— Тем более что вы прекрасно помните Чапека, — вставил Пресл. — Ведь я нашел у него ваше письмо, оно у меня с собой. Вы пишете, что его проекты очень интересны, и обещаете проверить их на практике, отзываетесь о них с большой похвалой и благодарите автора. Сегодня к концу дня у меня будет фотокопия этого письма.

— Яна, вы помните какого-то Чапека? — спросил Разум, и было похоже, что он действительно ничего не может вспомнить. Яна злилась и кусала себе губы.

— Не верь ничему… не верьте, пан доцент! Пресл мстит вам за то, что я ушла от него.

— К кому? — спросила я.

Воцарилось молчание.

— К кому, по-моему, ясно, — продолжал Пресл. — Яна собственноручно напечатала это письмо на машинке. Она тогда как раз начинала работать у вас. Я знаю это совершенно точно, потому что именно с того времени наш институт стал разрабатывать новую гипотезу, ту самую, которая теперь принесла вам такой триумф.

— Ага, припоминаю. И вы намекаете на то, что я обокрал этого несчастного психопата? Как только у меня будет время, я разыщу его жалкие каракули. То письмо я написал ему исключительно из жалости. Мне не хотелось лишать иллюзий старика, который летел в такую даль, побуждаемый к этому всего лишь совпадением имен. Да, да, этот Чапек хотел осуществить то, о чем написал автор «Р.У.Р. а». Но ведь я не Россум, а Разум, так я ему и сказал. А это громадная разница. Мое имя обязывает работать реалистически, действовать разумно… — Наконец мой муж улыбнулся немного деланной улыбкой и быстро повесил пальто на вешалку. — Если хотите, я тотчас пошлю Яну с вами в институт, и вы сможете ознакомиться с копией моего письма, — заключил он.

— У меня есть другие доказательства, — сказал Пресл. Чапек звонил вам позавчера и хотел с вами встретиться, как обычно, у него в номере. Стало быть, вы ежедневно консультировались с ним. Я хотел сказать вам о его звонке, но вы уже ушли из института. А вечером Чапек умер.

— Пресл, у меня много терпения, на экзаменах я привык выслушивать всякий вздор. Но выслушивать его от дипломированного научного сотрудник… В связи с кончиной этого Чапека велось следствие. Никаких следов насильственной смерти не обнаружено.

Я удивлялась тому, что муж вообще разговаривает с Преслом на эту тему. Словно бы ему в самом деле нужно оправдываться. А может быть, для него это просто равносильно обсуждению выдвинутой гипотезы? Вот так же они спорят о научных проблемах, и каждый старается убедить другого в своей правоте. При этом они выдвигают самые абсурдные предположения, лишь бы в них была своя логика, — ведь спорящим еще не известно, где подлинная истина, а она на первый взгляд может показаться тем более невероятной, чем проще она по существу.

— Да, — сказала я, — это абсурд. Чапек умер от старости.

Пресл торжествующе усмехнулся и подал мне ключи от дома.

— Вот это-то и есть доказательство того, что старика убили, — возразил он. — Не забудьте, что убийца (кивок в сторону Разума) разрешил проблему искусственного создания живой материи. А если он умеет создавать ее, то умеет и разрушать. И его жертва, несомненно, будет носить признаки естественной смерти. Как Чапек.

Яна рассмеялась. Гипотеза Пресла показалась абсурдной и мне.

— Неплохой силлогизм, Пресл! Однако шутки в сторону. Почему вы не были утром на собеседовании? — спросил Разум и по-отечески обнял Пресла за плечи, словно давая понять, что не сердится, понимает юмор и все прощает. Пресл не отстранился, но лицо его оставалось хмурым.

— Не был потому, что все утро думал о том, не следует ли мне донести на вас.

— Почему же вы этого не сделали?! — побагровев, вскричал Разум, уже окончательно взбешенный. — Так идите и доносите! Немедленно! И чтобы духу вашего не было в институте!

Он потащил Пресла к двери.

Вмешалась Яна, не забывавшая ни о чем.

— Осторожно! На лестнице могут быть Ольсены! Они должны прийти с минуты на минуту.

Разум остановился. Ему явно не хотелось оказаться в неловком положении перед гостем, от которого зависело его назначение на пост главного биолога мира.

— Но я не стану доносить на вас, потому что не хочу причинять зла Разуму, — добавил Пресл.

— Вы с ума сошли! — произнес мой муж.

— Скажите, вы действительно здоровы? — осведомилась я самым дружеским тоном.

— Он всегда отличался странностями. Все это плод его раздумий, — вставила Яна.

Пресл смотрел на нас сквозь толстые стекла очков, и казалось, что он вполне спокоен.

— Но вы не доцент Разум, — объявил он.

— Кто же я?

Пресл задумался.

— Я знаю доцента, — жалобно произнес он, — это поистине блестящий ученый, возможно, величайший в мире. Но он никогда не стал бы бороться за первенство и славу. Ему было безразлично, признают его или нет. Он настоящий ученый, такими, как он, станут люди грядущего.

Мой муж был почти растроган.

— Тогда почему же вы его в чем-то подозреваете?

— Потому что он вместе с этим несчастным Чапеком создал живую ткань, робота, свою биологическую копию — машину, которая ему служит, завоевывает для него успех, заботится о нем и тем самым губит его. Верните нам нашего Разума! Мне хорошо известно, почему вы убили Чапека. Он хотел укротить вас, уничтожить, ведь это он был вашим подлинным создателем. И вы убили его, чтобы обрести свободу, теперь вы машина без машиниста, опасная для людей. Немедленно верните нам настоящего Разума!

Пресл говорил совсем тихо. Сомнений больше не было: он не в своем уме.

В этот момент у дверей позвонили. Это оказались Ольсены. Да, сегодня мне не избежать тягостных сцен!

— Мы и не знали, что вы женаты, — перевела мне Яна; сама я не владею ни одним иностранным языком. Мне было неприятно, что именно она помогает мне объясняться с гостями.

Мы познакомились. Муж не представил Пресла.

— Мы уже встречались, — сказал Преслу Ольсен, видимо искушенный во всех тонкостях международного этикета. Вообще он явно казался скорее светским человеком, чем ученым. Его жена была «совершенно очарована» — так перевела мне Яна — тем, что у нас ничего не приготовлено к приему гостей. Она, мол, с удовольствием поглядит, как мы живем. Все это мадам Ольсен говорила снисходительно, словно собиралась присутствовать при том, как африканское племя зарежет быка и будет потом пить свежую кровь. Разум осведомился, ходила ли она уже по магазинам. Мадам Ольсен сделала такое вежливое лицо, что мне пришлось потихоньку наступить мужу на ногу: наша гостья, видимо, привыкла делать покупки не так, как мы, наверное, она ездит за ними с шофером.

— Я сейчас все расскажу им, сейчас скажу и испорчу вам карьеру! — угрожал Пресл, стоя в дверях.

— Что говорит этот очаровательный молодой человек? спросила мадам Ольсен, и Яна ироническим тоном перевела его слова.

— Проходите, проходите, — приглашал гостей Разум. Он дал каждому по банке консервов, хлеб и помидор. Милой непринужденностью он спасал положение. Интересно, найдет ли он нож для консервов? Впрочем, Яна наверняка знает, где лежит этот нож. Я не испытывала ревности и все происходящее воспринимала скорее как заурядное мошенничество. Да, Разума я не люблю уже давно! Но мне не нравится, когда меня обманывают.

— Все скажу им, — повторил Пресл и хотел пройти в кабинет мужа. Я остановила его. Внезапно я увидела в нем больного человека. Тем больше он напомнил мне моего сына.

— Ну, ладно, друг мой, вы меня разгадали! — сказал Разум, возвращаясь; на лице его не было и тени улыбки. — Я в самом деле робот, россумовский… вернее, разумовский, и работаю вместо своего хозяина, служу ему как можно лучше — таково программное задание. Приходите завтра утром и поговорите с настоящим доцентом Разумом. Он вернется сюда из лаборатории, где занят проблемами, которые считает сейчас самыми важными. Он не хочет общаться с людьми, не хочет заниматься пустяками. Завтра увидитесь с ним, а сейчас постарайтесь выспаться…

Он явно отделывался от Пресла.

— Завтра у меня уже будут фотокопии, — заметил Пресл, упрямясь, как строптивый мальчуган.

И как это только он отваживался перечить мужу! Да еще нести такой вздор!

— Я извинюсь за тебя перед Ольсенами, отправляйся скорее к Енде и попроси Карела приехать ко мне завтра утром, быстро сказал мне Разум.

Карел наблюдал нашего сына. Это был отличный врач. Так вот что задумал Разум! Он хочет упрятать Пресла в психиатрическую больницу. Хитер! Он обработает Ольсенов и устранит Пресла. Карел любит Разума и всегда справляется о нем, когда я бываю у Енды. Они однокашники. Карел считает Разума чуть ли не гением и уверяет, что еще в школе Разум был одареннее всех.

— Нет, я не поеду. Хочу остаться, — возразила я.

Я не люблю спорить с Разумом. До сих пор я приносила себя в жертву нашему браку, считала, что не вправе его разорвать только на том основании, что больше не люблю мужа. Ведь я не одна. Со временем, думала я, Енда вернется домой, мы станем жить вместе, и у мальчика будет отец.

— Я не уходила от тебя, так как верила, что ты не обманываешь, что на тебя можно положиться…

Он вдруг взял меня за руку и хотел поцеловать, утешая, словно ребенка. Я понимала, что это делается для Ольсенов: он давно не был таким нежным со мной.

— Не думаешь ли ты, что я близок с Яной? Мы просто работаем вместе, вот и все. Она мой лучший секретарь, только поэтому я и беру ее за границу. А моя жена — ты. Я знаю, что ты никогда не уйдешь из дому, так как у нас есть Енда, продолжал он, мило намекая на то, что намерен уехать от меня и что его заграничная поездка — по существу уход к другой женщине. Такой выходки я от него не ожидала. Хороша дипломатия — попросту подлость!

— Правда, я не верю, что ты робот и собственный двойник, но должна признать, что ты и в самом деле очень изменился. Неужели успех так быстро портит человека?

— Изменился, изменился! Все вы только и твердите, что я изменился! Что вам от меня надо? Просто вам кажется, что если я добился успеха, то должен обязательно стать гордецом. Видимо, вы исходите из того, что с вами бы это обязательно случилось. Я все тот же, но не откажусь от успеха, только чтобы угодить моим критикам. Почему я должен уклоняться от популярности, если все больше и больше людей жаждут слушать меня, ждут, что я скажу? Почему мне нужно молчать? Поймите, что в этом смысле я действительно изменился. Но я никогда не стремился к славе и просто применяюсь к новому положению: надо заниматься делами, обмениваться опытом, реорганизовать институт. Мои успехи накладывают на меня и новые обязанности, но поверь, это вовсе меня не радует. Множество дополнительных и ненужных забот отрывает меня от настоящей научной работы, мешает серьезно размышлять. А между тем ими мог бы заниматься кто-нибудь другой…

— Например, робот, — вставила я. — Для этого можно было бы отлично приспособить робота, если бы ты сумел его сделать…

Он снова улыбнулся.

— Настолько мы еще не продвинулись вперед, дорогая. Это все равно, что желать, чтобы братья Райт построили сразу реактивный самолет. Когда-нибудь, наверное, мы создадим таких роботов… или это сделают наши потомки. Эпоха механизмов кончится, настанет время биологических машин из искусственной живой ткани. Производство их намного удешевится, а энергии они будут потреблять все меньше. Для такой машины хватит пары картофелин. Акции нефтяных компаний станут ничего не стоящими бумажками, — поучал он меня словно на лекции. Поучал обстоятельно, не проявляя должного внимания даже к Ольсену. И все потому, что хотел, чтобы я вызвала назавтра Карела. Видно, он боялся новой встречи с Преслом наедине. В дверях показалась Яна.

— Ольсены в десять утра должны быть у ректора, — сказала она. — Ты бы не мог пригласить сюда ректора? Это будет даже удобнее, ведь он говорит только по-французски, да и то плохо.

У Яны был явно немалый опыт по организации встреч между нашими учеными.

Разум тотчас согласился, попросил меня передать Енде привет и поспешил в свою комнату, откуда тотчас же послышался его громкий голос. Внушительно разговаривать с людьми он умеет, вообще он богатырь, когда это нужно. В конце концов он чем-то да покорил меня в молодости!

— Это я принесла для Енды, — сказала мне Яна, показывая на сверток.

Что это она выдумала?

— Моему сыну запрещено есть сладости, — брезгливо произнесла я, убежденная, что от гостинца такой особы его бы стошнило. Да и кто знает, не вздумала ли она отравить его? Я становлюсь подозрительной, как Пресл: всюду вижу врагов и убийц. Надо взять себя в руки! — Очень мило с вашей стороны, но он на строгой диете, — сдержанно добавила я.

— Я не знала, что такие больные на диете.

Я снова обозлилась. Мне захотелось ударить ее. Что она знает о болезни нашего Енды? Только сплетни, больше ничего. Сплошные сплетни! Сплетникам даже известно, что Разум женился на мне из-за моих длинных пальцев. Интересно, быстро ли пишет на машинке эта девчонка? Разум ей в отцы годится.

— Вы играете на рояле? — спросила я. Она тотчас поняла, на что я намекаю.

— Мне кажется, доценту Разуму не нужна сотрудница-виртуоз.

— Смотря в какой области.

— В игре на рояле, — сказала Яна, не обидевшись. — По-моему, ему нужен человек, который понимал бы его, боролся вместе с ним. Стоять в стороне — легче всего.

Оказывается, она совсем не глупа!

— Теперь он будет не бороться, а только пожинать плоды, возразила я. — Уж не думаете ли вы, что в этом международном инсти туте его ждет напряженная работа? Сомневаюсь. Я знаю такие учреждения и часто видела подобных людей… Все это очень противно!

Однажды я даже хотела купить себе ходский[2] национальный костюм, чтобы принять в нем скучающего представителя ЮНЕСКО, который уже давно забыл свою научную специальность и стал профессиональным участником всяческих научных конгрессов. Может быть, его хоть ненадолго вывела бы из равновесия супруга европейского ученого в таком наряде… Что касается Яны, то за границей она будет покупать кофты джерси и леопардовые юбки, в общем модное тряпье. Как и все такие девицы.

Мне вдруг стало ясно, что Разум поступил правильно: ведь я никогда не поехала бы с ним за границу. Да, он был прав!

— Куда вы поедете?

— В Рим! — восторженно произнесла Яна. — Ольсен уже почти обещал. Институт там находится в новом районе, в десяти минутах ходьбы от пляжа. Так сказала мадам Ольсен.

Яна говорила об этом прямо-таки с детским упоением.

— Конечно, вам там понравится, — согласилась я. — Возможно, вы встретите людей более преуспевающих, красивых и молодых, нежели Разум…

Нет, так я и не смогла понять, почему он выбрал ее! Мой настоящий муж никогда бы так не поступил. Настоящий муж?.. Я поймала себя на мысли, что рассуждаю, как тот фантазер.

Почему фантазер?

Карел дежурил, и только поэтому меня впустили в больницу. Другие посетители уже стояли в очереди на обратный автобус. Я рассказала Карелу обо всем и попросила приехать завтра утром. Пресла действительно необходимо освидетельствовать.

— Пресл ни для кого не опасен, — возразил Карел. — Если он думает, что Разум создал робота, подобного человеку, это еще не основание считать Пресла психически ненормальным. Ведь весь мир восхваляет Разума за то, что он создал искусственный организм. Теперь я уже ничему не удивляюсь. Люди, видимо, способны сделать любую машину, создать все, что им вздумается. Но все ли они это понимают, вот что важно. Ведь человеческие познания усложнились. Ясные и примитивные принципы, созданные основоположниками науки, уже устарели. Теперь нельзя отбрасывать даже самые невероятные гипотезы. Может быть, и это предположение о роботе всего лишь рабочая гипотеза Пресла.

— Он не дилетант в биологии.

— Неважно. Для него это просто рабочая гипотеза, объясняющая, почему так изменился его шеф, и закрепляющая представление о прежнем идеальном Разуме. Такая гипотеза вовсе не кажется мне абсурдной. Это просто своеобразное представление о человеке. Заметила ли ты, как популярна стала идея робота, какая большая литература появилась о них, как часто стали мечтать о механическом человеке. Вероятно, потому, что и в самих людях подчас встречается что-то от робота; им действительно опасны идеальные помощники, которые действуют предельно разумно и потому губят в людях все человеческое. Пресл создал гипотезу и хочет проверить ее эмпирическим путем. Интересно, чем все это кончится. Во всяком случае, такое состояние имеет очень мало общего с психическим расстройством. Тогда следовало бы считать помешанными и тех, кто разработал теорию человеческой психики. А далеко не все они сумасшедшие…

Я любила сидеть в комнате Карела, где на стенах были развешаны целые коллекции картин — творчество его пациентов. Были тут и примитивная мазня, и причудливые бессюжетные рисунки. Карел живет в странном мире, далеком от нашей действительности. В больницу к нему нужно ехать трамваем до конечной остановки, а оттуда еще автобусом по единственному маршруту, пассажиры которого знают друг друга, потому что все они отмечены каиновой печатью родства с сумасшедшими. Кондуктор даже не покрикивает на нас, как обычно: то ли понимает, что надо беречь наши нервы, то ли просто побаивается нас.

Енда, как всегда, был один в своей комнатке. Он не ответил на мое приветствие и смотрел куда-то вдаль, но я уже давно привыкла к этому и разучилась плакать, зная, что ему это безразлично. А может, в глубине души он все-таки неравнодушен к моим слезам? Я хожу к сыну, говорю с ним о повседневных вещах, об игрушках, о том, что делается на улице, о бывших его школьных товарищах. Я задаю ему вопросы и отвечаю на них сама, не переставая надеяться, что все же он откликнется, — вдруг он снова обретет прежний контакт с окружающим миром, контакт, который непостижимым образом прервался, и теперь никто не знает, как его восстановить. Карел прохаживается рядом с очень ученым видом и приветливо улыбается. Он многое понимает, но помочь Енде может не больше моего.

— А вдруг и Енда думает о роботах, — сказал он, провожая меня до ворот, после того как я положила на столик рогалики для Енды и тихо, не прощаясь, вышла. Меня научили уходить именно так, чтобы не волновать больного, и сказали, чго иной раз он съедает несколько моих рогаликов, когда остается один и думает, что его никто не видит. — Он очень одаренный мальчик и мог бы в интеллектуальном отношении превзойти Разума, — продолжал Карел. — Возможно, в своем воображении он населяет мир какими-то особенно страшными роботами, потому что, как ты знаешь, он все время находится в состоянии тревожной подавленности.

Мне вспомнился рассказ Карела о том, как во время войны больницу бомбили, и в ней вспыхнул пожар. Многие больные не покинули горящего здания и предпочли заживо сгореть, потому что мучившие их кошмары были страшнее пожара.

Только теперь я заплакала и, как обычно, проплакала всю дорогу от ворот до трамвая. Я уже научилась плакать незаметно, потихоньку, делая вид, что у меня насморк.

«Мы поставим новые подшипники, — слышались разговоры в автобусе… Придется купить маленький мотор… Телевизор все время капризничает… Он вам его отлично отремонтирует… Собираюсь купить…»

И люди перечисляли всевозможные машины, аппараты, механизмы — предшественников роботов. А мне казалось, что единственные, кто чужд роботам, — это наши близкие в больнице. Не потому ли мы потеряли их, не потому ли они живут в этом старинном здании, где время словно остановилось?

Как раз подошел трамвай, я перестала плакать. Мне вдруг стало отрадно при мысли, что завтра утром Разум встретится с юным фантазером Преслом один на один.

Спор

Дома никого не было, ректор, видимо, не захотел приехать к нам, и Разуму с гостями пришлось отправиться к нему. Я прибрала в комнате — на ковре валялось несколько крошек, магнитофон был включен; видимо, Разум развлекал гостей. Сам он музыки не любит, это я хорошо знаю, но он уже усвоил себе, что большинство ученых считают музыку единственно приемлемым видом искусства, потому что она чем-то сродни логическим формулам науки, и охотно слушают не только Яначека, но и Орффа, Шенеберга и Рихарда Штрауса. Поэтому мы держим дома несколько лент, в частности ленту с записью Хиндемита. Но мне не разрешено ставить их для себя или для сотрудников мужа, приходящих к нам; эти записи «на экспорт» предназначены только для иностранных гостей. По крайней мере, когда играет музыка, можно почти не разговаривать, а Разуму это удобно: он не силен в иностранных языках. Его, наверное, устроило бы какое-нибудь эсперанто из математических формул, но, к сожалению, на таком языке невозможно сказать: «Добрый вечер» или «Возьмите еще один бутерброд».

Утром я увидела Разума в холле. Он все еще был в смокинге, много курил, но выглядел трезвым и вел себя вполне спокойно. После бессонных ночей он бывал еще рассудительнее обычного.

— Где же Карел? — хмуро осведомился он.

Я сказала, что Карел не приедет.

— Хорош! А еще называется друг! И ты не могла позвонить и сказать мне об этом? Что ж теперь? Вызывать скорую помощь к своему сотруднику, что ли? Знаешь, как это неприятно после всяческих историй о помешавшихся ученых! Ну и конфуз! Пойдут разговоры, это будет сенсация побольше, чем мое открытие. Уж я знаю людей, они любят посудачить о помешавшемся ученом.

С людьми он познакомился, видимо, за дни своего триумфа, потому что раньше не разговаривал даже с прислугой.

— Карел считает, что Пресл не помешанный.