Помоги проекту - поделись книгой:
– Я не о вашей семье, я в принципе… В мутных людях всякое намешано, к примеру, он с тобой выпивает, лучшим другом называет и внезапно ощерится злобной гримасой: “Ты меня уважаешь?” Попробуй не так ответить, он ножиком пырнет, не задумается, или табуреткой по кумполу.
– Многие мои коллеги, вроде образованные, интеллигентные, врачи все-таки, как рассуждают: при СССР нас боялись и уважали, а теперь Америка нас не уважает, – ввернула Альбина.
– Мне ребята вопрос задают: “Когда война с Америкой начнется?” – бросила Кира Васильевна, вернувшаяся в дом взять для внуков ягоды. – Я им: “Вы о какой войне говорите – ядерной? От нас и от них ничего не останется, только пепелище радиоактивное”. А они смеются: “Вы, Кира Васильевна, паникерша – мы первыми ударим, пиндосам хана”.
– Тут вот в чем штука, – Жук налил водку в большую рюмку всклянь, выпил залпом и хрустул малосольным огурцом из засола хозяйки дачи. – Простой человек, обыватель так называемый, как живет? Отработал, вернулся домой, уставился в “ящик”, пивка махнул, в выходные жена припахивает огород копать, сажать всякую овощ – кормиться- то надо, дети канючат: купи то, купи это, а бабки откуда взять? Остонадоело, одно и тоже каждый день, скука, а “ящик” вещает: весь мир против нас, значит, и против меня, и человек радуется, счастлив, горд, что вместе с остальными с мировым злом борется. Мы – против всех, выходит, чего-то стоим, раз нас, русских, боятся…
– Семья у нас замечательная, антисоветчики сплошные, и как ты, батя, такое безобразие терпишь? – Владик с ехидцей легкой.
– Вы меня в свою кампанию не записывайте, – возразила Кира Васильевна. – Я слушаю, мне интересно, особенно то, что вы, Михаил, излагаете, но я не со всем согласна.
– И на том спасибо, что не со всем, – заметил Яков Петрович. – А как мне прикажете реагировать: на службе одно слышу, дома – другое… – поддержал тон сына, то ли в шутку, то ли всерьез.
– Не стоило мне Бердяева вспоминать, – начал неловко извиняться Михаил. Похоже, в нем как следует
– Да нет, пожалуйста, мы люди свои, с нами обо всем говорить можно. С другими – не советую. О вас, Михаил, кое-где уже известно, меня просили вас предупредить – поосторожнее будьте, ладно?
Над столом повисла неловкая тишина. Задержавшаяся на пороге жена с глубокой тарелкой садовой малины смотрела с укоризной: зачем при всех, мог бы наедине сказать. И в самом деле, зачем? – ругал себя, – вырвалось само собой, тоже выпил, видать, лишку.
Жук помрачнел, складки на лице стали, казалось, еще глубже, он снова наполнил рюмку.
– Ваше пожелание принял, постараюсь исправиться. Лучше вам меня не принимать, не то беду на себя накликаете…
– Прекрати ерундить! – вскипела Альбина. – Ты мой друг, у меня в гостях, а ты, отец, зря Мишу пугаешь, он не из трусливых.
– Да не пугаю – оберечь стараюсь. Чего ты взъелась?
– Работа у тебя такая, я понимаю, но мы ничего особенного не говорили, многие о том же самом спорят: сколько еще этот ВВ продержится – страну до ручки довел…
– Так-таки многие? – скривился Владик. – А рейтинг вождя?
Альбина махнула рукой, точно от мухи назойливой отбивалась: сам знаешь, с какого потолка цифры берутся; это как на выборах.
– Друзья, не ссорьтесь: если ВВ проводят на заслуженный отдых, мне-то что делать? Придется вместе с ним на покой, – и Яков Петрович натужно улыбнулся.
Сказано было с бесхитростной простотой и одновременно с робкой надеждой, что не произойдет в ближайшее время, хотя произойдет обязательно – все кругом скукоживается на глазах, вчерашняя уверенность оборачивается разочарованием и растерянностью.
Спор стих, как умолкнувший свисток снятого с огня чайника с закипевшей водой, сидели молча, лакомились малиной и крыжовником, Кира Васильевна обнесла всех кусками бисквитного торта, разлила по чашкам пахнущую бергамотом заварку, залила кипятком из самовара. Жук что-то произнес вполголоса, обращаясь к Альбине, Яков Петрович уловил знакомое заковыристое, сразу не выговоришь, словцо, оброненное пару раз Атеистовичем, ругавшим в беседе с Двойником какого-то писаку, который этим самым словцом объяснял невзгоды российской жизни. Попросил тогда куратора объяснить, что означает, тот объяснил, Двойник ничего не понял, переспрашивать постеснялся. Альбина, как эхо, повторила за Михаилом и в ответ на просьбу отца попробовала растолковать, нацеливаясь красивыми миндалевидными, как у бенгальской кошки, глазами поочередно на отца, брата и мать – им адресовались ее откровения.
Из объяснений, изредка уточняемых хирургом, вытекало следующее:
не только телепомоями объясняется затмение в мозгах народа, растущая злоба, агрессивность, отказ от признания реальности, да и сами помои не просто так льются на головы – они должны соответствовать устремлениям народа, чаще всего бессознательным. И тут Альбина упомянула Ницше (Яков Петрович знал это имя, вроде бы идеолог фашизма, у него немцы много чего понабрались, и вслух сейчас об этом – оказывается, пояснил Жук, не совсем так, вернее, совсем не так – великий философ и вовсе никакой не идеолог), он размышляет о
Владик попер на сестру – как ты можешь считать народ наш рабским,
глупым и ничтожным, не способным черное от белого отличить? – во-первых, я такого не говорила, а, во-вторых, ответь: почему его так легко оболванили? – а немцев почему так легко Гитлер превратил в нелюдей, а ведь нация культурная, передовая, Бетховен там, Гете и прочие; заспорили жарко, с взаимными обвинениями, Михаил пытался успокоить, урезонить – куда там, разбушевались не на шутку. Кира Васильевна демонстративно ушла в спальню, Яков Петрович не рад был, что спросил про этот проклятый ре…сен…тимент, черт, как ругательство звучит, еле произнесешь…
– Все от бессилия, от комплекса неполноценности, зависти, ничего не могут в своей судьбе изменить, вот и делают из Запада демона, который мечтает нас завоевать… Да нужны мы ему, как зайцу триппер! – истерила Альбина.
– Помрачение в умах, род тяжелой, но излечимой болезни, – выпекал фразы Жук. – Увидите: пройдет несколько лет, и люди очнутся, как после горячечного бреда, спохватятся, устыдятся сами себя: неужели мы так думали и такую околесицу несли…
– А кончится тогда, когда со жратвой начнутся настоящие проблемы. Тогда дурь быстро выветрится, – неожиданно выступил в унисон Владик.
– Нет, братик, не кончится, не выветрится, народ боится будущего без ВВ, ему через зомбоящик внушают – в окружении вождя кровожадные твари, только и ждущие, как бы его место занять.., – и уже другу: – Мишенька, твоими бы устами… Он уже не в силах массовое безумие остановить, истерию ненависти, даже если бы и хотел, – резьба сорвана, понимаешь?
Около десяти вечера гости разъехались, Альбина на прощание чмокнула отца и попросила прощения, Яков Петрович обнял ее, сказал, что не сердится, на самом деле, взбудораженный, разгоряченный спором и выпитым, он был отчасти выбит из колеи – логика в ее рассуждениях имелась, да и Жук подбавил… Про народ Бердяевым метко подмечено, он еще в молодости, когда запоем читал, примерно к такому же выводу пришел, но сформулировать не сумел, вывод в тумане остался – грамотешки и знаний не хватило. Что же касается Самого… В последнее время (откровенно признавался себе в этом) образ ВВ в его глазах основательно подвял, как кожа на лице вождя, укрепляемая неизбежным ботоксом, он многого не понимал в его поступках и уже не старался находить оправдательные мотивы, и поэтому аргументы дочери и хирурга воспринял не зло, не отвергнул их, как сделал бы еще пару лет назад, а с болью ощутил их правоту если не во всем, то в значительном, что лишало его уверенности в собственных действиях. Тонкая проволока, по которой Яков Петрович ходил, как в цирке, начинала раскачиваться сильнее и сильнее, он не чувствовал сил и возможностей балансировать, как прежде; в отличие от опытных эквилибристов, не знал, что глаза артиста всегда устремлены в одну точку, едва повернулся – и сразу же должны глаза машинально находить новую точку, это помогает балансу, иначе сверзишься. От него, смотревшего только в одну “мертвую точку”, требовалось освободиться от ее плена, отвезти от нее глаза, иными словами, распрощаться
…Он засыпал, когда позывные мобильника – пронзительный лейтмотив увертюры к “Севильскому цирюльнику” – заставили вздрогнуть и очнуться. В мобильнике знакомый голос:
– Добрый вечер, Яков Петрович, точнее, уже почти ночь. Вы дома или на Истре?
– На даче. День рождения жены отмечали.
– Мои поздравления. Собирайтесь, за вами посылается машина.
– Вы из Крыма? – спросонья неуместно спросил.
– Из какого Крыма? Окститесь. Я в Москве.
Олег Атеистович был явно взволнован, его выдавали обертоны.
– Возвращаться в Ново-Огарево?
– Вас привезут в Кремль. Собирайтесь… Загримируйтесь как обычно.
– А что случилось? – еще один нелепый вопрос, объяснимый прерванным сном и выпитым.
– По открытой связи я такие вещи не обсуждаю, – отрезал куратор.
9
По дороге в Москву Яков Петрович вытрезвел. Зачем спешно доставляют в Кремль, он не имел ни малейшего представления, но нутром чувствовал – неспроста; случилось нечто, круто меняющее вектор его, в сущности, размеренной, устоявшейся жизни, показывающая на “восток” стрелка компаса крутанулась на 180 градусов и уперлась в “запад”. Не у кого спросить в машине: бессловесный водитель и сидящий рядом с Двойником на заднем сиденье неприятный тип с тонкой кадыкастой гусиной шеей, ответивший на пару наводящих вопросов невнятно и с явной неохотой.
На въезде в столицу по обе стороны автострады угрюмо застыли автобусы с плотными, не пропускавшими света шторками, и крытые тентом грузовики. Кольнуло скверным предчувствием.
После довольно долгой проверки, которую осуществляли не офицеры комендантской службы, как прежде, а люди в штатском, машина сопровождения, следовавшая впереди, въехала в Кремль, за ней черный “мерседес” с Яковом Петровичем. Остановились у 14-го корпуса, где находился рабочий кабинет ВВ, кадыкастый вышел первым, обошел машину, открыл дверцу и пригласил Двойника выйти и проследовать за ним. Через несколько минут они оказались в приемной.
Двойник крайне редко бывал здесь, надобность в частых посещениях отсутствовала – ВВ работал и принимал визитеров по большей части в Резиденциях, особенно в последние пару лет. В приемной находились пятеро человек, никого из них Двойник прежде не видел, во всяком случае, не помнил их лиц.
К нему подошел высокий блондин лет немногим за пятьдесят, с зачесанной на пробор шевелюрой, единственный из присутствовавших в камуфляжной форме. Он вежливо взял Якова Петровича за локоть и провел в кабинет, дверь в который была приоткрыта. Дотоле Двойник не удостоивался такой чести, его миссия заканчивалась в примыкавшей к приемной служебной комнате.
Войдя внутрь, Двойник внезапно испытал некоторое успокоение, на миг отступила тревога сегодняшней ночи, не думалось о том, что случилось и что его ждет, не думалось ни о чем, кроме того, что он вступил в святая святых, и его охватило почти детское нетерпеливое любопытство: он озирался по сторонам, пытаясь вообразить присутствие здесь человека, на которого немыслимым образом похож, как садится за стол, не подавляющий размерами, над которым герб страны, а справа и слева – флаг государства и штандарт Верховного Властелина, прикасается к письменному прибору из зеленого малахита и компьютерам, подключенным, как и в Резиденциях, к ситуационному центру, расположенному, по всей видимости, в этом же здании, сейчас они выключены, экраны не светятся, и здесь же – телефоны и коммутатор с пультом управления, за телефонами – горшочек с кустистым цветком, у него слегка волнистые листья и белое покрывало; он залюбовался стенами кабинета с золотистым оттенком, обитыми идеально пригнанными друг к другу шлифованными панелями из мореного дуба, вдоль стен шли шкафы, заполненные книгами и справочными изданиями, поднял глаза и уперся в украшенный строгим орнаментом потолок; ближе к окну – стол для переговоров, за которым ВВ разговаривает с высшими чиновниками… Все это он охватил и запечатлел в считанные секунды, пока блондин в камуфляже медленно вел к этому самому столу. Казалось, что может его удивить после того, как сам принимает гостей за таким же столом в Ново-Огарево, ничего не может, но кабинет в Кремле, недоступный для Двойника, это нечто особенное, ни с чем не сравнимое…
Едва они сели напротив друг друга, к Якову Петровичу вернулась тревога. Блондин заговорил приятным сочным баритоном:
– Меня зовут Вячеслав Сергеевич, я – новый первый заместитель директора ФСБ. Извините, что выдернули вас из постели в неурочный час.., – и продолжил глуше и многозначительнее прежнего, делая интонационные пробелы между словами, как обычно бывает, когда оглашается секрет: – Хочу сообщить об исчезновении ВВ, произошло это вчера, никто об этом не знает, кроме высшего руководства спецслужб и армии. Вам, уважаемый Яков Петрович, придется полностью взять бразды правления государством в свои руки, не замещать, как прежде, а руководить, притом несколько месяцев. Так решило высшее руководство…
Якова Петровича будто оглоушили чем-то тяжелым.
– А если ВВ вернется? Ведь он исчезает каждый год, и всякий раз на более длительный срок, – выдохнул в полной растерянности.
– Успокойтесь, на вас лица нет… Он не вернется, ясно? Никогда не вернется. Ему хорошо там, где он находится.
– А взрослые дочери с семьями, Арина с детьми?
– О них тоже позаботились.
– Вы сказали – несколько месяцев, а что потом?
– Правильная постановка вопроса. В марте будущего года – президентские выборы, так вот вы в них участвовать не будете, через полгода с небольшим – на покой, ваша миссия закончится. Получите гарантии как Первое лицо, тихо-мирно станете жить, в комфорте.., но мемуары сочинять не советую, – Вячеслав Сергеевич хищно улыбнулся, обнажив ровный нижний ряд отливавших неестественной белизной зубов – очевидно, вставных, на имплантах. – Через пару дней выступите по телевидению с Обращением к народу, сообщите о своем.., грубо говоря, отречении, понятно, слово это не прозвучит, но смысл будет понятен – возраст, недомогания, усталость… Имя преемника специально не оглашается, о нем позже поговорим. Пускай СМИ поломают голову, поспорят, повыдвигают кандидатуры, у кого наилучшие шансы – чем активнее будут споры, тем лучше… До инаугурации нового главы государства вы будете по-прежнему во власти.
– Простите, можно поинтересоваться.., ну, так сказать, не по протоколу… Какова позиция церкви, Патриарх в курсе дела?
Вячеслав Сергеевич окинул Двойника долгим тяжелым взглядом, так смотрят на задающего неприятный и одновременно излишний вопрос. Ответ поразил исчерпанностью:
– Кто у кого служит: мы у него или он у нас?
Яков Петрович поспешно и слегка подобострастно закивал – ну, да, ну, конечно…
– С кем мне непосредственно поддерживать связь, от кого получать указания? От Олега Атеистовича?
– Это имя забудьте. Указания будете получать непосредственно от меня. Вам на подпись дадут несколько указов о новых назначениях в ФСБ, Министерствах обороны и внутренних дел, уйдет и премьер, в правительстве появится и.о. Будут и другие изменения. Так что потрудитесь, дорогой Яков Петрович, бывший Двойник, а ныне лидер страны, научиться подписывать документы как ваш предшественник, – человек в камуфляже вновь улыбнулся. – Образец подписи ВВ вы также получите. Все должно быть как взаправду… А сейчас вас отвезут в Ново-Огарево, там новая охрана, имею в виду ваш ближний круг, окончательно войдите в роль Первого лица и задвиньте в дальний ящик парик и усы, они не понадобятся. Займете жилые помещения ВВ, там все готово к вашему приезду. Удачи! – и Вячеслав Сергеевич встал и протянул руку для пожатия.
Ночевал Двойник в покоях Самого, на широченной кровати с жестким, как камень, матрацем – специально сделанным для травмированной после злополучного полета со стерхами спины ВВ. Донельзя испуганный, вымотанный, удрученный беседой с блондином в камуфляже, заснул как убитый и проснулся около полудня под мелодию будильника “С чего начинается родина?”, ничем в этом отношении не отличаясь от хозяина Резиденции, канувшего неизвестно куда – тот тоже вставал поздно.
В иной ситуации Яков Петрович не преминул бы внимательнейшим образом оглядеть обстановку спальни, пройтись по другим покоям, прежде чем сделать зарядку, окунуться в прохладную воду личного бассейна вождя и поиграть бицепсами на его тренажерах, но нынче было не до этого – в мозг впилась иглой беспощадная мысль, что проснулся он в другой стране и его настоящее и ближайшее будущее впрямую зависит от того, каким образом станут развиваться события.
Совершился, это очевидно, путч, переворот, похоже, бескровный, за исключением таинственного исчезновения ВВ – вовсе не такого, как обычно, иначе Двойник не провел бы ночь в его постели (впрочем, с судьбой вождя ничего не было ясно); но кто пришел к власти, чем она, эта власть, будет отличаться от прежней и будет ли – этого Яков Петрович не ведал и мог лишь строить догадки. То, что с ним беседовал новый высокий чин ФСБ и замкнул связи Двойника, теперь уже
Обращение к народу решили записывать не в помещении, а на открытой площадке рядом с 14-м корпусом, это придавало официальному действу некую интимную доверительность; традицию эту завел ВВ на заре восшествия на престол – впервые произошло на Ивановской площади, когда поздравил страну с Новым годом, стоя под разлапистой елью в снегу. Начало осени с темно-желтой охрой, оттенками красного, багрового, малинового и ярким лазурным небом вполне подходило для наружной записи.
Текст Яков Петрович выучил наизусть, хотя к его услугам был промптер, произнесение отречения занимало пять минут. Телевизионщики установили аппаратуру, проверили свет, все шло нормально, можно было приступать. Ровно в три часов дня камеры включились, Двойник, набрав в грудь воздух и приняв лицом соответствующее выражение, готовился произнести первую фразу: “Сегодня я, президент России, хочу объявить о своем уходе в отставку…” (писавшие текст специально избежали выспренного, не соответствующего печальному моменту “Я, Верховный Властитель”), как вдруг пространство заполнилось вороньим граем. Откуда взялись птицы, почему стая прилетела к месту церемонии, осталось загадкой – может, умные, усвоившие повадки и особенности людей вороны особым чутьем вычислили, что именно в этом кремлевском месте совершается важнейший в истории страны акт и решили ему споспешествовать, а может, их внимание привлекли необычная мельтешня и беспорядок в этом обычно совершенно спокойном уголке – кто знает…
Так или иначе, съемку пришлось отложить. Специальные сотрудники Службы охраны немедля выпустили имевшихся в наличии обученных ястребов-тетеревятников, защищавших Кремль от непрошенных пернатых, те взмыли в небо и отогнали испуганную их появлением стаю, десятка полтора птиц после ястребиной атаки валялись на траве и асфальте. Яков Петрович, взволнованный происходившим – вороны сбили его эмоциональный настрой, посчитал мелкий инцидент символом грядущих перемен, но своим ощущением, естественно, ни с кем не поделился.
В тексте отречения содержалось все то, чему положено быть в таком документе: предсказуемые слова о свершенном ВВ за долгие годы правления, о поднявшейся с колен стране, с которой вновь, как и в приснопамятные времена, считается весь мир, о духовных скрепах и патриотизме, чьи идеалы настолько глубоки и сильны, что никому никогда не удавалось и не удастся переделать Россию под свои форматы: “Нас невозможно отлучить, оторвать, изолировать от родных корней и истоков!” Говорилось о трудном и драматичном пути российской демократии, “но мы не растеряли и сберегли саму суть и духовную основу российской государственности. Все это вдохновляет граждан на новые свершения, триумфы и победы”. Глухо было сказано об экономическом положении и об изоляции страны, ибо что тут рассусоливать, да и обращался ВВ к народу совсем по другому поводу. Ближе к концу выступления прозвучали грустные слова о неизбежности прихода возраста, несущего болезни (слова эти, однако, не очень гармонировали с насаждаемым телевидением образом мачо, не стареющего и по-прежнему в замечательной физической форме, но этим составители текста решили пренебречь), невозможности трудиться на благо общества с прежней силой и энергией, поэтому ВВ решил не участвовать в очередных выборах президента, добровольно сложить с себя полномочия. При этом оговорил право выполнять свои обязанности лидера вплоть до принятия присяги новым президентом, имя же преемника не назвал.
Вячеслав Сергеевич сказал, что Двойник вполне справился с задачей – вызывал уважение, но не жалость, побуждал население пережить горечь скорого расставания с чувством огромной любви и бесконечной благодарности за все содеянное.
Подписанные в тот же исторический день указы о новых назначениях в ведомствах, которые принято называть силовыми, и об уходе премьера недвусмысленно давали понять: наступают новые времена. И – закрутилось, завертелось, на вид безобидная зыбь оказалась обманчивой надежностью, опасной, готовой в любой момент засосать, затянуть в глубь вод.
На следующий день страна и мир только и обсуждали внезапную отставку того, кто, как уверяли, приговорен был богом и историей править до конца дней своих, до последнего предсмертного вздоха, повелевая судьбами населяющих одну седьмую часть суши; это был шок, удар током высокого напряжения, никто ничего не понимал: ну да, пропадал в последние два года по месяцу и больше, наверняка лечился, но скрывал, разные ходили слухи, но кто же им верит, слухам, народ вообще давно не верит никому и ничему – приучил зомбоящик, но отставка, по сути, отречение от власти, добровольное и осознанное?..
Пресса, телевидение и радио словно ополоумели: без конца, на все лады, обсуждалась версия нездоровья, в самом деле, оба родителя померли от рака с разницей в год, тут, правда, начиналась путаница – если верить официальным данным, сначала мать в июле 1998-го, а в августе 1999-го – отец, сам же ВВ уточнил, что отец ушел из жизни в конце 98-го, а мать дожила до 99-го. Собственно, какая разница, главная причина – онкология, вот и откликнулось на сыне. Если так, надо ждать скорого конца и грандиозных похорон, каких с момента кончины усатого Генералиссимуса не видала земля русская… В интернете, несмотря на тончайшие сети уловления всяческой крамолы, проскочила злая шутка: глава РПЦ патриарх Кирилл заявил, что ВВ после смерти будет причислен к лику святых и он, патриарх, с нетерпением ждет этого светлого дня.
Другие же предлагали не драматизировать ситуацию – медицина ныне способна на чудеса, если и болен ВВ, то с привлечением западных онкологов возможно излечение. Третьи же попросту ничему не верили и выдвигали самые невероятные версии отставки, вплоть до скорого переселения в тайную Резиденцию на одном из островов дружественного тихоокеанского государства Вануату в Меланезии: конспирологи резвились вовсю – настал их час… И лишь единственно трезвые между угорелыми, как сказал бы Федор Михайлович, четко и ясно давали понять – в стране совершился ползучий переворот, свидетельство чему – новые назначения в
Запад тоже отдавал дань разговорам о возможном серьезном заболевании, склоняясь к тому, что это, скорее всего, трудно диагностируемый рак поджелудочной железы; однако куда больше интересовала личность преемника: называлось несколько имен, в целом совпадало с кандидатурами российских СМИ: обсуждалась судьба Навального, если выпустят из узилища, сможет ли участвовать в выборах? Аналитики считали – не выпустят, зачем власти, по-русски говоря, геморрой, и Ходорковский не сможет участвовать, ему попросту не дадут разрешения вернуться на родину, поучаствовать в дебатах; что касается Кудрина, то он давно заявил и недавно подтвердил – президентское кресло его не греет, вот премьером бы стал, но на условиях полной свободы действий.
Яков Петрович, помнится, поделился прочитанным с куратором. Олег Атеистович не разделил уверенности подшефного в правдивости рассказа. Лично ему о двойнике Сталина ничего не известно, он тогда еще не родился, отец был мальчишкой, а дед в
Так на глазах разрушилась легенда, что искренне огорчило Якова Петровича. Он остался при своем мнении, ничего не сказав об этом куратору.
10
Вторая половина сентября неожиданно выдалась дождливой, внезапный циклон не хотел покидать Подмосковье, Яков Петрович изъявил желание на неделю съездить в Сочи, новый куратор не возражал. В Резиденции в Бочаровом ручье бывший Двойник радовался солнцу, бархатный сезон был в разгаре, он купался, загорал, много читал; мрачные предчувствия меньше давили, омрачали существование. За неделю он подписал указы о новых назначениях в правительстве, поговорил по телефону с президентами Армении и Азербайджана, между которыми опять возникло напряжение, и дал по команде нового куратора распоряжение, по согласованию с местными властями, ввести дополнительные войска в Таджикистан и Узбекистан, где резко выросла активность радикальных исламистов; хорошо хоть не донимала Украина, живущая сама по себе, без огляда на Москву и без нашего газа, ей ненужного. И никаких приемов гостей, все тихо и спокойно.
Так было до той злополучной ночи, когда приснился сон. Непонятный город, очертаниями Москва, но какая-то странная, убогая, с полуразрушенными, выморочными, как после бомбежки, зданиями, он ищет ВВ, бродит пустынными улицами, заваленными хламом, искореженными предметами жилого убранства, покрытыми сажей и пеплом неизвестного происхождения, поднимается на лестницам в квартиры, спускается в подвалы – бьет в ноздри запах кошачьих и человечьих испражнений, переносится из одного района в другой – ВВ нигда нет; при виде Якова Петровича редкие обитатели уцелевших квартир и прохожие шарахаются, некоторые крестятся, отгоняя нечистую силу, он не в состоянии понять, куда делся ВВ, неизбывная тоска и горе отзываются мучительным сжатием в груди, он рыдает, снова рыщет по городу и снова безуспешно.., внезапно просыпается в испарине, очухивается, ветер с моря слегка раскачивает шторы неплотно прикрытых окон спальни, рассвет еле брезжит, ошметки ночного путешествия отбрасываются усилием воли, нежеланием видеть…
После купания и завтрака открывает интернет, шарит в поисках искомого, сонники объясняют сновидение туманно, зато Фрейд предельно лаконичен: такого рода поиск исчезнувшего характеризует смерть, ВВ нет в живых – так надо понимать. Ничего, в сущности, нового – Яков Петрович предположил такой исход с самого начала, с первых фраз блондина в камуфляжной форме – просто так не исчезают… Теперь дело за линейкой, отмеряющей остаток шагреневой кожи – сколько осталось ему, бывшему Двойнику, жить в холе и неге на государственных дачах, конечная дата известна – день выборов, второе воскресенье марта, 11-е, а дальше… дальше сплошная неизвестность; после таких снов с трудом верится в обещанные гарантии.
…В этот испорченный день Яков Петрович не мог отрешиться от тягостных мыслей, отнюдь не по щучьему, а по самому что ни на есть человечьему велению он нашел среди привезенных из Москвы книг ту самую, которую когда-то под большим секретом дал почитать Олег Атеистович и которую потом тайно скопировала Альбина. Отец обмолвился – есть одна прелюбопытная книжонка…, а дочери достаточно намека, выпросила на пару дней, пересняла страницы и переплела как заправский самиздат. Этот вот экземпляр и возил с собой Яков Петрович, зачем, не мог объяснить, так, на всякий случай. Сидя в беседке среди кипарисов, источавших смолистый, слегка пряный, сладковатый аромат, он начал листать и быстро нашел нужное место. В романе-антиутопии предсказывалась гибель ВВ в вертолетной катастрофе зимой 2017-го, описывались похороны и реакция страны, по прихоти автора издевательски названной Преклонией, на огромную беду, именно это и хотел еще раз перечитать Яков Петрович.
Показывалось, писалось, говорилось везде и всюду только о Нем, чья гибель стала поистине трагедией для многих людей, которых охватила мгновенная, не поддающаяся объяснению, неподвластная разуму, безграничная и всеохватная, почти мистическая любовь к навсегда покинувшему их Властелину, и даже вчерашняя ненависть оборачивалась если не любовью, то прощением; но при всем при этом, сквозь скорбную музыку, приглушенные, неэмоциональные голоса ведущих и гостей теле-и радиостудий, выступления ораторов на организованных митингах и собраниях трудовых коллективов слабо, еле уловимо, с почти нулевыми децибелами, словно сам по себе, доносился в з д о х о б л е г ч е н и я, он пробивался к преклонцам почти так же, как некогда в приемниках, продираясь сквозь мощные глушилки, потрескивал, шелестел, пищал желанный “Голос Заокеании”; вздох этот исторгали не только живые, одушевленные обитатели огромной страны, но, казалось, почва, вода, воздух, деревья, строения, звери, птицы, рыбы, насекомые, у этого вздоха не было имени, пола, возраста, адреса, он был безымянным, принадлежавшим не кому-то отдельно, а всем вместе, он стелился по земле подобно туману, когда в нем не видать ни зги…
С семнадцатым годом попал автор впросак, и не только с этим – Якову Петровичу роман не понравился с момента прочтения, не любил он и не понимал литературу, где все сфантазировано, названо не своими именами, хотя и легко узнаваемо, не взаправду происходит, Альбина же и дружок ее хирург упивались, с удовольствием цитировали текст; не принял роман тогдашний Двойник – ну, наворотил автор.., однако кое-что, верно подмеченное в вожде, записал в тетрадку для усвоения; но ни тогда, ни впоследствии не мог себе объяснить, почему, едва натыкается на определенные страницы, начинает его трясти в лихорадке, словно гриппозного больного с высокой температурой.
…душа ВВ положенным образом приплыла к иным берегам, где нет суеты и раболепия, каждому воздается по делам его земным, честно и справедливо, и где ничего нельзя утаить и никого нельзя обмануть, а приплыв, оказалась в огромной прямоугольной зале с мраморным полом, по одной, меньшей, стене шли две бронзовые печи-жаровни и масляные светильники, три другие стены пребывали в полумраке, редкие свечи бросали слабые блики на копошащиеся тени, похожие на очертания тел, проглядывали отдельные лики и тут же завораживались бесплотными залетейскими тенями, будто отражения вод подергивались рябью; у освещенной стены стоял невысокий, одного роста с ВВ, худой невзрачный человек в окружении ангелов с крыльями до пола, большие залысины и узкий клин коротких темных волос на лбу делали лицо удлиненным, венчала его курчавая бородка; одет человек был в белый колобий – род узкой туники, ниспадавшей до пят, с рукавами по локоть, сверху накинут гиматий – длинный и широкий отрезок ткани наподобие плаща, который человек потом сбросил, ибо от жаровен шло тепло, ВВ не знал названий этих одежд, они напоминали виденное на иконах, особенно изображение Христа – в хитоне до ступней ног, перепоясанного, с идущими по плечам узкими, как бы вытканными полосами-клавами – облачение же человека, перед которым предстал ВВ, выглядело простым и обыденным.
“Ты ведаешь, кто я?” – спросил человек, ВВ поразили его глаза, в них, как в жаровне, полыхал огонь. – “Ты какой-то церковный чин, иерарх, наверное…” – “Чины бывают в твоем бывшем ведомстве, однажды ты обмолвился, что бывших в твоем ведомстве не бывает, а здесь, где ты находишься, чинов нет и быть не может; я – апостол и зовут меня Павел – слыхал обо мне?” – “Слыхал, конечно! – воскликнул ВВ, обрадовавшись неизвестно чему, – и даже читал твои Послания – к римлянам, коринфянам, евреям, к кому-то там еще… Еще ты учил: если враг твой голоден, накорми его; если жаждет, напои его; ибо, делая сие, ты соберешь ему на голову горящие уголья – так, кажется… Новый Завет наполовину из твоих Посланий состоит, я же верующий, православный, ношу крест… ” – “Про уголья ты по-своему понял, так, как тебе выгодно, носить же крест – еще не значит быть истинно верующим, истинная вера зиждется на любви и милосердии”.
ВВ пропустил мимо ушей последнюю фразу апостола, он мучительно пытался вспомнить, что еще открыто ему об этом человеке: кажется, из евреев-фарисеев, нарекли его при рождении Савлом, учился в Иерусалиме у знаменитого раввина, был упорный в неприятии первых христиан и когда узнал о расправе над предателем еврейской веры Стефаном, пришел туда, где вероотступника побивали камнями и даже сторожил одежду палачей, но потом с ним что-то произошло, было ему какое-то видение, произошло чудо и превратился он из гонителя в проповедника Христовой истины, которую доносил в своих путешествиях по Средиземноморью – этим исчерпывалось то, что знал ВВ, в его бесподобной памяти не запечатлелось ни единого изречения Савла-Павла, кроме одного, про голодного и жаждущего врага, которого следует накормить и напоить, что позволит легко победить его…; он мало помнил из того, что когда-то читал, и потому чувствовал определенное неуютство.
Апостол же, устремив на него пристальный, оценивающий взор, перешел к делу, кратко, но достаточно внятно объяснив, что сейчас будет происходить в прямоугольной зале: “Многие грешники избежали Ада, потому что, прощаясь с жизнью, успели искренне покаяться, дьявол, таким образом, лишился добычи, однако ты не покаялся”. – “Я не успел, ты же, наверное, знаешь, что случилось…” – “Ты внутри себя, в сердце своем никогда не каялся, тебе такое состояние не ведомо, ибо всегда и во всем считал себя правым; в Псалмах говорится о таких, как ты: “слова уст его – неправда и лукавство, не хочет он вразумиться, чтобы делать добро, на ложе своем замышляет беззаконие, становится на путь недобрый, не гнушается злом”. – “Ты несправедлив ко мне, апостол, – нахмурясь, возразил ВВ, прилив внезапной, ничем не обоснованной радости от общения с ним обернулся отливом волны, – я делал много доброго, увы, не все это понимали, ненавидящих меня без вины больше, нежели волос на голове моей”. – “Не собираюсь оценивать все твои деяния, не для того мы здесь собрались, хотя, не скрою, я подготовился к встрече с тобой, узнал про тебя многое, тем не менее, пусть историки занимаются этим делом, у нас же сейчас другая миссия…
Впрочем, не могу отказать себе в праве кое-что напомнить: 2012 год, январь, скоро новые выборы главы государства, ты нервничаешь, суетишься, мотаешься по стране, то пиво пьешь с фанатами футбольными, то под землю к шахтерам спускаешься, то рыбу публично ловишь и тут же отпускаешь, то вайнахов и прочих горцев призываешь жить в мире и дружбе с преклонцами, всемирной отзывчивостью обладающими – на то великий писатель указывал – и тут икона твоя вдруг замироточила, чудо-то какое! – висит она в каком-то сельском храме непонятном, на дому у некоей матушки, дурящей народ небылицами, сравнивала тебя с учениками Христа, ни больше, ни меньше, и меня приплела: дескать, поначалу апостол Павел злостным гонителем христиан был, а потом стал проповедовать Евангелие, так и ты, служа в гэбэшном ведомстве, занимался неправедными делами, а когда стал ВВ, снизошел на тебя святой дух и, как апостол, начал окормлять паству… Преклонцы же по ехидству своему и непочитанию власти ерничали в Сети; прочитав подобную ересь, один, помнится, так писал, – апостол водрузил на нос очки со шнурками и достал из широких складок колобия бумажный листок: ”Ректор академии лесного хозяйства заявил о необъяснимых природных явлениях в районах, где ВВ лично тушил пожары, ну, а там , где он кукурузу убирал комбайном, надо полагать, заколосились ананасы, взошли озимые авокадо и робко шелестит липкими листочками кока…” Впрочем, чему удивляться, если даже твой ретивый помощник по идеологии, как бишь его…, кажется, Выхухоль, заявил однажды, что тебя послал Преклонии сам Бог…
Но довольно об этом. Оглянись-ка лучше по сторонам, знакомы ли тебе эти лики?” ВВ последовал указанию и обернулся – тени у противоположной плохо освещенной стены заколебались, задвигались, заскользили серым маревом перед глазами. – “Темно, апостол, я никого не различаю”. – “Я помогу тебе: это только те, кого с твоей помощью и при твоем участии погубили, лишили жизни”. – “Это что, суд?!” – не веря услышанному, вопросил-вскричал ВВ. – “Это Частный cуд, он предшествует Страшному суду, который определит, где место твоей душе – в Раю или в Аду. Но прежде чем мы начнем, наберись терпения и выслушай… Души умерших попадают сюда со всем своим содержимым: дела их ходят вслед с ними, ходят со всеми своими мыслями и чувствами, со всеми достоинствами и пороками, и таких, какие они есть, какие они вышли из тела и земной жизни, судят на Частном суде и определяют их временное положение в загробном мире, положение, в котором они будут находиться от Частного до Страшного суда. Однако и сама душа в загробной жизни, хотя бы всем существом своим и хотела и желала полностью изменить себя и начать новую жизнь, которая бы совершенно отличалась от ее жизни на земле, не может этого сделать, не может потому, что в загробном мире ей будет недоставать тела, недоставать земных условий. Другими словами, в загробной жизни покаяние невозможно, ибо здесь дозревает то, что было начато на земле, и в том направлении, в котором было начато – не зря мы называем жизнь на земле сеянием, а жизнь в загробном мире – жатвою…”
Поделиться книгой: