Сачлы

Сулейман Рагимов

САЧЛЫ

КНИГА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

После долгого утомительного странствования по извилистой горной дороге, которую вернее было бы назвать ухабистой тропою, запыленный, обшарпанный автобус, несколько раз подряд чихнув мотором, остановился на площади маленького районного городка.

Дверца распахнулась, и пассажиры, кто с узлами, кто с чемоданами в руках, высыпали наружу.

Высокая, стройная голубоглазая девушка с двумя длинными шелковистыми косами вышла последней и в растерянности опустила новенький, блещущий лаком чемодан на камни.

Трое мужчин, направлявшихся привычной дорожкой в чайхану, с изумлением переглянулись, увидев приезжую, и, не сговариваясь, как по команде, быстрыми шагами пошли к автобусу.

Девушка окинула их настороженным взглядом и, заторопившись, спросила шофера:

— Где здесь здравотдел?

Тот и рта не успел открыть, как друзья в один голос воскликнули:

— Здравотдел?!

И незнакомка в смущении потупилась — до того восторженно пялили на нее глаза парни.

Худакерем Мешинов толкнул локтем в бок телефониста Аскера, наклонился и шепнул ему на ухо:

— Сачлы![1] — И добавил: — Как хороша!

Вскинув крылатые ресницы, Аскер тоже залюбовался красавицей:

— Клянусь твоей жизнью, она запала мне в сердце!

И, не дождавшись согласия, подхватил чемодан, шагнул:

— Пойдем, пойдем, баджи![2] Приезжая окончательно растерялась.

— Нет, нет, ради бога, не нужно! Чемодан такой тяжелый! Лучше позовите, пожалуйста, амбала.[3]

Аскер самонадеянно усмехнулся, заглянул ей в глаза:

— Тяжелый? Пушинка! Да я и вас в придачу унесу. Волей-неволей девушке пришлось пойти за ним. Ступала она по угловатым камням мостовой как-то неуверенно, чересчур осторожно.

Мешинов, разочарованно прищелкнув языком, обернулся к стоявшему неподалеку Алияру.

— Пожалуй, дорогой товарищ следователь, этот услужливый телефонист может надеяться на успех!

Раздраженно прикусив мундштук папироски, Алияр презрительно процедил:

— Еще чего? Где уж ему! Такая красотка бровью, не поведет на захудалого телефониста!

Председатель райисполкома Гашем Субханвердизаде, стоя у письменного стола, рассеянно перелистывал только что принесенные секретарем бумаги.

— Завтра, завтра, — сказал он, хмурясь. Секретарь замялся.

— Но, товарищ председатель, эти дела у нас уже давно валяются!..

Тусклые, как бы выцветшие глаза его смотрели жалобно, умоляюще; он и перечить начальнику опасался, и на разбросанные по столу бумаги посматривал с сожалением.

— Я что сказал?! Завтра! И Субханвердизаде пренебрежительно отмахнулся от секретаря, указал пальцем на дверь.

Тот, горестно вздыхая, собрал папки, ворох заявлений, просьб, циркуляров и на цыпочках удалился.

Плотно сплетя руки на груди, Субханвердизаде прошелся по просторному кабинету. Когда на глаза ему попадал яркий свет лампы, висевшей под крашенным зеленой краской потолком, Гашем болезненно щурился. Затем он подошел к массивному металлическому сейфу, стоявшему в углу, вынул связку забренчавших ключей; замок щелкнул, дверца со скрипом открылась. Из верхнего отделения Субханвердизаде достал две разбухшие папки, привычно взвесил их на руке.

— Тоже мне типчик!.. Сын контрреволюционного элемента! И сам подозрительный элемент!.. Как жизнь дива[4] заключена в синей склянке, так и твое благополучие припрятано в этих папках. Ты — мой! Со всеми потрохами в моих руках!

И, весьма довольный собою, тихонько присвистнул.

Бережно уложив папки обратно в сейф, Субханвердизаде захлопнул дверцу. Звякнул замок. Дернув — ручку и убедившись, что все в порядке, он так же аккуратно спрятал ключи и, насвистывая, взял телефонную трубку:

— Столовая! Порцию кебаба! Да, на квартиру! Говорил он твердо, внушительно, с басовыми раскатами… Надев серую шинель, нахлобучив на голову желтую коверкотовую фуражку, председатель вышел из кабинета.

Дойти до дома было ему минутным делом — пересек улицу, толкнул калитку. Вода, невидимая в темноте, журчала, струясь по узкому арыку. Пахло влажной землею с только что политых грядок. Окинув рассеянным взглядом огород — и садик, Субханвердизаде негромко позвал:

— Кеса! Кеса![5]

Никто не отозвался. Дом стоял одинокий, молчаливый. Пожав плечами, председатель вошел через террасу в комнату, разделся- швырнул шинель на диван, полистал стоя книги, разбросанные по письменному столу.

Вскоре осторожно постучали в дверь.

В комнату, почтительно согнувшись, вошел председатель райпотребсоюза Бесират Нейматуллаев. Улыбался он по обычному сладенько, показывая крупные прокуренные зубы.

— Товарищ Гашем, разрешите ей войти?.

— Кому? — Субханвердизаде неизвестно для чего сделал вид, что не понял Нейматуллаева.

— Ей, Матан, товарищ Гашем. Нашей официантке.

— А-а-а… Прошу пожаловать, Матан-ханум.

Матан была статной, пышнотелой, с густыми вьющимися каштановыми волосами; круглый, прикрытый салфеткой поднос, она прочно держала сильными руками.

При ее появлении на лице Субханвердизаде появилось суровое выражение.

Официантке было разрешено лишь донести поднос до обеденного стола в соседней комнате — расставлял судки, кастрюли со всевозможными яствами сам Нейматуллаев. Улыбка, полная преданности, так и порхала по его лицу. Две бутылки коньяку, вытащенные им из брючных карманов, были торжественно поставлены в самом центре стола.

— Не будет ли еще каких-либо приказаний? Я пошлю Матан, мигом слетает!

Субханвердизаде продолжал хмуриться.

— Это ты о чем, Бесират?

— Все, что только пожелает Гашем-гага[6], будет принесено незамедлительно! — И Нейматуллаев поклонился.

— А-а-а… Нет, спасибо. Сколько с меня? — Председатель зашарил по карманам.

— Помилуйте! — Бесират в смущении развел руками. — Валлах[7], да мы в вечном долгу перед таким эмиром![8] — Он подобострастно осклабился.

— Ладно, ладно, в таком случае завтра рассчитаюсь. Нейматуллаев сделал знак девушке, и оба они поспешно удалились, непрерывно оборачиваясь и отвешивая поклоны.

Высокие окна были изнутри закрыты ставнями. Сгустившееся в просторном доме молчание душило Субханвердизаде. Даже маятник стенных часов застыл в неподвижности. Тусклый свет лампы бросал слабые отблески на зеленоватые обои. Сегодня все раздражало Гашема. Заметив серый слой пыли на спинках стульев, он глубоко вздохнул, одну за другой расстегнул пуговицы гимнастерки, снял широкий кожаный пояс.

Даже аромат свежего сочного шашлыка, ударивший в нос, едва он приподнял крышку, не утешил его, как в былые вечера. Обмакнув кусочек дымящегося мяса, в наршараб[9], он положил его в рот, пососал, пожевал… Тоска не проходила — сердце будто в тиски зажало.

Из старенького потертого шкафа достал две рюмки, наполнил их коньяком янтарная капелька скатилась по стеклу, упала на скатерть.

— За твое здоровье, детка Сачлы! — сказал Субханвердизаде, сдвигая рюмки, чокаясь, и ему показалось, что длиннокосая голубоглазая девушка, от смущения не зная, куда глаза девать, приняла рюмку, пригубила. От стыда она опустила голову, а взволнованный Субханвердизаде продолжал растроганно:

— Я так счастлив, что ты здесь, со мною.

И опрокинул рюмку: тотчас горячая волна залила грудь, затуманила глаза.

Но предназначенная девушке рюмка со светло-желтым хмельным напитком оставалась нетронутой.

«Как бы вызвать ее сейчас сюда?» — подумал Субханвердизаде и бросил нетерпеливый взгляд на телефонную трубку, но не поднялся, а трясущейся рукою наклонил бутылку над своей рюмкой.

Он опорожнял рюмку за рюмкой, с жадностью разрывал мелкими выщербленными зубами куски шашлыка и бормотал со все возраставшей страстью:

— Смотри, Сачлы-джан, обижусь, крепко обижусь, если не выпьешь за нашу… дружбу, за любовь!

Обычно на людях Субханвердизаде вел себя осторожно, и не только случайные знакомые, но даже закадычные приятели единодушно клялись, что председатель райисполкома трезвенник. Свой авторитет он оберегал, как зеницу ока, и в гостях и на различных заседаниях не рисковал выступать с пространными речами, а отмалчивался. Если ж приходилось вставить словечко в беседу, то говорил он не спеша, рассудительно, степенно. К выступлениям на многолюдных собраниях Гашем готовился заранее, заучивал речь наизусть, и зачастую ему удавалось сорвать шумные рукоплескания.

В таких случаях редактор районной газеты, вдохновенно покачивая лохматой головою, шептал:

— Золотые словеса! Перлы и алмазы! Это выступление войдет в историю не только района, но и всей республики!

И записывал речь слово в слово, а через день она появлялась на видном месте в очередном номере.

Напивался Субханвердизаде дома, в полнейшем одиночестве, закрыв двери, задвинув засовы. И сегодня он был пьян: перед глазами плясали багровые круги, в висках постреливало… Лишь опорожнив вторую бутылку, он, размякнув, откинулся на спинку стула и тут-то заметил, что уготованная Сачлы рюмка с коньяком как стояла, так и стоит полной, да еще злорадно подмигивает ему хрустальным глазком.

— Эх, Сачлы-ханум! В честь же твоего приезда в наш маленький городок! — с укоризной сказал Гашем, еле ворочая языком. — Добро пожаловать в наше захолустье, покоящееся в объятиях гор!..

Пошатываясь, он добрался до шкафа, поставил налитую для Сачлы рюмку на верхнюю полку.

— Нет, нет, очаровательная, богоподобная ханум, это тебе, тебе, единственная, — лепетал Гашем, сладенько хихикая. — Если аллах сохранит меня, то ты войдешь в мой дом и своей белоснежной ручкой поднимешь эту рюмку!

Собравшись с силами, он дошел, цепляясь то за стулья, то за стены, до двери, отомкнул ее, очутился на террасе.

Была глухая ночь, огни в низеньких домиках погасли, опустели улицы, лишь короткие свистки сторожей сверлили тишину да изредка лаяли собаки.

В горах что-то потрескивало, гудело, — может, обрушилась в ущелье лавина, а может, крепчал скатившийся с вершины ветер. Сырая земля в саду пахла одуряюще, щекотала ноздри. Вершины темных деревьев раскачивались, шумели монотонно, навевали дремоту. Где-то на крыше гремел полуоторванный лист железа.

«Захворать, что ли? — подумал Гашем. — Захворать и вызвать ее сюда!.. Обязана прийти. По долгу службы».

Порыв холодного ветра заледенил его губы, толчками бьющееся сердце.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Треск и гул телефонного коммутатора со множеством красных, хаотически перекрещивающихся шнуров постепенно затих. Аскер уселся поудобнее в скрипучем, с продранной подушкой кресле, найденном им в сарае, зевнул с завыванием и решил от скуки позвонить приятелю — следователю районной прокуратуры Алияру, поднять его с мягкой постели: ишь счастливчик, нежится, поди, под теплым одеялом…

С минуту не отвечали, наконец в трубке заклокотало и послышался недовольный, хриплый от сна голос:

— Ну, чего там еще?

— Это я, я, — весело сказал Аскер, давясь от смеха. — Не узнаешь, что ли? Ну, конечно, я, Аскер, Тель-Аскер[10]. Кажись, выстрел попал в джейрана, — уважаемый товарищ следователь? «Раненый джейран, о прекрасный джейран…», — замурлыкал он модную песенку, не обращая внимания на сердитую воркотню Алияра. — Завтра опять иду на перевязку в больницу. Ну, ну… Клянусь твоей жизнью, я согласен пролежать целый год пластом на койке, лишь бы Сачлы ухаживала за мной! Э, смерти не боюсь, только бы видеть в последнюю минуту ее добрые глаза!

Но Алияру не захотелось в четыре часа утра слушать такую болтовню, и он швырнул трубку.

Подумав, Тель-Аскер понял, что насчет смерти он действительно хватил через край. Однако он не испытывал угрызений совести, вынул из кармана круглое зеркальце, аккуратно зачесал назад густые кудрявые волосы, послюнявив палец, пригладил серповидные темные брови. «Вот мужественный азербайджанский юноша!» — сказал он, с удовольствием рассматривая свое отражение в зеркале.

За деревянной перегородкой тут же в здании телефонной станции находилась комната Аскера. Там стояли сколоченный из сосновых досок топчан, стул, маленький столик, заляпанный чернильными пятнами. Стены и потолок были оклеены плакатами, лозунгами, цветными картинками — это было и красиво, и заменяло обои.

В свободные минуты Аскер мечтал о Сачлы.

«Моя любовь, прекрасноликая, расшевели свое жестокое сердечко! Ты скоро убедишься, что я глубоко уважаю и верно люблю тебя. Ты непременно откликнешься на зов моей любви!..»

Он вынул зеркальце, полюбовался собою.

«Ну, где она в этом городке найдет парня лучше меня?.. А если есть кто-то получше, то пусть мудрец укажет мне на него пальцем и скажет: вот он стройнее и краше Тель-Аскера!»

Такие мысли пришлись дежурному телефонисту по сердцу,~ он самодовольно усмехнулся и решил позвонить в больницу: авось Сачлы тоже на дежурстве.

— Позовите, пожалуйста, Сачлы-ханум!

— Какую это Сачлы? — не поняла сиделка.

— Простите, простите, — спохватился Аскер, — я хочу сказать: Рухсару-ханум.

— Вот так бы сразу и говорили… А то: Сачлы, Сачлы! Рухсара, в белом халате, в косынке, сидела в приемном покое у окна и читала роман Гюго «Человек, который смеется».

— Вас опять к телефону, — заглянула в дверь сиделка. Девушка вздохнула, с недовольным видом отложила книгу.

— Кто у аппарата? Слушаю, — строго сказала Сачлы.

— Это я…

Аскер вдруг с ужасом почувствовал, что говорит тоненьким, каким-то противно виноватым голоском.

— Кто — я? Да что вам нужно?