Катарсис

Давид Гай | Катарсис

01.06.2018 ПРОИЗВЕДЕНИЯ

Роман

Перед вами, уважаемые читатели, заключительная часть трилогии, посвященной путинской России. Предыдущие романы – “Террариум” и “Исчезновение” – увидели свет в США соответственно в 2012 и 2015 гг. (“Исчезновение” одновременно было издано в Украине). Первая книга трилогии переведена на английский и продается на Amazon (David Guy, The Terrarium). Тексты обоих романов можно прочесть в Сети (za—za.net).

Реалистическое повествование в этих произведениях причудливо переплетается с антиутопией – с присущими ей предсказаниями и предугадываниями, фантасмагорией, гротеском, сатирой… Многое в тексте зашифровано, однако легко узнаваемо.

“Катарсис” по сюжету и манере письма стоит особняком – здесь я в какой-то мере использовал элементы жанра фэнтэзи. Герои повествования, по времени перенесенного в начало 30-х годов нашего столетия, становятся участниками необычного эксперимента по приему таблеток правды, призванных излечить от искривленного, деформированного восприятия действительности. Что из этого получилось, вы узнаете из романа.

Автор

Прошу простить меня за правоту…

Шекспир

Он приучил себя жить с ложью, ибо… не раз убеждался, что ложь удобней сомнений, полезнее любви, долговечнее правды.

Габриэль Гарсиа Маркес

Ещё никому не удавалось побить ложь оружием правды. Побороть ложь можно только ещё большей ложью.

Станислав Лец

Будущему или прошлому – времени, когда мысль свободна, люди отличаются друг от друга и живут не в одиночку, времени, где правда есть правда и былое не превращается в небыль.

Джордж Оруэлл

Теперь мы знаем наперед

И то, что знать не хочется,

И что вот-вот произойдет,

И чем все это кончится…

Марк Вейцман

1

Вереница бело-голубых автобусов с тонированными стеклами в сопровождении полицейских Ford Focus и внедорожников без номерных знаков стремительно двигалась по скоростной линии федеральной трассы. На бортах автобусов привычно сверкали карминные, цвета крови, горизонтально, вертикально и навкосяк уложенные фразы: “Родина – не та страна, в которой живу я, а та, которая живёт во мне”; “Родину любят не за то, что она велика, а за то, что она своя”; “Ты должен посвятить отечеству свой век, коль хочешь навсегда быть честный человек”; “Надо, чтобы родина была для нас дороже нас самих”; “В ком нет любви к стране родной, те сердцем нищие калеки”; “Одна ты на свете, одна ты такая…”

Со стороны могло показаться перемещением общественного транспорта по какой-то своей надобности, но машины охраны, а их было больше, чем автобусов, придавали кортежу некую неведомую непосвященным таинственную значимость. Впрочем, посторонних не волновало, кто, куда и зачем едет; взгляд вчуже не фиксировался на кортеже, а если и замирал, то на мгновение-другое, касательно же бортовых изречений, то и тут ничего особенного не наблюдалось – ими или похожими испещрены были улицы и площади, пролеты мостов и въезды в тоннели, парки и скверы, вокзалы и аэропорты, жухлая трава вдоль железнодорожного полотна и фасады зданий. Жители Славишии привыкли к ним, просыпаясь и отходя ко сну с неколебимым ощущением, что так было всегда.

Некоторые пожилые, одолеваемые заполошными, навевавшими неизбывную горечь и залетейскую тоску мыслями, против воли вспоминали когда-то прочитанное о Годах Страха и Морока: крытые фургоны с надписями “Хлеб”, “Мясо”, “Молоко” тайно перевозили арестованных врагов народа, и никто не должен был догадаться, кто внутри, но – догадывались и молчали. Ознакомление с подобной неположенной литературой, понятно, отнюдь не поощрялось, ее в свое время изъяли из библиотек и книжных магазинов, но полностью уничтожить память о происходивших допрежь событиях столетней давности не смогли, хотя очень старались.

Разглядеть сквозь тонированные стекла стремительно мчавшихся автобусов лица пассажиров не представлялось возможным, да никто из редких пешеходов обочь трассы и водителей обгоняемых легковых и грузовых машин не горел особым желанием. Едут себе и едут по своим надобностям, кому какое дело…

Автобусы и эскорт сопровождения остановились на парковке у лишенного архитектурного изыска скучного девятиэтажного, цвета терракота, здания без балконов. Оно напоминало поставленный на попа спичечный коробок. В этот момент откуда-то с навершья ударила музыка и зазвучали записанные на пленку исполняемые хором слова замечательной, тешащей душу, известной всем жителям страны песни:

Ярко горят купола золотые

Над белой крепостью монастыря…

Все испытанья во славу Славишии

Ты одолела, родная земля!

Тихие улочки в сёлах и весях

К озеру тянутся, как ручейки.

Это – Славишии нежная песня,

Это – живые её родники.

Место, куда прибыли автобусы, считается одним из самых приманчивых на трассе между двумя главными городами страны. Нет ничего, пожалуй, более красивого, чем эта возвышенность – отсюда из маленького ключа начинает свой путь великая река, здесь же истоки других больших и малых рек, сотни озер, тысячи родников, по сути, возвышенность – основной источник пресной воды в Славишии – под землей тут покоится огромная сеть водоносных пещер.

На треугольном, омываемом с двух сторон полуострове расположен особый объект – вокруг полсотни гектаров векового могучего соснового и елового леса и колдовское озеро с удивительно прозрачной водой, метра на три видно и песчаное дно, и плавающие рыбки, над озером почти не бывает ветра, поскольку оно узкое, да к тому же окружено высокими, покрытыми лесом холмами, так что ветру здесь просто негде разгуляться. Помимо единственной дороги, к особому объектуможно добраться по наплавному понтонному мосту через водоем.

Когда-то поблизости находилась дача тогдашнего Властелина, одноэтажный особняк был построен в 1938 году, строители были привезены из столицы, работы вели и под землей – сооружали бункер, предполагалось, что здесь можно будет укрываться во время войны; Властелин №1 был здесь лишь один раз и, изучив карту местности, не на шутку испугался: узкий полуостров, к даче ведет всего одна дорога, кругом темный лес; он обошел территорию, вернулся к машине хмурый и укатил, бросив напоследок зловеще-шелестящее: “Ловушька”…

Автор Давид Гай

В первое тридцатилетие века нынешнего на особом объекте изредка бывал другой Властелин, №2, которого, как и предшественника, обожал народ, которого убедили в том, что без этого великого не ростом, а умом и решительностью человека нет Славишии. Проверить эту сентенцию невозможно было до определенной поры, но с уходомВластелина, в свой срок покинувшего земную юдоль, выяснилось, что сентенция не вполне точна. Народ, удивительное дело, выжил и, высоковыйный и до конца не изуверившийся в обещанной ему особой миссии и роли на земле, двинулся дальше, попробовав, елико возможно, забыть остуду, окаянства, поношения и стать наконец-то хозяином своей судьбы.

Но поначалу людей охватила мгновенная, не поддающаяся объяснению, неподвластная разуму, безграничная и всеохватная, почти мистическая любовь к навсегда покинувшему их вождю, и даже вчерашняя ненависть (находились и такие!) оборачивалась если не любовью, то прощением; но при всем при этом, сквозь скорбную музыку, приглушенные, неэмоциональные голоса ведущих и гостей теле-и радиостудий, выступления ораторов на организованных митингах и собраниях трудовых коллективов слабо, еле уловимо, с почти нулевыми децибелами, словно сам по себе, доносился вздох облегчения, он пробивался почти так же, как некогда в приемниках, продираясь сквозь мощные глушилки, потрескивал, шелестел, пищал желанный “Голос Заокеании”; вздох этот исторгали не только живые, одушевленные обитатели огромной страны, но, казалось, почва, вода, воздух, деревья, строения, звери, птицы, рыбы, насекомые, у этого вздоха не было имени, пола, возраста, адреса, он был безымянным, принадлежавшим не кому-то отдельно, а всем вместе, он стелился по земле подобно туману, когда в нем не видать ни зги…

Славишия училась существовать без участия бессменно правившего страной три с малым десятилетия вождя, однако по инерции какое-то время пыталась оглядываться на него, вернее, на его тень, и, таким образом, он все еще присутствовал в ее жизни.

Память о покинувшем страну великом человеке, как принято, решили увековечить: был объявлен конкурс на памятник; в Сети, подавленной ограничениями и запретами, но все еще живой, вернее, полуживой, валом повалили идеи и предложения, однако мнениями пользователей по сему поводу никто во власти не заинтересовался, а зря. Между тем, среди идей и предложений попадались весьма оригинальные, например, отлить фигуру в бронзе со щукой в руке и стерхом на плече; самодеятельный скульптор создал монумент в виде медведя с ликом усопшего, придавившего лапой орла, в виде которого ваятель изобразил внешних врагов Славишии. Кое-кто хотел отобразить спортивные достижения бессменного лидера, запечатленные в кимоно дзюдоиста с заткнутой за черный пояс хоккейной клюшкой.

Как бы там ни было, памятник в виде десятиметровой фигуры в бронзе появился на главной площади страны, рядом с Лобным местом. Скульптору удалось передать облик народного любимца, бушевавшие в нем незримо для окружения страсти тайные и безущербные; особенно удалась лукавая улыбка многомудрого отца, исполнившего сполна надежды и чаяния детей малых и неразумных.

Одновременно с установкой изваяния в Славишии выпустили купюры достоинством миллион рублей с ликом бывшего Властелина и памятные золотые монеты, переименовали в память о нем крупный населенный пункт, именем его назвали университет, где он учился, а в городе на болотах, где явился на свет божий, появились проспект и парк его имени.

Единственно, не срослось с причислением к лику святых: возникла было робкая инициатива снизу в последние пару лет жизни Властителя, но церковь напомнила, что при жизни в Славишии никого никогда не канонизировали и процесс можно запустить лишь тогда, когда со смерти праведника прошло как минимум несколько десятилетий; обязательно нужно доказать, что подвижник вел благочестивый образ жизни (последнее требование не обязательно для мучеников, поскольку главное основание для их канонизации – документально подтвержденный факт мученичества за веру). Специальная Комиссия по канонизации также должна собрать свидетельства о чудесах, произошедших по молитвам, обращенным к данному человеку, если таковые зафиксированы. Для прославления подвижника обязательно его всенародное почитание. Тут тоже мог возникнуть вопрос… Важно также и то, что с точки зрения Церкви не канонизация делает человека святым, а его подвиг, а что из деяний Властителя отнести к подвигам, а что таковыми не считать – тут мнения единого нет…

Короче, ничего с этим не вышло. Ну и хорошо, наверное.

2

Пассажиры покинули автобусы и петлявшей в лесу асфальтированной дорожкой гурьбой направились к входу в девятиэтажный спичечный коробок. Путь указывали спортивного телосложения молодые люди в строгих черных костюмах, белых рубашках и темных галстуках, в их глазах читалось настороженное равнодушие, на вопросы отвечали приторно-вежливо, делая вид, будто все происходящее их не касается и присутствуют они здесь исключительно по службе, род которой определить не составляло труда.

День выдался такой, какой и должен быть в начале бабьего лета – теплый и солнечный, с отсроченным безведрием. Красота начальной сентябрьской поры проявлялась здесь особенно ярко: закоротали просторные дни, незаметно превратились в хрустальные, тихие и задумчивые, загустели по утрам туманы, к полудню от них не оставалось следа, прозрачный воз­дух отодвигал горизонт, приоткрывал дали, тём­ные ночи казались чуть светлее от нестерпимо ярких звёзд, алмазной аркой сверкал на ночном небе Млечный путь, ближе к горизонту опустилась Большая Медве­дица. Кроны берёз тронула первая заметная позолота, на дорожки слетали стайки жухлых хрустких листьев, к ним добавлялись сухие порыжелые сосновые и еловые иголки. Из окаймлявшего пространство леса доносился коктейль из смолистых запахов хвои и сырой гнилости веток, коры, старых трухлявых пней. Изредка в глубине выстреливало, звук отдавался эхом, казалось, кто-то ударил палкой по крепкому стволу; иногда прокатывались шорохи и шелесты – наверное, заяц, белка или бурундук порскнули в чащобу. На деревья и тра­вы ложилась тончайшая пряжа пауков-тенетников, под дуновением ветерка блестящие паутинки парили над головами нежными парашютиками… Гроздья рябины и обильные желуди на дубах предсказывали долгую дождливую осень и снежную зиму.

Один из тех, кто вместе с остальными брел к входу, однажды уже побывал в этих местах именно осенью, и описал их в своем романе, чей факт рождения вынужден был скрывать – тогда всего на один день окунулся в баснословную природу, проникся восторгом прикосновения к светлому и чистому, почти нигде не сохранившемуся, запечатлел в памяти, чтобы потом положить на бумагу; к особому объекту однако его и близко не подпустили, да он и сам не стремился, ибо понимал: наверняка задержат и допросят – чего это он тут шастает, столичный гость-литератор, по какой такой надобности…

В холле прибывших ожидала регистрация. Каждому вручили пластиковую аккредитационную карточку на мелкой цепочке, ее надлежало в обязательном порядке носить на груди. Бэйджики были разного цвета – красные, черные, зеленые, с фотографиями и первыми двумя или тремя буквами имен – своего рода незамысловатый шифр, неловкая конспирация, о чем заблаговременно позаботились устроители.

Обычно бестолковая и нудная процедура регистрации на сей раз прошла на удивление четко, уложилась всего в полчаса. Все было рассортировано и обозначено заранее, включая номера комнат, что свидетельствовало о серьезности и кропотливой тщательности подготовки.

Аккредитованных разбили на три группы, в зависимости от цвета карточек. Дана (так он значился в красной карточке) и других подняли лифтами на пятый этаж. Усекновение на документе собственного имени слегка раздосадовало. Зачем, по какой такой надобности? – пожал он плечами. Впрочем, ныне время имен уменьшительных, ныне время людишек решительных, – скользнуло и растворилось в воздухе, как разноцветная пыль с мотылька. Вот именно – людишек…

Как в старые добрые времена, металлические ключи торчали в замочных скважинах. Комнаты ждали гостей. Дан вошел в небольшой номер с дешевой мебелью: раскладным диваном бежевого колера, прямоугольным, придвинутым впритык к окну столом без тумбочек, низким креслом и стулом из ДСП, поставил чемодан в углубление при входе и осмотрелся. “Обстановочка спартанская, ничего лишнего, отвлекающего, даже телевизора нет. И телефона. Не говоря уже о компе. Связь с внешним миром только посредством мобильника, так?” – спросил сам себя и утвердительно потряс головой.

Вывод относительно мобильника оказался преждевременным. В дверь постучали. Вошел блондинистый молодой человек в строгом костюме-униформе из тех внешне неотличимых сопроводителей, присутствовавших в холле.

– Здравствуйте, я из группы обслуживания. Согласно инструкции о чистоте эксперимента, позвольте осмотреть содержимое ваших вещей.

Голос парня был бесцветным, не окрашенным эмоциями, как и его внешность. Кукла, истукан с водянистыми глазами, словно на заказ сделан, спрос на них повышенный…

Дан хмыкнул, поднял чемодан, положил на диван и раскрыл. Блондин бегло бросил взгляд на плащ, куртку, кепку, зонт, рубашки, брюки, трусы, носки, бритвенные принадлежности, бутылку водки, пару бутылок вина и несколько банок консервов. Ничто его не заинтересовало, кроме лежавших на самом дне книг. Он попросил вынуть их и пояснить содержание.

– Содержание? Элементарное. Обе с историей связаны. Книги разрешенные, в особых списках не состоят, можете проверить. Вот эта, читайте название: “История Славишии: конец или новое начало?” Изучает и объясняет чередование взлетов и катастроф, почему либералов в народе не любят и прочее. А вторая размышляет, правы ли те, кто считает, что в истории нет никакого беспристрастного подхода, а факты существуют лишь в их интерпретации, то есть якобы существуют не сами по себе, и нет в истории никакого беспристрастного подхода. В общем, как кому и что в голову придет…

Парень непроизвольно поджал тонкие, ниточкой, невыразительные губы, заморгал белесыми ресницами, отчего лицо приняло слегка обескураженное выражение; будь он посмекалистей, принял бы непонятку, изрекаемую худосочным типом с колючим, с ехидцей, взглядом, за скрытое издевательство: какие на хер факты… На самом деле, Дан вовсе не испытывал желания пускаться с соглядатаем в рацеи, ему хотелось побыстрее закончить никчемный разговор, ибо догадался, что книги отберут, оттого и пудрил мозги служивому.

Книги блондин и в самом деле забрал – ничто не должно отвлекать, а книги для ознакомления предложат иные, специально отобранные. А еще попросил ноутбук без клавиатуры, смартфон с голосовым вводом и видеосервисом, зарядное устройство. Дан попытался возразить, но парень остался непреклонен:

– Извините, такова инструкция. Вам сегодня все объяснят… Других девайсов не имеете? Ну и хорошо… А сейчас по расписанию обед. Спускайтесь в столовую, вход из холла…

Обед превзошел все ожидания. Живая очередь с подносами выстроилась у бара с всевозможными салатами, накладывать в тарелки можно было сколько угодно, супы, вторые блюда и десерты обилием напоминали Дану славные времена его молодости, когда цена на нефть зашкаливала и кафе и рестораны ломились от еды, правда, по ломовым ценам, в ту пору еще доступным. А главное, все в столовой было бесплатно – чистота эксперимента, очевидно, диктовала сытость желудка.

Народ оживленно носился с наполненными жрачкой подносами. Ставшие достоянием большей части жителей Славишии продовольственные талоны выглядели на фоне представленного изобилия жалкой пародией на еду. Дан всматривался в жующую публику, пытаясь понять, кто же они, решившие принять условия эксперимента, своего рода игры, чьи правила не до конца ясны. Сотни полторы сидевших и перемещавшихся в броуновском движении по залу включали людей разных возрастов, замечались совсем юнцы и старики, женщин было примерно столько же, сколько и мужчин, среди совсем молодых особ Дан не углядел красивых, по крайней мере, на его вкус, зато постарше выглядели вполне достойно, особенно одна, жгучая брюнетка с шафрановыми щеками.

Суть окружающих он обычно определял по лицам: что бы они потом ни говорили, как бы ни пытались представить себя в ином облике – судил о них, исходя из внешности. Про некоторых в свойственной ему грубовато-прямолинейной манере говорил: “Такие лица надо носить в штанах…”

При всей легковесности, несерьезности и даже рискованности такого метода он почти не ошибался в оценках, чаще всего его безобманчивые суждения соответствовали реальности. С другой стороны, сам себя поправлял, сдерживал негативную реакцию: в конце концов, с лица воду не пить…

При этом вовсе не считал самого себя эталоном мужской привлекательности – напротив, объективно определял свою внешность как достаточно заурядную: долгоногий, сухопарый, с наметившейся проплешиной средь начавшего седеть бобрика; cеро-зеленые задумчивые глаза, отнюдь не греческий нос, рельефно очерченный жесткий рот являли образ погруженного в себя интроверта, не умеющего улыбаться, а если и появлялась улыбка, то какая-то вымученная, неловкая, будто человек стыдился ее. Единственно красила лицо ямочка на подбородке, в которую изредка влюблялись женщины. Ямочка делала его похожим на знаменитого футбольного тренера. В общем, не мужчина-вамп, однако физиономия его явно не заслуживала участи быть носимой в штанах – так, во всяком случае, ему мнилось.

Лицо брюнетки показалось лишенным теплоты и нежности. Сидела незнакомка от него достаточно далеко, повинуясь внутреннему неосознанному импульсу, он подошел поближе к ее столу – и впрямь хороша, сочная привлекательность еще не перезревшей женщины под сорок; она поднялась, и Дан отметил окатистость фигуры – отраду жадных мужских взоров. Опущенные уголки губ, острый нос, пучок схваченных резинкой длинных, с мелкими завитушками по концам, волос рождали почти законченную картину, не хватало окончательного штриха, но какого – Дан не ведал. В профиль она напоминала строгую птицу с черным оперением, готовую, если понадобится, к немедленному отпору. Посредине сиреневой кофточки, между впечатляющими холмами, виднелась пластиковая карточка красного цвета. Он разглядел две буквы шифра: Юл.

Обед заканчивался. Брюнетка, не замечая пристального взгляда, двинулась к выходу, Дан следом. Женская походка служила ему еще одним важным определением характера и манеры поведения. Он мог бы составить достаточно точный и емкий портрет, скажем, ковыляющей или семенящей особы, понятно, не самой по жизни благополучной и успешной; или скользящей, словно передвигающейся на колесиках, или подпрыгивающей, прыскучей, олицетворяя молодость и оптимизм. Идущие стремительно, никого не замечая, – большей частью чем-то озабочены, энергичная мужеподобная походка – точно бизнес-леди, в личной жизни швах, хватается за работу, как за соломинку. Про вихляющую походку, с бедра на бедро, и говорить нечего – тут все ясно, максимально усиливает сексуальные сигналы, особенно впечатляет при ходьбе на высоких каблуках.

Странно, он не мог определить характер и наклонности незнакомки под кодовым именем Юл – ее походка ничего не выражала, вероятно, потому, что шла она медленно в снующей толпе. Шаги ее ни на что не намекали.

Дан не подошел к ней, не завел ни к чему не обязывающий разговор, хотя повод напрашивался сам собой – они были в одной, помеченной красным цветом группе и сам бог велел познакомиться. Так иногда с ним происходило и раньше: вдруг мозг выключался, речь парализовывалась, он не мог произнести ни одного внятного слова, словом, наступал ступор, возникавший при виде женщины, к которой он испытывал внезапную тягу, и требовались немалые усилия выйти из оцепенело-сумеречного состояния.

3

После обеда он побродил с полчаса по аллеям возле пансионата, понежился на проступившем сквозь облака солнышке и отправился в номер. Разложил диван, улегся, не раздеваясь, и смежил веки. В последний год он почти регулярно позволял себе часок-другой отдаться объятиям Морфея, как характеризовал дневной отдых. Старик Болконский прав: дообеденный сон – серебряный, послеобеденный – золотой. Дан предпочитал золотой.

Сейчас сон не шел, в мозгу, как на экране, прокручивались не связанные между собой, хаотичные видения и картины, причудливо вились, мельтешили, словно назойливая мошкара, изредка возникала брюнетка Юл и мигом исчезала, и незаметно, исподволь экран переносил в события совсем недавние, обусловившие нынешнее пребывание Дана среди таких же, как он, добровольных участников по меньшей мере странной и в чем-то полубезумной затеи.

Началось со случайного разговора с давним приятелем, когда-то вместе по заказу написали звонкую книжку о только что закончившейся победоносной войне с соседним государством, встающая с колен Славишия оттяпала лакомый кусок чужой, омываемой морем территории и две большие области у соседей, прежде именуемых братьями, враги вокруг подняли вой и побудили прекратить боевые действия, хотя захваченную землю проигравшим никто не вернул. Как принято, последовали вражеские санкции и контрсанкции против врагов – и самих себя – по части запрета импортной еды. Выживающая кое-как страна приняла наказание внешне безропотно: знала кошка, чье мясо съела, но внутри ощерилась злобой и ненавистью против проигравших, раздуваемое зомбоящиком пламя могло, казалось, спалить дотла, однако превратилось в холодный бенгальский огонь.

На ту войну спустя годы смотрели по-разному, гром победы сменился разочарованием – а надо было ли проливать кровь, чужую и свою, потом опять возобладала гордость за проявленные силу и величие, и вот теперь, под влиянием теплых ветров обещанных перемен, войну с соседями старались не вспоминать всуе, а если и вспоминали, то без радости и упоения.

Дан стыдился книги, начириканной ради высокого гонорара вдвоем с приятелем, тоже журналистом и писателем, старался нигде не упоминать, а приятель, которому мирволили некоторые влиятельные особы, напротив, кичился авторством, фрондировал, злобно отвечал критикам в Сети, заслужив в определенных кругах репутацию нерукопожатного. Дан однако не порвал с ним отношения: изредка приятель звонил, Дан отвечал.

Пересеклись они в театре, на премьерном спектакле пьесы-антиутопии молодого модного драматурга, столичная культурная публика, презрев высокую стоимость билетов, валом валила, действие на сцене в руках культового режиссера превращалось в ныне дозволяемую, в определенных, конечно, пределах, сатиру. Дан знал режиссера-прибалта, тот выделил контрамарку, как ее называли в старину, и Дан заполучил место в седьмом ряду по центру, сэкономив энную сумму, вовсе не лишнюю в его одиноком холостяцком положении и отсутствии твердого, стабильного заработка.

В антракте он наткнулся на соавтора, ведущего под руку жену, худющую, с выпирающими ключицами крашеную блондинку, подвинутую на диетах, о чем злорадно сплетничали в Сети ненавистники приятеля. Тот обрадовался неожиданной встрече, полез лобызаться, Дан едва уклонился, приятель, не обращая внимания, увлек его за собой, препоручив субтильную супругу какой-то ее знакомой.

– Сто лет не виделись! Ты служишь или по-прежнему на вольных хлебах? Прокормиться, не служа, нынче тяжело. Я в минкульте подвизаюсь, участвую в выделении грантов на патриотические фильмы. Дело хлебное, скажу откровенно… Кстати, ты почему не носишь? – и указал на прикрепленный к левому лацкану своего твидового пиджака позолоченный знак с чернением: сверху элементы короны, под ними тонкая изломанная линия на манер провисшей ленточки, виньетки по бокам, в центре слова: “Патриот первой степени”.

– Дома забыл, – ничего лучше не придумал с ответом.

Приятель понимающе хмыкнул: ну-ну…

Появлению этих знаков и сдаче экзаменов за право их получения предшествовала бурная дискуссия в зомбоящике и СМИ. Страсти бушевали нешуточные: одни встретили идею с пониманием, одобрением и даже восторгом, другие – с глухой ненавистью, завуалированной в туманные рассуждения об истинной сути такого явления как патриотизм; звучали знаменитые имена, сподобившиеся оставить нетленные высказывания по сему поводу; в конце концов, было принято решение учредить знаки трех степеней, в зависимости от результатов экзаменов и общественного лица претендента – замешанные в демонстрациях, шествиях, пикетах и прочих противоправных акциях не имели шансов обзавестись такими знаками. Иными словами, некоторых автоматически отсекли от возможности гордо носить знаки отличия гражданина Славишии. Впрочем, они и не стремились к этому – и вообще, дело вроде бы добровольное, никто никого не неволил…