, и горел лес на склонах долины, и звери покидали его, и дымом застилало небо над долиной. Они стали приносить светящиеся камни из глубоких пещер, и не было в тех пещерах маленьких черных людей, которые стерегли бы подземные сокровища. Но те, кто прикасался к этим камням, через некоторое время заболевали страшной болезнью: кожа на руках у них краснела шелушилась и покрывалась язвами, кровь становилась густой и желтой, тела пронзали страшные боли, и они умирали в страшных мучениях. Они пошли войной на людей племени Бау-Бау, и черный палец из ручья не остановил их на границе племенных владений, но они не принесли из этого похода чудесной красной ткани — только полтора десятка убитых и полсотни раненых. Они не получили урожая с новых огородов, потому что лес к востоку от деревни весь выгорел, и ручьи, питавшие огороды, пересохли. Они принесли много разноцветных раковин из похода против племени Зака, но оставили там много убитых, а вернувшись увидели, что деревня их сожжена Людоедами, Которые Живут За Горой, и половина остававшихся в ней жителей — тех, кто не успел спрятаться от Людоедов в лесу — либо убита, либо уведена за Гору, на съедение.

И они жили дальше в своей долине, с трудом отбиваясь то от ставших вдруг сильными людей Зака, то от неуловимых Бау-Бау, то от Людоедов, Которые Живут За Горой, и были они постоянно голодны, и страх пришел в их жизнь, настоящий страх, которого прежде не было. И ужасные болезни поражали многих из них, и дети их рождались слепыми или мертвыми, и огороды перестали приносить урожаи, и с дождями приходили наводнения, а с солнцем — засухи, и их становилось все меньше и меньше, а несчастий и бед все больше и больше. И не было видно за всеми этими бедами тех чудищ, которыми когда-то пугал их сказочник. Но те из них, кто осмеливался думать, понимали: страшные сказки обратились в страшную явь.

ЛЕКЦИЯ

Товарищи!

Надеюсь, вы позволите мне так вас называть. Да, вы совершенно правы, Яков Львович, мы с вами действительно товарищи по несчастью. Но в данном случае я вкладываю в это слово гораздо более глубокий смысл, и постараюсь в сегодняшней лекции раскрыть, насколько позволят мои способности, свое понимание сущности нашего с вами товарищества.