Сачлы

Трижды плюнув, что означало высшую степень пренебрежения, Кеса молча повернулся и зашагал к телефонной станции. Нашла коса на камень. Языкастую кумушку не переспоришь, о полнейшем отчаянии Кеса постучал в комнатку Аскера. Тот долго не откликался, наконец заспанный, в нижней рубашке, открыл дверь.

— Исключительно между нами, — передразнивая Кесу, сказал Тель-Аскер, не обращая внимания на чашку с медом в руках вошедшего, — чем же закончилась эта твоя история с аэропланом и комиссией из центра?..

Кеса быстро присел на табуретку, почувствовал, что ноги его ослабли.

— Какой аэроплан? Чего ты чепуху мелешь?

— Исключительно между нами, не валяй дурака! — строго сказал телефонист. — Твой эйриплен[26] — грубая афера. И не стыдно тебе?

Кесе почудилось, что он из-под проливного дождя угодил в снежный, колючий, в кровь царапающий лицо буран.

— Да ты откуда узнал?

— А вот узнал!.. Теперь я, голубчик, не поверю ни одному твоему слову о вечной дружбе.

«Если колесо катится под гору, то его не остановит и сам аллах», вспомнил Кеса народную поговорку.

— Слушай, об этом мы завтра потолкуем, а сейчас дай мне, бога ради, три рубля! — обратился он со смиренной просьбой к приятелю.

— Клянусь, ни копейки! — И неунывающий Тель-Аскер вывернул карманы пиджака и брюк, висевших на стене. — У мена, представь, деньги почему-то не залеживаются!

— Что ж, тебя в чайхане кормят бесплатно? — ехидно спросил Кеса, размышляя, как выйти из положения…

— Представь, я приглашен в гости к безбожнику Худушу, — насвистывая, сказал парень, взбил гребешком перед осколком зеркала пушистый чуб, туго затянулся ремнем.

— Жаль мне эту уймищу кур и цыплят, каких ты сожрал, ненасытный шакал, вздохнул Кеса, прикидывая в уме так и сяк, каким же образом откупиться от Афруз-баджи за мед. — Чтоб эта курятина превратилась в гной и вытекла обратно из твоего носа!

— Но почему, ай, Кеса, ты шлешь проклятия, словно безутешная вдова? хладнокровно спросил телефонист. — Курятену, между прочим, ты жрал наперегонки со мною! Но это, конечно, исключительно между нами!.. А где же комиссия из центра? Где эйриплан?

«Назвался груздем, полезай в кузов», — сказал себе Кеса, понимая, что погиб окончательно и бесповоротно.

Ему все-таки удалось умаслить вздорную Афруз-баджи — вызвался сам перемыть грязные тарелки…

В соседней комнате Мадат, облокотившись на подушку, читал газеты.

Решительно засучив рукава, Кеса снял с керосинки кастрюлю с кипятком. Заглянув в угол, он убедился, что таз полон грязных тарелок.

«Сама судьба загнала меня сюда, — приходится покориться», — подумал он, со вздохом принимаясь за мытье. Когда вся посуда была протерта до блеска, Кеса на цыпочках вышел на террасу, поманил к себе хозяйку.

— Аведь у меня есть маленькое дельце…

— К добру бы!

— Проклятье злу, — понизив голое, сказал Кеса, придав своему морщинистому лицу страдальческое выражение.

— Проклятье злу, — охотно согласилась Афруз-баджи, вспоминая тарелку с медом. — У меня смиренная просьба к партийному секретарю.

— Ты же правая рука председателя Субханвердизаде! — разумно возразила хозяйка.

— Конечно, верблюд высок, но слон выше.

На широких щеках Афруз-баджи зацвели пунцовые розы. Значит, ее уважают, с нею считаются, значит, ее заступничество имеет солидный вес.

— Но что в силах сделать, ай, Кеса, мой Мадат? Он же второстепенная личность.

— Ну, не скажите, — Кеса знал, что лесть волшебный, ключик к сердцу надменной баджи. — Теперь району известно, что Мадат первая голова во всех партийных делах!

Афруз-баджи горделиво выпрямилась, выпятила мощную грудь, вскинула тяжелый подбородок. — «Ах, если бы Мадат навсегда остался первым секретарем! Вот было бы славно» — возмечтала она, красуясь перед раболепным Кесой.

— Рухнул мой дом! — прошептал тот, напомнив хозяйке, о своем присутствии.

А в душе Афруз-баджи уже шевельнулась неприязнь к Таиру Демирову, и она начала оттачивать, словно бритву на оселке, свои тайные замыслы.

— Ах, отстань! — капризно обронила она и ушла в комнату, чтобы поскорее угостить мужа вкусным завтраком.

«Если Мадат действительно станет наиглавнейшим в районе, то сколько же просителей столпится у моего порога? — прикинула в уме Афруз-баджи. — Конечно, я буду выслушивать жалобы и помогать этим Мадату, но ведь все просьбы невыполнимы. И благодеяния нужно вершить осмотрительно, с точным расчетом!.. Лишь тогда я и Мадат сможем управлять районом куда мудрее, чем Таир Демиров…»

И Афруз-баджи прочно запечатала свой алый ротик воском, не откликнулась на стоны оставшегося за дверью безбородого.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Шесть лет назад семья Мадата ютилась в маленькой комнатке деревянного домика, стоявшего в нагорной части городка, на самой окраине, у неистово шумевшей в овраге речки.

Мадат работал в батрачкоме, как тогда говдрили, и занимался преимущественно заключением трудовых договоров между кулаками и батраками.

Натянув до колен связанные женою шерстяные носки с красными узорами, обувшись в белые чарыки с загнутыми, как птичьи клювы, носами, он перекидывал через плечо сумку с бланками договоров, отправлялся пешком в аулы и пропадал в горах целыми неделями.

Ожидая супруга, Афруз-баджи места себе не находила, металась: «Отгрызут когда-нибудь злодеи кулаки голову моему ненаглядному!..» А идя поутру на базар, она с завистью глядела, как во двор райисполкома въезжали верхом на резвых скакунах начальники, различного достоинства, но все-таки начальники, таких пешком в горы не пошлешь, нет! И сердце Афруз переворачивалось, трещало от унизительных переживаний, как зерна кукурузы на раскаленной сковороде.

«Какая несправедливость! — возмущалась она. — Мой бедненький все пятки себе отобьет, считая версты на каменистых тропах, а эти, на-чаль-ни-ки, знай себе скачут на иноходцах. Мой был батраком с малых лет и остался батраком, не расстанется никак с прадедовскими чарыками. А эти, на-чаль-ни-ки, форсят в хромовых сапогах!»

И когда муж, измученный, возвращался из долгого путешествия в горах, то Афруз-баджи его не жалела, — наоборот, обрушивалась с попреками:

— Умным несут арбуз, а тебе ярпуз![27]

Сильнее всего ее угнетало, что в магазинах продавцы заискивали и лебезили перед женами ответственных работников, из-под прилавка доставали самые модные товары: «Баджи, как вы находите, подойдет? Прелестная ткань!..» Афруз-баджи тем временем стояла в сторонке и терзалась неслыханными мучениями.

— Ай, Мадат, когда же тебя выдвинут в начальники? — приставала она к мужу.

— Не всем же быть начальниками, — благодушно отвечал Мадат. — Если при нэпе существуют кулаки и батраки, то должен же я, коммунист, защищать интересы батраков.

— А что такое за штука — нэп?

— Новая экономическая политика.

— Ну, вот с этой эко-но-ми-ческой ты и сейчас сам батрак, как встарь!.. Неужели нельзя заботу об этих голодранцах переложить на плечи другого коммуниста?

— Чем же я лучше других, ай, Афруз-джан?

— Ты не лучше, конечно, а хуже! — зудела женушка, багровея от злости. Ступай в кооператив и сам увидишь, что твоего имени нету в святцах… Ни разу продавец не окликал меня: «Ай, баджи Таптыгова, примите этот дивный отрез на платье!» Куда бы я ни пошла, всюду суют под нос гнилой ситец. А ведь ты день и ночь скитаешься в горах, ты рваный и босый!.. А если кулаки подстрелят? Ай-хай!.. Скорее с неба посыпется каменный дождь, чем отпустят в кооперативе для твоей несчастной женушки приличный товар!..

У Мадата все еще сохранялось благодушное настроение.

— Эй, женушка батрака, сколько же у тебя платьев? — И тыкал пальцем в обитый полосами железа сундук. Жадность Афруз-баджи была острее сабли.

— Да ну, что за платья, лучше б их вовсе не было!.. И ты смеешь называть этот мешок из синей бязи платьем?

— Ну, предположим, что — мешок из бязи, а рядом?

— Ф-фы, цветастое, пестрое, как твое одеяло?

— Значит, два?

— Гнилой шелк, расползается, как паутина!

— Три, получается? Дальше…

— Марля, больничная марля на бинты и повязки! — сердито восклицала женушка.

— Значит, маркизет белый… Еще?.. — Ф-фы, остальные на меня не лезут!

— Растолстела, вот и не лезут!.. — Мадат горько усмехнулся. — А моя мать за всю жизнь не посетила ни одной свадьбы, как ни упрашивали соседи… Выходного платья не было! А когда шла на поминки, то надевала чужой туман[28]. У тебя, страдалица, сундук ломится от платьев, а все еще недовольна!

— Бый! — Афруз-баджи надулась. — Как можно равнять старуху с молодой, ай, Мадат?

— Да ведь и она когда-то была тоже молодой!.. Как родился на свет, помню свою незабвенную матушку босой, в лохмотьях, с непокрытой головою. — Мадат с трудом удерживал слезы. — Не-ет, я всю жизнь готов работать в комитете батраков, чтобы помогать бедноте, обуздывать алчных кулаков!

— Выходит, всю жизнь не скинешь самодельных, из буйволовой кожи, башмаков? — клокоча от ярости, вопрошала Афруз. — Всю жизнь будешь выбивать дорожным посохом зубы кулацким собакам?

— А это уж как придется… Во всяком случае, никогда не изменю партии, не искажу наказов советской власти!

Такие скандалы возникали в семье Мадата непрестанно. Афруз-баджи и наяву и во сне видела, что ее Мадат наконец-то стал руководителем района, самым наиглавнейшим. И тогда перед Афруз-баджи распахнутся настежь двери всех мануфактурных магазинов… На дом станут присылать отрезы, уламывать: «Иолдаш[29] Таптыгова, окажите честь, возьмите этот вязаный платок из крученого шелка!.. Иолдаш Таптыгова, не откажите в любезности, примите этот коверкот».

Проходили дни, недели, месяцы, а Афруз-баджи всячески старалась уломать Мадата, разжечь в его душе костер тщеславия и суетной корысти. Ей уже рисовался в мечтах уютный домик, и новенький серебристый самовар на столе, и никелированные кровати с шарами, и обязательно — трюмо во всю стену, и непременно — телефон.

В августе 1928 года Мадата направили на учебу в Закавказский коммунистический университет.

От радости он прыгал, как мальчишка, обнял жену и закружился с нею по комнате.

— Да ну тебя! — отбивалась недовольная Афруз. — Курсы по улучшению быта батраков!.. Опять в Бузовны, что ли?

В Бузовнах Мадат учился на краткосрочных профсоюзных курсах.

— Не в Бузовны, а в прекрасный город Тифлис!.. — И он громко затянул арию из оперы «Ашуг Гариб»: — «О мать моя, в город Тифлис, о сестра моя, в город Тифли-и-ис!..»

— В Тифлис-то раньше беки ездили пьянствовать! — заметила Афруз, еще не смекая, какие перемены в ее судьбе сулит этот отъезд.

— Да, раньше беки, а теперь батраки!

— Что ж, поезжай, поезжай, грузинские красавицы тебя там дожидаются! скрипучим голоском заметила жена.

— Как устроюсь, за тобою вернусь, — успокоил ее Мадат, делая вид, что держит в руках перламутровый саз и играет на нем, запел во все горло арию Гариба: — «Соберу-у-у семь мешков золота, привезу к себе мою-у-у Шахсенем!»[30]

Внезапно Афруз захныкала:

— Остался б лучше здесь, милый! Подумать страшно — Тифлис!.. Как-никак, а здесь возвращаешься из дальних странствий по аулам все же в свою каморку! Кончиком платка она смахнула со щек слезинки. — Выпало б нам счастье, так в районе же тебя бы выдвинули на ответственную работу! А что в Тифлисе? Какие там, в Тифлисе, книги-тетрадки? Не маленький, кажется, чтобы сидеть за партой!..

Однако Мадат не поддался на ее уговоры, выправил все документы, получил на дорогу деньги.

Надменное сердце Афруз-баджи утешилось, когда она узрела, что за ее мужем приехала райкомовская машина. Проворно вынесла она и положила на сиденье котомку, благословила Мадата в путь, а затем плеснула ему вслед из медной чашки чисто, водой — по народному обычаю, это пожелание счастливого возвращения.

На выскочивших из квартир соседок Афруз-баджи посматривала высокомерно: ее Мадат возвысился, — на станцию покатит в райкомовском автомобиле… Это кое-что да значит!.

А Мадат этим же вечером прибыл на железнодорожную станцию, осведомился у милиционера, когда отходит тифлисский поезд, и встал в шумную, крикливую очередь. Все толкались, горланили, суетились, и когда простодушный Мадат взглянул на лежавший только что у его ног узел с бельем и провизией, то убедился, что котомку украли… Вот те на — хлопоты Афруз-баджи пропали даром. Мадат сунул руку в карман пиджака: слава богу, и деньги и документы здесь…

Солнечным утром прибыли в Тифлис. На вокзале девушки-грузинки, действительно красивые, как и предсказывала Афруз-баджи, грациозные, стройные, встречали с цветами прибывших, и хотя ни одна из них не улыбнулась небритому, в смявшейся одежде Мадату, настроение его улучшилось: до чего светло, празднично… Да, жизнь хороша! Слышался звонкий веселый смех, восклицания, поцелуи: дивная грузинская речь очаровала Мадата гортанной полнозвучной певучестью. А за вокзалом гремела, плескалась Кура, быстрая, сжатая крутыми берегами, затопленными все еще зелеными, не почувствовавшими приближения осени садами. Дребезжавший, весь трясущийся на ходу старенький трамвай благополучно доставил Мадата к величественному зданию университета.

В канцелярии он вручил документы черноусому приветливому проректору в военного образца кителе: как видно, недавно демобилизовался из армии.

— Азербайджанец? А из какого далекого горного района!.. Батрак?.. Да, да… А какое образование?

— Умею читать-писать, — Мадат отвечал смущенно.

— А как с арифметикой?

— Ну, арифметику-то я изучил досконально, когда заключал договоры с кулаками!

Проректора эти слова привели в бурный восторг, он вскочил, обнял Мадата и воскликнул:

— Хорошая классовая школа! Такие, брат азербайджанец, нам здесь и требуются!

…«Принят здоров целую Мадат».

Получив телеграмму, Афруз мгновенно же собрала свои нехитрые пожитки и помчалась в Тифлис. Конечно, ее покоробило, что супруге студента Коммунистического университета не предложили райкомовского автомобиля, но лучше уж добраться до станции на попутной арбе, чем дожидаться, когда легковерному Мадату вскружат голову тифлисские красотки…

Однажды утром Мадат еще лежал на тощем тюфячке в просторной комнате общежития и проглядывал свежую газету, как кто-то из студентов крикнул, просунув голову в дверь:

— Эй, Мадат, тебя внизу спрашивают!

«Кто же это может быть? — удивился Мадат, от неожиданности вздрогнув. Видно, секретарь нашего райкома? Ведь он собирался на совещание приехать».

Он еще брюки не успел натянуть, а запыхавшаяся Афруз уже влетела в комнату, гремя подковами ботинок, и, даже не поцеловав вскочившего муженька, напустилась на него с попреками:

— Ай-хай, вероломный!.. Ему и дела нет до безутешной жены. Решил избавиться от меня? Забыл все клятвы и обещания мену, лелеять, на руках носить, пушинки сдувать?.. Уж нашел, видно здесь какую-нибудь разбитную бабешку?

Как он ее ни упрашивал вернуться домой, Афруз заупрямилась, как говорится, сунула обе ноги в один башмак… И немедленно отправилась к ректору, строго заявила, что не может оставить мужа в чужом городе.

Ректор вызвал в себе проректора, коменданта, завхоза, секретаря парткома, председателя месткома, — совещались свыше часа и пришли к выводу, что уломать Афруз-баджи решительно невозможно, придется поставить дощатую перегородку в одной из комнат общежития, устроить Мадату хоть и полутемный, но свой уголок.