Помоги проекту - поделись книгой:
Между прочим, Лемке не знал, кто такой «господин Вендт», а я узнал.
26 апреля 1858 года Герцен просил передать известному гамбургскому издателю Кампе, чтобы тот обязательно выразил «большую благодарность г. Вендту… Его письмо полно интереса и глубокого комизма, я тотчас бы его напечатал — но я не хочу его компрометировать, и потому же я не пишу ему лично. Из его письма я сделал статейку для „Колокола“».
Лемке убедительно показал, что «господин Вендт» прислал сведения, использованные Герценом для великолепной статьи «Материалы для некролога Авраамия Сергеевича Норова» («Колокол», № 15 от 15 мая 1858 года).
В статье доставалось министру народного просвещения А. С. Норову и сообщались подробности его поездки по Германии в 1857 году, когда министр налаживал борьбу с герценовскими изданиями.
Ясно, что «господин Вендт» многое знал о министре Норове, что в 1858 году он находился в Германии и сообщался с Герценом через издательство Кампе. Не было у Лемке времени узнать, кто такой Вендт, и он осторожно указал на «доктора Вендта», весьма популярного на немецких курортах в 80-е годы XIX века.
Между тем в журнале «Русская старина», 1898, № 5, один из сотрудников Норова, М. И. Михельсон, рассказывает, как министр путешествовал по Германии в сопровождении «иностранца Вендта в качестве личного секретаря», как в Дрездене Норов и его секретарь поссорились, секретарь сбежал от патрона, а последний его преследовал, используя свойственные министрам обширные связи.
Бывший секретарь отомстил министру, пожаловавшись в «Колокол», который был посильнее министра.
Так в общеизвестном журнале, о котором Лемке случайно не вспомнил, я разыскал «господина Вендта».
Можно ли таким открытием гордиться?
Формально говоря, можно: выявлен еще один корреспондент, тайный сотрудник вольной печати. Это поможет новым изысканиям…
Но порою охватывает стыд: что за методы работы? Логика, обыкновенная житейская логика плюс факты, новые факты, и только. При помощи таких методов получают часто любопытные данные, приходят к отличным результатам (комментаторы Библии, анализ русских летописей, произведенный А. А. Шахматовым). Но все равно — отдельные факты плюс житейская логика. И только.
Когда-то средневековые ремесленники производили неповторимые вещи. На смену им пришли машины, уменьшившие роль личной сноровки, сообразительности, стандартизировавшие производство, но, увы… сильно двинувшие его вперед.
Спор между «хитрым ремеслом» и «простодушной промышленностью», может быть, лучше всего иллюстрирует соотношение точных и гуманитарных наук на сей день… Поэтому, находя новую маленькую историческую подробность, например неизвестного сотрудника вольной печати Герцена, я, например, испытываю два чувства: во-первых, радость, которая вообще сопровождает любое, даже самое крохотное открытие (тут же услужливо приближаются мысли, почтенные и добропорядочные мысли о том, что каждый новый факт развивает науку, что твой вклад, пусть небольшой, способствует… и т. д. и т. п.); второе чувство — неловкость: поискал в архиве, случайно нашел (мог и не найти), сравнил 5–8 фактов и сделал логические выводы или… нашел то, что уже давно обнаружено, опубликовано, но забыто («господин Вендт»!). Как я понимаю тех моих коллег, которые усиленно применяют новые технические методы (при помощи машин определяют распространение разных форм крестьянских повинностей, расшифровывают письмена майя и т. п.)! Но и тут я не в силах обольщаться: нечего скрывать — электронно-вычислительная техника облегчает, упрощает для историка, археолога, текстолога некоторые трудоемкие подсчеты, и только. Чтоб меня не обвиняли в недооценке этих методов, я тут же клянусь, что все это очень, очень, очень, очень, очень, очень, очень, очень, очень, очень важно!
Важно, но пока что принципиально не меняет лица науки.
Наука движется основными методами, а не вспомогательными.
Может быть, я не прав и из великолепных, филигранных логических построений А. А. Шахматова, из обыкновенных здоровых размышлений и сопоставлений историков и возникнет когда-либо принципиально новая история и текстология?
Но пока что — не надо обманываться — и в работе над письменами майя, и при классификации археологических черепков роль точных наук — второстепенная, вспомогательная, служебная. Но это очень… очень важно.
И более — ни слова жалобы…
Вся русская история, все разнообразнейшие оттенки культуры и мысли отражались в «Колоколе».
Тайные общества 60-х годов — мы плохо их знаем. «Колокол» был их органом, туда шли письма, там печатались ответы — мы видим их, читаем, но часто не можем разгадать.
Споры об искусстве, о Пушкине, о религии — мы часто знаем их внешнюю сторону, но самая запретная их сфера — в вольной печати Герцена. Десятки, сотни, может быть несколько сотен глав русской истории XIX века начинаются с «Колокола» и доселе не прочитаны.
Вот из номера в номер печатаются разоблачительные сведения о петербургском духовенстве, безграмотные и злые циркуляры митрополита Григория с указанием номера и даты каждой бумаги. В синоде сидел корреспондент «Колокола», но мы не знаем кто…
Одна фраза из письма Герцена: «Новостей никаких нет — кроме того, что молодой Раевский умер в Брюсселе, собираясь в Париж». Кто такой молодой Раевский? Выяснив, сразу получаем нить, ведущую на Украину, в Харьков — Киев — Одессу, ко множеству лиц и обстоятельств…
Несколько строк из письма Герцена к Павлу Васильевичу Анненкову, который летом 1858 года путешествует за границей и помогает вольной прессе:
«Кто писал превосходную статью в 19 „Колоколе“? — Не знаю, хотя и догадываюсь. Довольно тебе сказать, что она пришла в кучке славянофильских посылок из Москвы, но получил я от Трюбнера».
Герцен пишет Анненкову осторожно, предполагая, что тот все поймет.
Попробуем и мы понять:
«Кучка славянофильских посылок из Москвы» — круг очерчен.
Но самые близкие друзья, в том числе славянофил Иван Аксаков, знали, что из Москвы прямо на адрес Трюбнера посылать немного рискованно (памятуя о Михаловском). Лучше — на Ротшильда. Если все же посылки пришли на Трюбнера, значит, посылали не слишком знакомые славянофилы. Отношения этой общественной группы с Герценом были сложными: некоторые прямо писали, что с направлением «Колокола» не согласны, но ведь больше и печататься негде!
Перебирая имена московских славянофилов, выясняя, кто из них летом 1858 года находился в Москве, сопоставляя их взгляды с громадной «превосходной статьей» о крестьянском вопросе, занявшей весь 19-й и часть 20-го номера «Колокола», можно почти безусловно установить, что писал статью Александр Кошелев, один из лидеров славянофильства, редактор журнала «Русская беседа»…
Но вот снова на страницах Герцена мелькнуло «министерство внутренних дел». Оказывается, III отделение получило от какого-то очередного «Михаловского» сведения, будто в Лондоне напечатано громадным тиражом воззвание к крестьянам, призывающее их к восстанию. Сведения были фантастические, но министр внутренних дел разослал циркуляр, а через три с небольшим месяца «Колокол» напечатал текст циркуляра по всей форме:
«М. В. Д. Департамент Полиции Исполнительной. Отделение III, стол 2. 28 октября 1857. № 141.
Циркуляром 26 декабря 1855 г., за № 267, было мною предложено всем начальникам губерний строго наблюдать за водворением (?!?)[3] издаваемых за границею на русском языке разных сочинений, и своевременно останавливать этот незаконный промысел…»
«Подписал С. Ланской, министр внутренних дел. Скрепил С. Жданов, директор».
Текст циркуляра был настолько безграмотен, что Герцен подал реплику: «Приславший его нам говорит, что его сочинил А. И. Левшин (товарищ министра); мы не думаем, — его сочинил кто-нибудь из сторожей министерства, и то в понедельник утром…»
Точный текст циркуляра да еще сведения о том, кто сочинил его, — все это снова бросает «тень подозрения» на безупречный, отборный штат министерства внутренних дел!
А ведь у нас с самого начала под подозрением
Не нужно думать, что у Герцена на первом году «Колокола» было изобилие своих людей среди ответственных чиновников всех министерств. Отнюдь нет: в синоде, уже говорилось, был свой человек, может быть — в министерстве иностранных дел, но во многих высших ведомствах, кажется, прямой агентуры не было.
Зато в министерстве внутренних дел человек был. Естественно предположить, что циркуляр, «сочиненный кем-нибудь из сторожей», прислал именно он по старому надежному пути (Мельгунов — Франк — Герцен). В том же, 10-м номере газеты, где был опубликован циркуляр, прямо вслед за ним шла еще одна заметка «по части МВД». Она называлась «Разграбление монастыря и поход Черниговского губернатора против монахинь (посвящается г. министру внутренних дел)». Рассказывалось в ней о насильственном изгнании старух раскольниц из их обители близ Чернигова. Соседство «Циркуляра» и «Разграбления» на страницах «Колокола» уже наводит на некоторые размышления: Герцен часто помещал материалы, полученные из одного источника, рядом, один за другим. Расколом ведало все то же МВД, и, если читатель не забыл, расколом занимался все тот же неизвестный корреспондент 2-го «Колокола».
«Мы очень бы желали, — пишет Герцен, — чтоб эта история, полученная нами из
Это он, все тот же рискующий карьерой, свободой и даже жизнью чиновник министерства внутренних дел.
Сотрудница Института мировой литературы И. Г. Птушкина нашла однажды в архиве III отделения любопытную и странную записку:
«Если Вы желаете получить один экземпляр журнала „Колокол“, издаваемый в Лондоне на русском языке, то благоволите послать за 30 номеров 50 р. серебром в книжный магазин Смирдина, не означая ничего в письме Вашем, кроме:
„Посылаю при сем 50 р. с., которые благоволите передать г-ну А. И. Г. Подпись и адрес“.
В полном уверении, что Вы не употребите во зло извещение это, я Вас прошу немедленно уничтожить письмо это. А. И. Г.» Вокруг документа заспорили: «А. И. Г.» — это Александр Иванович Герцен. Значит, записку надо помещать в полном собрании его сочинений?
Читатель, видящий в себе склонность к детективному розыску, может прервать чтение рассказа и попытаться самому все расчислить…
Вот наш ответ, вернее, правдоподобная гипотеза.
Дату записки можно определить так.
Ее автор обещает прислать «30 номеров „Колокола“». 30-й номер журнала вышел 15 декабря 1858 года. В апреле 1859-го уже печатается 40-й номер. В августе — 50-й. Вряд ли покупатель удовлетворился бы тогда 30 номерами. Значит, записку писали в конце 1858 — начале 1859 года.
Смирдин — фамилия известная. Александр Филиппович Смирдин был столичным издателем и книготорговцем, близким с Пушкиным и другими литераторами 30–40-х годов. Из-за своей непомерной щедрости и доброты А. Ф. Смирдин совершенно разорился и умер осенью 1857 года, а его дело унаследовал сын, Александр Александрович Смирдин. Второй Смирдин сначала поправил дела, даже получил звание «поставщика императорского двора». Это было как раз в 1857–1858 годах.
Вскоре, однако, разорился и он.
Выходит, запрещенным «Колоколом» торговал придворный поставщик. Рискованно, но выгодно! За 30 номеров — 50 рублей серебром, 1 рубль 66 копеек за номер — по тем временам цена огромная.
Но главный вопрос: «Кто автор?» А. И. Г.?.. Но кому Герцен мог послать такую записку из далекого Лондона?
Другу? Знакомому?
Что же это, однако, за друг, которому надо объяснять, что «Колокол» — это журнал, издаваемый в Лондоне на русском языке?
Знакомый обиделся бы, прочитав: «…Вы не употребите во зло извещение это».
Значит, незнакомый?
Но не странно ли, что Герцен рассылает извещения из-за границы незнакомым людям в Россию, к тому же называя в записке фамилию Смирдина? А если незнакомец донесет в полицию? (Возможно, так оно и случилось — ведь записка найдена в бумагах III отделения!)
К тому же известно, что Герцен не заботился о прибылях; лишь бы «Колокол» дошел, пусть даром, к читателю. На каждом номере газеты стоит цена — 6 пенсов. По справочнику тех лет легко выяснить, сколько это копеек. Оказывается, некто «А. И. Г.» просит за экземпляр «Колокола» почти вдесятеро больше цены. Не может быть, чтоб Герцен!
Все станет на место, если предположить, что писалась записка… самим Смирдиным. Писалась во многих экземплярах, как пишутся пригласительные билеты, и рассылалась известным Смирдину лицам — может быть, его подписчикам или постоянным покупателям. В таком типовом извещении уместно и объяснить, что такое «Колокол», и предостеречь против употребления «во зло». Смирдин хочет получить прибыль, а спрос на нелегальные герценовские издания велик! И он смело называет себя, не забывая назвать самую смелую цену.
Но зачем же подпись «А. И. Г.»?
Одно из двух: либо Смирдин имел согласие Герцена на такую подпись, либо, что более вероятно, он подписался инициалами Герцена, чтобы привлечь, заинтриговать покупателя и замаскировать себя.
В начале октября 1858 года вышел очередной, 25-й номер «Колокола». Семь с половиной страниц из восьми занимало огромное «Письмо к редактору». В письме были помещены точные, слово в слово, тексты почти десятка секретнейших документов — о цензуре, о крестьянах, о закулисной возне вокруг начавшейся подготовки к освобождению крестьян. Мало того: в письме была приведена личная резолюция Александра II, запрещавшая употреблять в служебных бумагах слово «прогресс»…
Прочитав 25-й номер «Колокола», царь возмутился, начался розыск: «Кто донес Герцену?» Я почему-то ясно видел коридоры, залы, прогуливающихся министерских чиновников: переговариваются, посмеиваются; все уже, конечно, читали «Колокол» или слыхали… Большая часть возмущена или смущена, но правила служебного светского обхождения требуют подтрунивать над тем, как «влипло» высокое и высочайшее начальство. Поэтому коллежские и надворные острят и лукаво поглядывают друг на друга: «Уж не ты ли, брат?»
А затем заработали перья…
Таких хороших почерков, как в бумагах III отделения, таких нажимов, росчерков, наклонов, переходов одной буквы в другую мне, признаться, видеть не приходилось и, надеюсь, не придется. Только повидав эти почерки, я понял, почему Александр II не любил читать по-печатному и специальные писцы переписывали книгу, которую он желал прочесть. Воистину эти почерки останутся немым упреком бесцеремонному, вульгарному книгопечатанию. И говорят еще, что чем лучше был почерк, тем изящнее скрипело перо…
Осенью 1858 года перья скрипели особенно изящно, и создавалась переписка, которую сейчас можно спокойно изучать в небольшом читальном зале архива, в Москве на Пироговской!
Передо мною — краткий отчет о розысках того самого «искомого лица»: в канцелярских недрах вычислили, что «секретные дела… всего вероподобнее, сообщены кем-либо из
Кроме множества оглашенных секретов в «Письме к редактору» были строки, сыгравшие большую роль в тогдашней общественной борьбе:
«Слышите ли, бедняки, — нелепы ваши надежды на меня, — говорит вам царь. — На кого же надеяться теперь? На помещиков? Никак — они заодно с царем и царь явно держит их сторону. На себя только надейтесь, на крепость рук своих: заострите топоры, да за дело — отменяйте крепостное право, по словам царя, снизу! За дело, ребята, будет ждать, да мыкать горе; давно уже ждете, а чего дождались? У нас ежеминутно слышим: крестьяне наши — бараны! Да, бараны они до первого пугача… Бараны — не стали бы волками! Войском не осилить этих волков!»
В России тогда — перед отменой крепостного права — разгоралась ожесточенная дискуссия между различными общественными течениями. Часть либералов, во главе с известным профессором Чичериным, решила, что, после упоминания «Колоколом» народных топоров, с Герценом следует полностью порвать и больше в его газету не писать. Другие общественные деятели не соглашались…
Александра II упоминание о топорах задело куда меньше, чем опубликование секретных циркуляров и особенно резолюции «о прогрессе»: для царя Герцен и его печать всегда были врагами, и топоры, в конце концов, лишь один из «боевых эпизодов». Прочитав в ту пору мнение одного крупного чиновника, что, если бы Герцена удалось обманом захватить, было бы неясно, что с ним делать в России, Александр II написал на полях «Мнения»: «В этом он (чиновник) ошибается».
И снова перед нами — старый знакомый. Тот, кто послал корреспонденцию во 2-й «Колокол» и кто сообщил секретный и безграмотный циркуляр министра внутренних дел в десятый номер. Тот, кто в первой корреспонденции развивал мысль, что «главные революционеры» сам царь и его правительство, а здесь, в 25-м номере, опять — «заострите топоры, да за дело — отменяйте крепостное право, по словам царя, снизу…». И опять, как и во 2-м номере, здесь вспомянут «пугач» — Емельян Пугачев…
Кто же он, этот корреспондент, автор известного письма, вернее — известных писем?
Можно ответить иносказательно: «Про то знал он сам, да еще Герцен с Огаревым».
Можно назвать его взгляды близкими к революционным: в России тогда очень немногие, даже в мыслях, решались на столь смелое употребление слова «топор».
И пожалуй, надо признать его действия героическими. За выдачу государственным преступникам Герцену и Огареву подобных секретов причитались такие сибирские рудники, до которых везут несколько месяцев и из которых не увозят несколько десятилетий.
На секретном докладе, сообщавшем, что преступник — один из подчиненных министра внутренних дел Ланского, наложена резолюция Александра II:
«Я велел строго говорить обо всем этом с Ланским. Необходимо обратить на это самое бдительное внимание. Оно доказывает, что здесь, в министерствах, есть непременно изменники».
Кроме трех листков, в деле ничего нет. Министр Ланской, конечно, проверил «под рукой». И надо думать, III отделение постаралось сделать как можно больше, чтобы угодить императору и насолить сопернику (ведь МВД ведало полицией, и, случалось, переодетые полицейские задерживали «подозрительных персон», оказывавшихся переодетыми агентами III отделения). Виновника искали, но не нашли.
«Оно доказывает, что здесь, в министерствах, есть непременно изменники».
Я отправился в Ленинскую библиотеку и стал рассматривать «Адрес-календарь Российской империи. Роспись чинов военных и гражданских» за 1858 год. На двух страницах разместились все чиновники министерства внутренних дел — от министра, действительного статского советника Сергия Степановича Ланского до делопроизводителя, коллежского регистратора Ивана Анемподистовича Есельчука. Между этими двумя полюсами разместилось больше сотни советников, асессоров, секретарей…
Со странным чувством рассматривал я этот список. Передо мной был отпечаток умершего мира. Ведь когда-то все это казалось необыкновенно важным: что товарищем министра стал Алексей Ираклиевич Левшин, что Василию Петровичу Голицыну уже обещано (как это будет видно из следующего тома Адрес-календаря) вице-губернаторство в Костроме… Но через секунду подступила мысль совсем иного рода: ведь смельчак, шедший на такой риск, передававший сокровенные и нечистые тайны «верхов» их самому страшному врагу, — ведь этот человек тоже здесь, на одной из этих страниц. Может быть, вот
Говорят, есть рудники и шахты, которые забросили слишком рано, не исчерпав до дна, а иногда — не затронув главных запасов.
Есть такие рудники и в истории. Кто-то, давно, что-то открыл и опубликовал. После этого, бывает, десятилетиями никто не прикасается к старому, отработанному материалу: люди там уже были, все или главное добыто. Стоит ли подбирать крохи?
В общем это верное рассуждение, если только оно действительно верно…
Моя работа в архиве, над документами III отделения, подходила к концу. Не стану сочинять, будто я вообще не намеревался читать одно известное дело: нет — я его выписал, совсем забыв, что оно опубликовано. А потом вспомнил об этом обстоятельстве и оставил дело полежать: успеется…
Наконец, в один из последних дней работы, я принялся его листать — и дальше все, как полагается по лучшим и худшим детективным образцам: было — «вдруг…», было — «затаив дыхание, он листал…»; вот не было только: «Ночью он долго не мог заснуть. Все думал о…»
Поделиться книгой: